Волчонок

      В комнате клубились солнечные лучи. Залитое мягким солнцем помещение ощущалось уютным гнездом, наполненным нежнейшим пухом.       Только умирающий призрак былого величия блеклым пятном серел на пуховых простынях.       — Сынок, — слабо вытолкнули сухие губы, — подойди, пожалуйста.       Он чувствует себя маленьким, нет, крошечным. Кровать, словно крейсер в огромном океане света. Только тонкая, как ветвь, рука отчаянно тянется в слепом желании коснуться.       — Сынок… — его голос срывается, крошится, в нём чувствуется солёная горечь, — прошу…       С рук текут сверкающие серебром капли. Смешавшись с кровью, напоминают алмазы, соскальзывающие с атласа. Светлые простыни буреют, голова тонет в подушке.       Он всё зовёт его. Шёпот режет уши. Рейх отчаянно закрывается, жмурясь. Он не хочет, не может видеть отца таким!       — Сын… о… о…       Шлепок по спине вырывает из сна. Чужая комната дрожит и вертится или это его голова идёт кругом?       — Вставай, — холодный и беспристрастный голос, как ушат воды.       Рейх оглядывается: за окном помигивает фонарь в сумраке.       — Который час? — голос хрипит, руки едва поднимаются, чтобы потереть глаза.       — Самое время вставать, — Алексей пристукнул тростью. — Належебочился, хватит с тебя.       Немец пытается подобрать слова против, но те ускользают, путаются в зубах и ныряют в глотку. К чёрту. Надо так надо.       Умывшись, Рейх кое-как очнулся от дурного наваждения. Но сердце всё равно поскуливало, воспоминания об отце обкладывали орган инеем и крошащейся горечью.       Он знал папу здоровым, сильным. Но в памяти навечно застыл образ умирающего призрака.       Алексей сверил его хмурым взглядом, недовольно цокнув:       — Медленный, как бурлак, — выдохнул и добавил: — Иван уехал по делам своим, до позднего вечера не явится. Я на работу до шести. А ты, чтобы без дела не шатался, дам тебе задания.       «В задницу себе дела затолкай», — дерзко ответил у себя в голове Рейх, но в реальности послушно кивнул. Алексей обвёл рукой пространство:       — Полы везде помыть. Не халтурь; найду, где плохо помыто, — накажу. Пошли на кухню, — на кухне он кивнул на пузатый холщовый мешок. — Картошку к моему приходу почистить, не весь мешок, глаза такие не делай, кастрюля вот эта, в цветочек, чтобы полная была. Пока с тебя хватит для начала. Но учти! — тонкий палец угрожающе качнулся. — Не сделаешь на совесть — накажу.       — Я и первый раз прекрасно услышал.       — Услышать и услышать — разное, — Алексей направился в коридор, прихватив с тумбы увесистую сумку. — Я тебя предупредил. Из дома ни ногой, никому не открывай, у Ивана свои ключи.       — Хорошо, — немец мурлыкнул. — До вечера, дядюшка.       Алексей замер, держа дверь на выход. Резко подошёл к нему и схватил одной рукой за грудки, подтянув к себе. Рейху пришлось встать на цыпочки, вцепившись в острые костяшки чужой руки.       — Слушай сюда, щенок, — прошипел тот. — Будешь много себе позволять, я тебе жизнь в Ад превращу. Усёк?       — Иван тебе не даст.       — Ты ещё не понял? — Алексей хмыкнул и отпустил его. — Ему насрать на тебя.       Рейх сощурился, решив, что спор бесполезен. У этого ворчливого старпёра был свой взгляд на мир, и пытаться в чём-то переубедить — только своё время тратить. Не то чтобы у немца было куда его девать, но всё же.       Дождавшись, когда дверь закроется, он огляделся: полы и правда были грязными. Светлый линолеум местами темнел, налёт пыли хорошо виднелся в жёлтом свете люстры. Комнаты были небольшие, но плотно заставленные мебелью. С одной стороны, дел не так много, с другой — Рейху абсолютно не хотелось этим заниматься. Ещё и усталость дала о себе знать: он совершенно не выспался. Собранный диван выглядел более мягким и удобным, чем тот ужас, на котором приходилось ночевать.       Усевшись, немец завалился на бок, уложив голову на пуховую подушку. Пара часов сна не помешает. До шести вечера явно было полно времени, всё успеет. С такой мыслью он задремал, свернувшись калачиком.

***

      Очнулся он, когда свет солнца залил комнату ярким водопадом. Проморгавшись, Рейх сел вертикально. Чувствовал себя намного лучше. Смахнув влажность у рта, сонно глянул на часы на стене: время показывало три часа дня. Пора было браться за работу.       Рейх потратил много времени на поиски, чем мыть полы. К его неудовольствию, первая, которая попалась, была и единственной: старая, мокрая и одновременно липкая вонючая тряпка вызвала рвотный позыв. Переборов себя, он как следует замочил её под водой, не жалея жёсткого и такого же неприятно пахучего мыла. Добившись хотя бы более светло-грязного оттенка, взялся за ведро. Закатав рукава, решил начать с кухни.       Линолеум, покрытый пятнами жира, занял у него больше часа времени. Оттирать каждое простой едва тёплой водой с едва пенящимся мылом было настоящим кошмаром. В какой-то момент руки начало сводить от слишком усиленных однотипных движений. Но, выпрямившись и осмотрев свои труды, Рейх возгордился: этот пол явно никогда не был таким зеркально чистым. Но тут же расстроенно вздохнул: это только одна маленькая комната.       Вымыв пол в своей комнате уже без такого энтузиазма, нерешительно замер у соседней спальни. Нужно ли ему заходить в комнату Алексея? Тот явно имел в виду всю квартиру. Значит, Рейху точно не влетит, если зайдёт сюда и быстро сделает дело. Открыв дверь, немец с завистью взглянул на двухспальную кровать с массивной деревянной спинкой. Окна были такими же узкими и небольшими, как в других комнатах, в целом убранство не особо отличалось от второй спальни. Только вместо громоздкой шкафной конструкции стоял большой дубовый шкаф у стены. И всё. Ни картин, ни каких-то мелочей. Разве что напольное зеркало в полный рост.       Рейх осмотрелся, взгляд зацепился за прикроватную тумбочку: несколько книг и фоторамка. На фотографии Алексей приобнимал какую-то женщину. На голове с густыми тёмными кудрями красовалась белоснежная косынка, на фартуке темнел крест. Медсестра, значит. Пара выглядела умиротворённо и по-тихому счастливо.       Неужели та самая Катя, о которой говорил Иван? Девушка выглядела очень красивой, как она могла спутаться с таким мерзким человеком? Форма, определённо форма.       Фыркнув, Рейх принялся за работу.       Время неумолимо близилось к шести.       Когда входная дверь открылась, немец только заканчивал с гостиной.       — Так, так, — Алексей, на удивление, хорошо обтёр подошву замызганных кирзачей, прежде чем зайти. — Вижу, делом занят. Хорошо, я ожидал, что тут конь не валялся.       Немец пропустил колкость мимо ушей, продолжая оттирать какое-то странное пятно в углу. Грязь упорно не сдавалась под натиском, всё так же издевательски тёмно поблёскивая. Гудрон, что ли? Или чернила. Продолжая работу, Рейх не заметил, как Алексей с видом интенданта важно обошёл каждую комнату. Заглянув на кухню, бросил:       — Иди сюда!       Тут Рейх понял, что попал.       Про картошку он напрочь забыл.       — Кажется, я просил почистить картошку к моему приходу, — Алексей, уперевшись на трость руками, наклонился к лицу немца. — Было такое?       — Я не успел, — честно ответил тот, ни капли не стыдясь.       — У тебя было больше дня на это, — он покачал головой, бросив взгляд на гостиную. — Даже отсюда вижу, что пол ванной плохо помыт.       — Я не виноват, что тут настолько грязно! — вскипел Рейх, сжав кулаки.       — Это не оправдание, — Алексей хмыкнул. — Я тебя предупреждал? Предупреждал. Что же для такого маленького безрукого-то придумать…       — Я сделал то, что ты просил! — гнул своё юноша.       — Нет. Условия было два, даже шестилетка бы с этим управился. А ты заленился.       — Неправда!       — Не перечь мне, — трость упёрлась в острый подбородок. — Хуже будет. Это я ещё не проверял, как ты полы в комнатах помыл. Что же, на первый раз буду снисходительнее к тебе. Хотя говаривали, что немцы отличаются педантичностью, видать, байки?       Рейх чувствовал, как нутро жгло от обиды. Он же старался! Этот дома явно палец о палец не ударит, всё хоть травой прорастёт! Решил заложника ситуации использовать как слугу какую-то.       — Бери ведро и тряпку, — Алексей начал закатывать рукава. — Вымоешь лестницу в подъезде.       Немец ошарашенно выпрямился. Ту пыльную, замызганную бетонную лестницу?!       — Не буду!       — Будешь! — мужчина схватил его за шею, подтянув к себе. — Вякнешь ещё что-то против, заставлю ещё и дорожку к дому мыть. Хочешь? Думаешь, упрёшься лбом, и я от тебя отстану? Нет. Знаешь, как будет? Возьму тебя завтра за ручку и поведу на работу. И лично покажу твоё мерзкое немецкое лицо каждой вдове, матери, которая не дождалась сына с фронта. И перед каждой будешь свою позицию гнуть, смотря в глаза людей, которые потеряли несколько лет своей жизни. Готов к такому?       Рейх молча смотрел в его глаза. Холодные, как ледники. Не врал, сделает же. Придётся это проглотить.       — Советую управиться за час, — Алексей хлопнул его по плечу. — Иначе без ужина останешься. Понял?       Юноша развернулся, схватив ведро с пола. Сдались ему эти помои! Пускай желудок с голода к спине прилип, перетерпит. Одно радовало: хоть от компании этой злой швабры избавится ещё на какое-то время.

***

      Рейх заканчивал протирать площадку второго этажа, когда внизу послышались шаги. Прошипев сквозь зубы, он продолжил оттирать след чьего-то ботинка со ступеньки.       — Рейх? — Иван удивлённо замер, держа в руке небольшой свёрток. — Ты чего тут делаешь?       — Сам не видишь? — Рейх яростно отжал уже попахивающую тряпку. — Полы мою.       — Зачем? — СССР глупо продолжал смотреть, как на собаку, вставшую на задние лапы с ничего.       — Алексей заставил, — немец шлёпнул тряпкой по ступеньке. — Наказал.       Иван моргнул. Затем, нахмурившись, яростно распахнул дверь.       — Лёша! — затем крикнул уже через плечо: — Бросай это дело!       Рейх протёр ступень, решая внутри: а стоит ли? С одной стороны, у Ивана больше прав им командовать. Папаша, как ни крути. С другой — жить-то ему с Алексеем. Непослушание могло сильно испортить жизнь.       Плюнув, юноша кинул тряпку в ведро и поспешил в дом. Руки ужасно болели, как и колени. Чистить авгиевы конюшни по самодурству инвалида было выше его сил.       — Лёша, твою мать, тебе вообще хоть что-то доверять можно?!       Рейх довольно ухмыльнулся, смывая пену с ладоней. Этот скандал он обязан послушать для своего удовлетворения.       — Что? — голос Алексея в этот раз в противовес был спокойным и холодным. — Это воспитание, братец. Я ему велел дела по дому сделать, он схалтурил. Должен понести наказание.       — Что соседи подумают?! — яростный хлопок по столу. — Три этажа лестницы! Ты ему спину угробишь, руки! Да кто так делает вообще?!       — Мне стоило его выпороть? Велика задница для моих коленей, знаешь ли.       — Солдафон несчастный! — Иван, кажется, завёлся не на шутку. — Нормальные люди речью пользуются, а не таким варварством!       — Слушай сюда, братец, — голос Лёши приобретал стальные нотки. — Ты этого щенка на меня скидываешь. Ты уедешь, а мне с ним жилплощадь делить. Не будет делать, как велено, — на улицу отправлю. Так он на ус намотает правила этого дома.       — Посмеешь его выставить — из квартиры выпишу!       — Вот как заговорил? Я понял. Сам разбирайся тогда, а я к Катюхе. Домой не жди, завтра тоже.       — Лёша, не начинай.       — Ты начал. Не я.       Рейх через щель двери ванной увидел, как Алексей направился в коридор. Славно. День стал явно лучше. Ещё и завтра эту морду не увидит! Сон явно будет крепче.       Немец зашёл на кухню. Иван сидел, сгорбившись над столом. Он выглядел таким уставшим, словно у него мотор заглох. В груди Рейха что-то шелохнулось; отвернувшись, он как бы невзначай бросил:       — Не так тяжело было лестницу мыть.       — Тётя Маня её часто моет, — вяло пробурчал Союз. — Господи, да за что мне это?!       Юноша пожал плечами, взглянув на плиту: картошка на сковородке выглядела вполне аппетитно. Ароматный дымок, как живой, манил прям так с вилкой в неё залезть.       — Накладывай, голодный, небось, — словно услышав тайное секундное желание, произнёс Иван. — Этот изверг же не догадался тебе обед оставить!       Рейх промолчал. Так же молча наполнив тарелки, поставил одну перед Союзом. Придвинув поближе, уже надеялся в тишине поесть, но у Советов явно открылось желание поговорить:       — Что он тебя попросил?       — Полы вымыть и картошку почистить, — немец жадно жевал солёные кусочки. Вкусно, очень, хоть мясом там только пахло. — Я не успел почистить, и вот.       — Ясно, — Иван покачал головой. — Так и знал! Вот же он… он! Рейх, прости, пожалуйста.       — Ничего, — юноша усиленно жевал, пытаясь растянуть скудное удовольствие.       — Понимаешь, — он обречённо взмахнул рукой, — я думал тебя всего на пару недель оставить, не больше! Но сегодня позвонил домой… мне придётся оставить тебя на всё лето.       Еда тут же потеряла вкус. Всё лето с этим. Здорово. Замечательно. Кажется, рядом с мылом лежала бечёвка, на ней вполне удобно повеситься.       — Я буду приезжать! — Советы осторожно коснулся его плеча. — И с Лёшей поговорю серьёзно.       — Ты ему не указ, — Рейх дёрнул плечом. — Это я за три дня прекрасно рассмотрел.       — Рейх, — Иван вздохнул, — характер у него тяжёлый, да.       — Дерьмовый.       — Рейх! — Советы осуждающе взглянул в его лицо. — Он не такой плохой. Просто с травмой у него так характер испортился. Ему тяжело ходить, он чувствует себя неполноценным.       — Оправданно.       — Да боже… — Иван спрятал лицо в ладони. — Нашла коса на камень. Можешь всё же постараться? Знаю, прошу много, но я обещаю, — он мягко сжал свободную ладонь юноши. — Когда всё закончится, ты получишь только лучшее. Просто потерпеть его немного можешь?       Может. Только сдалось ему это «лучшее», когда в противовес надо было терпеть главного мудака в мире.       — Лучше бы ты меня пристрелил, — резюмировал немец.       — Что ты такое говоришь! — Союз устало вздохнул. — Обещаю, дальше легче будет. Просто постарайся его не злить.       Рейх кивнул. Проще кошку гавкать научить, чем угодить Алексею. Конечно, он постарается. Умный всё же. Чему-то у чиновников он научился, глядя со стороны. Как врать и подстраиваться, всё же оставаясь при своём.

***

      Иван привёз ему одежду. Пару рубашек, брюки и шорты, не считая нижнего белья и носков. Одежда местами всё равно была не по фигуре, но лучше, чем та, которую нужно закатывать и подвязывать. Ещё книжки притащил: «Горе от ума» какого-то русского писателя и «Книга джунглей» Киплинга. Мол, чтобы было чем себя занять. Первая, с серой обложкой, совершенно не привлекала немца, а вторую он читал в детстве.       Матушка любила эту книгу и часто вечером, при свете свечей, любила зачитывать маленькому неугомонному чаду истории о жарких тропиках и мире животных, так похожем на мир людей. Отец часто подсаживался с другой стороны кровати и мог даже задремать, привалившись.       Тогда Рейху казалось, что их жизнь всегда будет такой. Полной маленьких семейных радостей, тепла и ласковой улыбки матери. Но война всё решила. Отец заболел, мать, не в силах смотреть, как он умирает на её глазах, собрала свои оставшиеся драгоценности и сбежала в Швейцарию.       Ни письма, ни хотя бы «Прощай, сынок».       Рейх не злился и не держал обиды на неё. Сам бы так сбежал, бросив всё, что тяготит. Пускай хоть кто-то из них счастлив и свободен.       Уложив голову на подлокотник, юноша открыл первую страницу книги: «Было семь часов знойного вечера в Сионийских горах, когда Отец Волк проснулся после дневного отдыха…»       Он читал до самого рассвета. Порой ему казалось, что вместо света люстры мягко пляшет огонёк в газовой лампе, а плечо пригревало не колючее одеяло, а ласковая рука.       Поняв, что пора хоть немного поспать, Рейх отложил книгу. В душе стало немного спокойнее. Союз неосознанно принёс ему действительно стоящую вещь, которая скрасит жизнь в этой квартирке.       Выглянув в окно, прежде чем зашторить, немец увидел фигуру на скамейке. Сгорбленная, со спутанными тёмными волосами: Алексей. Обещал до послезавтра не появляться, но вот сидит, как ворон на могиле. Задумавшись, Рейх отстранился от окна.       На улице было прохладно. Туман шёлковым платком струился вокруг парковых деревьев. Полосатый кот, деловито перебирая лапами, семенил по ведомым только себе кошачьим делам. Рейх подошёл к скамейке.       — Тебе вроде ясно дали понять, что нельзя уходить из квартиры без спроса, — хмуро буркнул Алексей, отпив прозрачную жидкость из бутылки.       — Что, возлюбленная выдворила? — немец презрительно оскалился.       Мужчина даже хмурым взглядом его не удостоил. Держа в руках бутылку, куда-то всматривался. Вид у него был крайне отстранённый и хмурной. Значит, что-то не поделили или просто свой характер показал. Кто знает, что там у этой парочки происходит.       — Иван сказал, что я здесь на всё лето, — юноша качнулся на мысках. — Ужасно, не правда ли?       Алексей сделал большой глоток, так выразив своё мнение об этом.       — Ты сам сказал, — Рейх спрятал руки за спиной, — меня не обидишь.       — Я и пальцем тебя не тронул, — наконец обратил на него взгляд. — Сам же понимаешь, что я был прав.       — Предположим, — юноша кивнул. — Но в наших с тобой интересах, чтобы Иван поменьше лез. Верно?       — Верно, — Алексей выпрямился, заинтересованно смотря в его лицо. — Что, предлагаешь тебе филонить, пока я на заводе спину гну?       — Нет, — Рейх уселся рядом с ним. — Считай меня кем угодно, но за просто так есть и спать тоже не желаю. У меня есть гордость. Но я тебе не юнкер или кто там у вас в армии, чтобы чуть что — сразу наказывать.       — Ты оплошал.       — Больше не повторится, — он зевнул. — Слушай, давай перед отъездом Ивана сделаем вид, что поладили?       Мужчина сверлил его взглядом, пытаясь на бледной коже найти следы тайных знаков, в чём подвох.       Подвоха не было. Но были условия:       — Я хочу немного свободы. Хотя бы право выходить из квартиры, когда тебя нет.       — Ага, — Алексей фыркнул в усы. — Потеряешься где, потом мне как объясняться?       — Мне не семь лет, чтобы теряться на ровном месте. Далеко отходить не буду, да и номер дома я запомнил. Улицу Бутырки как-то запомню.       — Тут таких улиц три.       — Вот это самомнение было у человека! — Рейх искренне удивился.       — Ага, это ты ещё в Ленинграде не был. Хотя стоило бы, посмотрел бы, как самый красивый город ваши разворотили.       — Мы, кажется, пытаемся поладить.       — Ты ведь даже не пытаешься понять, что такого сделал, — Алексей сдёрнул рукав синего халата. На коже виднелись ровные алые полосы. — Знаешь, сколько амфоры из меня выкачали за эти годы?       — Из тебя? — Рейх рассматривал линии. У него такие же ещё виднелись на сгибах локтей, тут, видимо, брали амфору как дикари. — У тебя она есть? Ты же никто.       Алексей сдёрнул рукав обратно. Подхватив трость, бросил:       — Да, никто. Повезло просто, мать его. А теперь вставай и домой.       — Так что насчёт моего предложения? — Рейх поднялся следом.       Мужчина поднял взгляд к небу. В сером небе гнездились тяжёлые тучи. День обещал быть дождливым.       — Хорошо, — Алексей протянул ладонь. — Обещаешь меня слушаться — и будет тебе возможность выходить из квартиры. Если правда думаешь, что я буду меньше требовать…       — Я же сказал, больше не повторится, — Рейх, подавив брезгливость, сжал сухую ладонь. — Хочу, чтобы всё прошло гладко и я побыстрее уехал из этой страны.       — Быстро даже кошки не рожают, — он хмыкнул. — Учти уж.       — Время летит быстро.       — Да, — Алексей выкинул бутылку в бак, — когда молодой.       Рейх закатил глаза. Что за старая кляча? Ничего, с холодной головой и подвешенным языком он быстро на него управу найдёт.       Да и обещание выходить из этой клетки его прельщало. А там, глядишь, на свежем воздухе, какая-нибудь дельная мысль появится.       Итак, на дворе был май.       Оставалось три месяца до переезда в Москву.