Волчонок

      Время шло.       Иван часто уезжал по своим делам, даже в выходные дни. Рейх краем уха услышал, что тот работал, как дипломат, поэтому ему приходилось часто уезжать в Москву. Алексей сдержал слово и особо не доставал немца, но и не жалел. Помимо уборки Рейху приходилось кипятить бельё, стирать, гладить, общипывать и разделывать мёртвую курицу и много всего подобного. Рейх не мог назвать себя аристократом и до этого: оставшись наедине с больным отцом, он был вынужден многое делать самостоятельно. Но тут дел каждый день будто только прибавлялось. Поэтому немец не мог воспользоваться своей просьбой о прогулках, хоть и Алексей вручил ему ключи от квартиры (естественно, с угрозой, что если он их потеряет, будет наказан).       Но вот настал день, когда Иван их покинул. Вечером, собрав «семью» за тортом, который тащил из московской кондитерской (бедное, но безумно вкусное медово-бисквитное творение), взял с них слово, что они не поубивают друг друга. Алексей сквозь зубы дал обещание, Рейх нейтрально пожал плечами, мол, это как пойдёт. Перед отъездом Иван долго говорил Рейху, что будет приезжать, как только появится возможность, и обещал присылать деньги «на содержание». Немец в нём не сомневался, но легче оттого не становилось.       Май кончался, близился июнь.       Рейх проснулся утром, с удивлением отметив, что за окном светило солнце и галдели во все маленькие глотки воробьи на подъездных дорожках. Обычно Алексей поднимал его засветло. Чувствуя подвох, немец поспешил встать с кровати.       Наспех умывшись, он заглянул на кухню: рядом с тарелкой, на которой остывал завтрак, лежал клетчатый лист. «Я сегодня не приду домой, запри дверь на ночь. Суп на обед и ужин в холодильнике, как дожрёшь — кастрюлю вымоешь». Рейх повертел листок в руках. Всё. Никаких указаний перебрать гречку или стереть пыль под двухметровым потолком.       Подозрительно.       Пожав плечами, немец решил: помоет полы и ототрёт плиту. И наконец-то сходит на улицу подышать свежим воздухом.       Дела заняли у него не больше двух часов. Приведя себя в порядок, он неторопливо вышел из подъезда. Солнце пригрело лицо, свежий ветер потрепал отросшие пряди. Глубоко вдохнув воздух, Рейх понял: ему совершенно нечем было заняться здесь.       На лавочке сидели девушки, покачивая коляски, в песочнице деловито строили куличики тощие малыши. По аллее прошёл старичок, ведя на поводке такую же седую дворняжку. Ровесников или хоть кого-то подходящего немец не наблюдал. Не то чтобы он горел желанием с кем-то подружиться, но от книжек и сидения в четырёх стенах его воротило. Вздохнув, он решил просто прогуляться вокруг дома.       Сделав пару кругов, Рейх уселся на качели. Площадка опустела, только воробьи весело прыгали в ветках какого-то кустарника, зеленевшего вдоль дорожек. Покачиваясь, он запрокинул голову: белые облака складывались в причудливые картинки. Вон то большое и вытянутое напоминало кита, рядом поменьше напоминало голову кролика. Рассматривая небесные картинки, он не сразу расслышал звук, выбивавшийся из умиротворения двора.       Кто-то жалобно, истошно орал.       Оглядевшись, немец сначала подумал на младенцев в колясках. Но молодые мамы давно ушли, а звук явно шёл не из открытых окон. Соскочив со скрипучей деревянной сидушки, Рейх решил отыскать источник.       Загадка разрешилась довольно быстро: на ветке паркового дерева сидел жирный полосатый кот. Судя по всему, бедняга не рассчитал свои силы и теперь не мог спуститься.       — Шпротинка! — откуда-то выскочила запыхавшаяся женщина. — Вот дурёха! Ты как туда забралась-то?!       Немец подумал, что забраться-то — дело лёгкое. А вот спуститься с такими откормленными бочками — та ещё задача.       — Ой, — женщина обратила внимание на Рейха. — Ты Ромка? Из соседней квартиры?       Рейх кивнул, еле сдерживаясь, чтобы не скривить лицо. Такое дурацкое и издевательское имя ему предложил Алексей. Мудак.       Женщина была той самой «тётей Маней», немец пару раз видел её, когда Алексей уходил на работу. Это было лучшей частью дня юноши: женщина так хорошо и ловко словесно унижала противного «дядю», как бальзам на душу. Тот-то не отвечал: видимо, офицерское воспитание не позволяло грубить женщине.       — Ромка, хороший мой, — она спешно стёрла пухлой рукой пот со лба, — сможешь достать дурёху эту? Она сама никак не спустится!       В детстве немец часто лазил по деревьям. В принципе, ему по силам такое. Решив, что с него не убудет (да и жалостливый вой глупой кошки сложно было игнорировать), Рейх скинул куртку и закатал рукава.       Залез он не с первого и не со второго раза. Сук, за который можно было ухватиться, располагался высоко; пришлось попотеть, чтобы залезть. Но дальше дело пошло ловче: он легко забрался на высоту. Кошка недоверчиво оглянулась на него через плотные бочка, трусливо поджав хвост.       — Митц-митц, — Рейх протянул руку. — Иди сюда, я тебя не обижу.       Та недоверчиво скосила ухо. Он вновь её приманил. Когда казалось, что придётся ещё и на ветку заползать, кошка, видимо, сообразила. Аккуратно переставляя лапки, она трусливо подползла к нему. Немец умилённо улыбнулся, обхватив покрепче тучное тельце. Осталось теперь только спуститься.       — Господи! — тётя Маня благодарно приняла в руки спасённую. — Золотце моё, спасибо тебе!       Рейх смущённо потупил взгляд, неловко перетаптываясь на месте.       — Ты один, что ли, сегодня? — женщина спустила Шпротинку на землю.       — Дядя Лёша на работе, а, — немцу понадобилась вся сила воли и самообладания, чтобы сказать это, — папа уехал в Москву.       — Вот оно как, — женщина сочувствующе покачала головой. — Ну, пошли ко мне. Я в благодарность тебя пирожками с чаем угощу!       — Да что Вы, — Рейх выставил ладони, — не стоит.       — Пошли-пошли, этот-то тебя, поди, одними помоями кормит, сам как свинья же живёт!       Пришлось согласиться. Сложно отказывать человеку, который разделяет его чувства к Алексею.

***

      В квартире у тёти Мани было в разы уютнее. Всё было таким мягким, светлым и ажурным. А главное — чистым. Женщина усадила его за круглый стол, сама ушла хлопотать на кухне. Рейх осмотрелся: на стене были фотографии в рамочках и вырезки из газет. Одна крупная овальная фотография возвышалась на чёрном лакированном пианино. С трудом, но в черноволосой красавице в роскошном бархатном платье немец признал хозяйку дома.       — Вот, мой хороший, — женщина поставила перед ним тарелку с румяными пирожками. — Кушай, не стесняйся. Сейчас чаю сделаю.       — А это Вы на фотографии? — решил завести диалог Рейх.       Ему всё равно было скучно. А так, за беседой, может, и день на пару часов короче станет.       — Да, — она гордо упёрлась руками в пышные бока. — Это фото с тех времён, когда я выступала в Михайловском! Я считалась лучшей солисткой, только мне доверили арию Царицы Ночи! Сам император Николай, царствие ему небесное, называл меня гордостью Петербургской оперы.       Немец ей верил: голос у неё и правда был очень звучный.       — А потом пришла эта погань красная, — тётя Маня горестно вздохнула, ставя перед юношей фарфоровую чашку с ароматным чаем, — и кончились мои оперетты. Я была близка к монархии, а те только доярок и простушек уважали. Никакой культуры!       — Как же так?       — Вот так, мой золотой, — она уселась напротив, стянув с головы платок и обмахнувшись им. — Так из именитой певицы, на концерты которой собирались люди в лучших оперных залах Германии, Австрии и Венгрии, опустили меня до обыкновенной ткачки. Мужа раскулачили, у меня всё честно нажитое отобрали.       — Звучит ужасно, — Рейх отхлебнул чаю, нерешительно взяв один пирожок с тарелки.       Нежное картофельное пюре, смешанное с луком, в мягчайшем тесте. Вкусно. Он и правда питался какой-то сомнительной едой. То пересоленной, то переваренной. От супов его воротило, особенно на говяжьих костях. Макароны с тушёнкой тоже вызывали больше рвотные позывы, как и перловая крупа, которую переварить та ещё мука: мерзость тяжёлым камнем на весь день в желудок скатывалась. Одна картошка жареная радовала, но Алексей, словно издеваясь, больше её не готовил.       — А почему вы с дядей Лёшей так не ладите? — решил утолить своё любопытство юноша.       Не то чтобы он сомневался в дурном характере Алексея, но уж очень интересны были первопричины.       — Так как же! — она взмахнула пухлой ладонью. — От него вся эта гниль пошла! Они с братом, кого хотят, пусть дурят, но не меня! Я-то его морду с детства наблюдала, уж знаю, что он — истинный Советский Союз! Тем более сынок мой старший, Димка, с ним тогда и спутался. Ввязался в эту разбойническую шайку, только сейчас вместо сытой миски в Колыме лес валит. Туда ему и место.       Рейх удивился: как так с родным ребёнком можно? Он понятия не имел, что такое «Калыма», но звучало угрожающе. Видимо, этот Дмитрий сильно мать огорчил своим поступком.       Всё равно как-то не вязалось. Алексей — и истинное политическое воплощение? Да разве он бы тогда на заводе работал? И был таким хромым? Нет, тётя Маня явно что-то путала. Но он решил не спорить: нечего отношения портить, когда так вкусно кормят. Вдруг в дальнейшем ещё перепадёт?       Рейх пробыл у тёти Мани до позднего вечера. Женщина рассказывала ему о своём прошлом, прошивая занавески на шумной машинке. Шпротинка, признав в немце спасителя, не слезала с его колен, усиленно мурлыча и свернувшись уютным клубком.       Немец многое узнал об Иване и Алексее: первый был любимым ребёнком в семье, а вот второго долгое время прятали от любопытных глаз. Тётя Маня, сославшись на то, что она не тётка базарная, чтобы слухи распространять, сказала, что не ведает, почему так повелось. Но предположила, что мать братьев в одной из политических поездок Лёшу нагуляла. Оттого родной отец его не любил, да и не походил он ни на кого из многовековой родословной. Звучало логично, поэтому Рейх ещё больше утвердил для себя, что Алексей никак не может быть истинным воплощением. «Бастарды» не могли влиять на веру народа, это был общий факт, закреплённый вековой историей. С другой стороны, это объясняло, почему двое детей, раз старший неродной.       — Ой, Ромка! — женщина глянула на увесистые часы на стене. — Времени-то сколько! Заболтала я тебя, молодого.       — Что вы, мне приятно было Вас послушать, — Рейх осторожно снял кошку с колен, уложив её на освободившееся место.       — Какой ты хороший! Вот если тебя этот обижать будет, только скажи! Я ему быстро шею намылю.       — Спасибо, — немец искренне улыбнулся ей. — Он меня не обижает, не переживайте.       — Вот, возьми! — она всучила ему едва опустевшую тарелку. — Только сам скушай, этому ни крошки не давай! Обойдётся паразит!       Рейх рассмеялся. Чудо, какая приятная женщина.

***

      Ночью немец проснулся от шума в прихожей. Голос Алексея он сразу даже спросонья признал. А вот второй явно был женским.       — Котюня, — плаксиво пролепетала барышня, — сил нет, на руки возьми!       — Дурная, что ли? — Алексей засмеялся. — Куда мне? В коридоре тут и ляжем. И не шуми, малого разбудишь.       — Противный ты какой!        Рейх осторожно выглянул через щёлку. Девушка явно была не с фотокарточки: у гостьи были прямые белёсые волосы, которые торчали во все стороны из неаккуратной косы. Глаза густо подведённые, и вместо здоровой женской полноты она выглядела так, как вобла пересушенная. Но Алексей смотрел на неё, как на сказочную нимфу. Таким счастливым и довольным выглядел, что Рейху очень захотелось ему всё удовольствие испортить. Но лишь продолжил наблюдать.       Они целовались. Выглядело это так неправильно, пошло. Но немец никогда не был в отношениях, им овладело любопытство. Губы великовозрастных любовников не размыкались, они шумно дышали носом. Широкая ладонь Алексея задрала лёгкий подол хлопкового платья. Пальцы крепко сжали бледную кожу, натянув до красноты.       — Лёша! — пискнула девушка и тут же захихикала.       Рейх ощутил странное жжение в груди. В глазах закололо, но взгляд упорно цеплялся за крепкие руки. Он так властно и крепко хватался за костистое женское тело, как лев, вцепившийся в тушу антилопы.       В этот момент не казался таким немощным и обозлившимся инвалидом.       — Пошли в спальню, только тихо, — произнёс Алексей в губы, на которых смазалась помада.       Девушка повисла на нём, почти волочась до спальни. Дверь закрылась, и дом погрузился в тишину.       Рейх ещё стоял, напряжённо вслушиваясь. Наконец, оторвавшись от двери, медленно осел на жёсткую постель.       Мысли роились, упорно складываясь в отвратительную похабщину. О сексе Рейх знал только по историям пьяных чинов и что-то когда-то в книжках увидал. К этому делу он интереса не испытывал, хотя по возрасту пора было бы.       Но сейчас ему стало любопытно. На секунду в голове возникла картинка, как тонкие ноги оказываются на широких плечах, грубая ладонь сжимает обнажённую плоскую грудь…       Рейх яростно замотал головой, краснея от собственных мыслей. Совсем головой поехал? Да как вообще можно целовать эти проспиртованные губы! И ложиться в одну постель с таким! Отвратительно. Наверное, Иван был прав: эта «Катюша» пользовалась Алексеем. А тот и рад. Только ей какая выгода? Вряд ли тот имел солидное приданое, квартира так и вообще поделена пополам с братом. Опять ничего не складывалось.       Немец спал тревожно, ему во сне постоянно норовила проскользнуть дурная грёза. Наутро он очнулся разбитым, словно всю ночь лестницу отмывал и подъездную дорожку.       Рейх с удивлением на кухне обнаружил ночную гостью: та вальяжно расселась на табуретке, поправляя марафет, вертя карманное зеркальце в руках.       — О, привет, — она обнажила неровную улыбку. — Ромка, да? Лёша про тебя рассказывал. Мы тебя ночью не разбудили?       — Здравствуйте, — немец невольно сверил её критичным взглядом. — А вы ночью пришли? Не слышал.       — Вот и славно! Меня Катей звать, — она деловито протянула ладонь.       Рейх едва сдержался, чтобы не закатить глаза, но воспитание есть воспитание. Он аккуратно пожал её ладонь, учтиво чуть склонив голову:       — Приятно познакомиться.       — Какой воспитанный! — девушка хихикнула в ладонь. — И не усмотришь в вас родственников! Да, котюнь?       Юноша обернулся: Алексей кивнул, протирая полотенцем своим волосы. И этот дома. День становился всё хуже. Рейх ненадолго засмотрелся на широкую грудь: майку поленился надеть. Благо хоть штаны натянул, и на том спасибо. Но где он такие мышцы при своём образе жизни заимел?       — Давай чай пей, — он кивнул на её кружку. — И дуй домой, пока твоя мать опять визг на всю Рязань не подняла.       — Какой ты! У Ромки бы манерам поучился.       Рейх и Алексей переглянулись. Оба бессловесно пожелали друг другу долгих и счастливых лет жизни.

***

      Когда девушка упорхала из квартиры, немец не удержался от комментария:       — Вкусы у тебя.       — Не твоё дело, что там и как там у меня, — Алексей водрузил чугунную сковородку на плиту. — Плиту, смотрю, помыл вчера? Молодец, не такой уж бестолковый.       Немец молча это проглотил. Сдалась ему такая похвала. Он больше для себя это сделал: жирные пятная на белой поверхности резали взгляд.       — Я вчера с тётей Маней беседовал, — Рейх уселся, закинув ногу на ногу. — Много интересного узнал.       — Ага, рассказывала, небось, что она прима была? — Алексея, кажется, никак не насторожило, что «племяшка» с его врагом общался. — Второсортная певичка, только что муж у неё директор был, то её голосню и двигало.       — Так она сказала, что вы с Иваном людей дурите, — немец внимательно наблюдал за его лицом. — Мол, ты — Советский Союз.       Ни одна морщинка не заострилась на лице Лёши. Только уголок губы нервно дёрнулся.       — Ты побольше сплетен слушай, — он шваркнул лопаткой по поверхности. — В верхушке не дураки сидят.       — Значит, наврала?       — Напридумывала. Эта байка с гражданской ходит.       — У каждой сплетни есть исток.       Алексей шумно выдохнул, уперевшись руками в столешницу.       — Слушай, — он обернулся, зло сведя брови к переносице, — я не Советский Союз и никогда им не был. Всё.       — Тогда откуда амфора?       — От верблюда, — Алексей громко поставил тарелку на стол. — Жри давай и не доставай меня глупостями. И с этой полоумной меньше дел имей, не хочу свою еду на мышьяк потом проверять.       — Она сказала, что ты её сына втянул в политическое что-то. Я не понял, что, но с революцией связано.       — Диму? — Алексей вдруг отвёл взгляд, но Рейх успел увидеть смущение, сверкнувшее в зрачках. — А… да мы служили вместе. Никуда я его не втягивал, сам дошёл. Время такое было… всех всё достало.       — Так, — немец разорвал вилкой желток, размазав его по тарелке, — а где ты служил?       — Что за словесный понос с утра пораньше? — мужчина хмыкнул. — Ты до того ходил молчаливее Павла в Инженерном замке.       — Кого? Где?       — Байка такая ленинградская, — Алексей наконец-то уселся напротив, придвинув чашку. — Мол, призрак императора в полночь в замке появляется. Ходит молча из угла в угол, только форточки хлопают.       — Глупость какая, — немец задумчиво взглянул в окно.       Погода стояла ясная. Но раз этот дома, есть ли шанс выйти на улицу?       — Чего глазами зыркаешь? — Алексей ухмыльнулся. — Я сейчас поем, и до вечера меня не трогай. Делай что хочешь, только посуду убери и сковродку.       — С чего такая доброта? — Рейх сузил глаза.       Тот не ответил, довольно улыбаясь в усы. Внутри немец прекрасно понял, с чего. «Хороший секс любого зверя в кроткого котёнка превратит!» — шутил какой-то генерал на застолье в честь взятия Франции.       Только теперь его слова понял Рейх. К своему глубокому отвращению.