Волчонок

      Рейх заканчивал со сковородкой, когда со стороны спальни Алексея донёсся грохот. Звук не предвещал ничего хорошего. И в подтверждение этому на кухню, ковыляя, вылетел Лёша. Лицо у него было багровым, глаза сверкали остриём ярости.       — Я тебя по-хорошему предупреждал, — он сжал трость.       В сердце немца разорвалась ледяная тягучая стрела. Всё нутро инстинктивно взвыло: «Беги!» Но он замер, прижимаясь спиной к подоконнику.       — Что случилось? — прошептал не своим голосом Рейх.       — Дурачком прикидываешься? — Алексей угрожающе ступил за порог.       Немец судорожно соображал. Да что он такого мог натворить меньше чем за двадцать минут?!       — Иди сюда, щенок, — мужчина замахнулся тростью.       Пружина внутри щёлкнула. Рейх ринулся из кухни. Сила в его руках появилась словно из ниоткуда: он оттолкнул Алексея. Тот, матерясь, завалился, снося телом табурет.       — Стой, погань! — трость свистнула где-то в сантиметре от макушки. — Стой!       Юноша выскочил на лестницу, судорожно захлопнув дверь. Спасаться! Спасаться от этого безумца.       Жить захотелось, и очень ощутимо.       — Ромка, — дверь соседней квартиры приоткрылась, — ты чего такой всклокоченный?       Шанс выжить озарился приглушённым солнечным светом за её спиной.       — Спасите, — выдохнул он, умоляюще заглянув в её глаза.       Прежде чем топот раздался опасно близко к двери, женщина втянула его в квартиру, преградив собой путь.       — Где он?! — яростно разнеслось по подъезду.       — Белку словил, алкаш?! — тётя Маня нахохлилась, как коршун. — Иди отсюда! Сейчас вызову кого надо по твою морду!       — Не лезьте не в своё дело!       — Иди отсюда, пока сковородкой по хребтине не огрела!       Рейх забился за диван, обхватив коленки руками. Он слышал, как Алексей в особенной угрожающе-вежливой манере пытался втолковать женщине, что дела семейные её никак не касаются. Она же, в свою очередь, обещала ему тяжёлые телесные травмы и лежачую инвалидность. Кончилось всё тем, что она хлопнула дверью, пригрозив, что если тот не перестанет буянить, позовет «Фёдоровича». Кто это такой, юноша не знал, но, судя по тишине, это сработало.       — Паразит! — тётя Маня зло пыхтела. — Совсем озверел, урод! Ну-ну, хороший, я тебя в обиду не дам!       Рейх до тошноты возненавидел себя. Сбежал, как маленький, под чужую юбку.       Он был не готов, напуган. Рейх совершенно не представлял, за что Алексей так на него разозлился! И даже предположить не мог.       Всё, что оставалось, — прятаться и ждать.

***

      Ночью он беспокойно спал. Хоть расстеленный для него диванчик по сравнению с алексеевой пыточной казался царским, ему сводило спину.       Во сне злобно сверкающие глаза преследовали его по пятам. Он возвышался над Рейхом, как Кронос над своими детьми. Длинные пальцы так и норовили сломать шею, как щепку. Юноша бежал и бежал…       Пока не проснулся, запутавшись в простыне и перине.       Нет, он так жить не может. Бояться этого калеки? Нет! Не той он крови, чтобы прятаться по чужим углам.       Утром Рейх слишком тщательно жевал с любовью приготовленную «болтунью». Примостившаяся на коленях Шпротинка тарахтела маленьким пухлым трактором, тётя Маня рассказывала душевным голосом о том, о всяком.       Немцу тут было тепло и уютно. При мысли возвращения в холодный и липкий мир Алексея всё внутри вставало против.       Здесь хорошо, здесь уютно.       Может, если позвонить Ивану, он разрешит жить у тёти Мани? Ему какая разница? Под присмотром и в лучших условиях. Алексею и так хорошо. Рейху здесь лучше. Это не трусость, это рациональность.       Вчера кинулся с тростью, завтра придушит во сне.       Юноша взглянул на часы, стоявшие на крышке пианино: девять утра. Будний день; скорее всего, Алексей на работе. Значит, у него полно времени до вечера, чтобы хорошо всё обдумать.       — Я пойду погуляю, — произнёс Рейх после того, как вымыл за собой посуду.       — Иви, коневно, вон совнышо вавое, — тётя Маня говорила, придерживая в зубах булавки. Затем, отложив их, добавила: — Увидишь этого — сразу сюда. При людях он, конечно, зверствовать не будет, но лапы у него цепкие. Нечего судьбу искушать.       Рейх кивнул. Внутри понадеявшись, что вновь бежать ему не понадобится.

***

      Походив по двору в компании Шпротинки, юноша заскучал. В кармане всё ещё лежал ключ от квартиры. Можно вернуться, хоть книжку забрать. Погрузиться в мир джунглей было явно приятнее, чем в думы, как жить и что делать.       Поднявшись, Рейх озадаченно уставился на парнишку, отчаянно колотившего дверь то рукой, то ногой.       — Дядь Лёш! — гаркнул он, лихо задвинув кепу на затылок. — Дядя Лёша!       — Чего орёте на весь подъезд? — удивлённо спросил Рейх.       — Хочу и ору! — парнишка зло насупил густые брови. — Тебе чего, мелочь?       Немец разозлился: сам явно был младше.       — Я Рома, — внутри противно плюнуло от произношения подставного имени. — Племянник.       — А, — тот, кажется, немного остыл. — Чего дядька твой? Запил опять?       — Я откуда знаю, — Рейх достал ключ. — Сейчас проверим. А Вы кто вообще?       — Вы? — он растопырил пальцы. — Откуда такой аристократишка свалился?       Немцу очень захотелось треснуть его по голове. Если бы этот дурачок узнал, кто перед ним, таким бы наглым не был. И Рейх хоть на ком-то пар сбросил. Но вместо этого продолжил гнуть своё:       — Я не услышал Ваше имя.       — Санька, — тот закатил глаза, но всё же ответил. — Подмастерье.       — Приятно познакомиться.       Рейх чуть оттеснил нахала, вставляя ключ в замочную скважину. Внутри надеясь, что при свидетелях Алексей будет держать себя в руках.       Квартира встретила гулкой пустотой. Немец осмотрел комнаты: пусто. Значит, на работу он всё же уходил. Но не дошёл по какой-то причине.       — Нет? — Саша озадаченно почесал макушку. — Дело дрянь! Его надо найти, там проблема! Без него весь завод встанет! Ох, как так, как так… Придётся все рюмочные обойти!       — Прям все? — Рейх осмотрелся.       Кровать застелена. Посуда не стоит — не завтракал, что ли? С одной стороны, пускай в ближайшей канаве хоть сгниёт, с другой — как-то тревожно. По-человечески.       — Ну, те, которые знаю, — парнишка горестно махнул рукой. — Пойду, надеюсь, свезёт! Тебе дядька ничего не говорил?       — Не отчитывается передо мной, — фыркнул тот. Затем, задумавшись, осторожно спросил: — Можно с тобой? Я дальше двора никуда и не хожу.       Санька удивлённо взглянул на него, затем, фыркнув, бросил:       — Валяй. Только я тебе не нянька!       — Думаю, — Рейх упёрся руками в бока, — я старше тебя буду.       — Прям-таки! Скока тебе?       — Семнадцать.       Спесь с пацана сразу как ветром сдуло. Он стушевался, почесав под кепкой:       — Ну, ровесники мы… ты такой мелкий!       — Сам-то, — немец иронично изогнул губу, — на пару сантиметров выше.       — Зато во! — Саша задрал рукав клетчатой рубашки, оголив сухой бицепс.       Рейх насмешливо фыркнул: нашёл чем гордиться. Хотя парнишка явно был хорошо сложен; наверное, не доедал просто. Как и немец.       — Ну, пошли, — он кивнул на дверь. — Возможно, быстро его найдём.       — Было бы отлично! — Санька тяжело вздохнул. — Ох ору-то будет…       Немец понимающе покивал.

***

      Они обошли почти пол-Рязани. Но нигде ни следа забулдыги. Везде отрицательно мотали головой, а кто-то даже басил, что «калеке тут не рады». Да, репутация у Алексея была так себе. Немцу даже стало его жалко. Чуть-чуть. Воспоминания о нападении ещё крепко припекало где-то под лёгкими.       Вечерело. Саша купил в каком-то магазинчике бутылку молока и батон хлеба. Они уселись на скамейку в небольшом сквере.       — С утра ничего не жрал, — парнишка отломил половину батона. — На.       — Я не голодный, — Рейх удивлённо уставился на предложенное угощение. — Да и тебе нужнее.       — Бери, чё ты! — Санька всё же настойчиво всучил половинку. — Не рябчики с ананасами, но тоже очень вкусно.       — Ты какого-то предвзятого мнения обо мне, — юноша откусил.       Мягко, даже тёплый ещё. В желудке приятно потяжелело.       — Так откуда будешь такой? — парнишка отломил от своего кусочек и бросил стайке воробьёв.       — Из Польши, — юноша благодарно кивнул, приняв бутылку молока.       Еда крестьян. Но отчего так вкусно? Видимо, совсем умотался за день. Или вкуса добавляла чужая доброта.       — Э, как! — парнишка ухмыльнулся. — Моя прабабка тоже полька была. Смешно так говорила, не повторю. Сварливая, конечно, была, но мне всегда самый жирный кусок мяса из супа в тарелку клала! Больше всех меня из внуков любила.       — А вас сколько?       — О-о-о, — Санька быстро прожевал. — Нас пятеро. Было. Я средний, Анютка младшая, в ясли ходит. Лилька от болезни померла ещё до войны… А вот Борька с Димкой на фронт ушли. Димка на Белоруском погиб. А от Бори вестей всё нет. Но я знаю! Живой! Приедет, ох как обалдеет от того, каким я стал! Он меня всё безруким звал, а я вон какой! Подмастерье. Дядя Лёша говорит, что голова у меня бедовая, а руки откуда надо растут.       Рейху было всё равно на его семью, спросил вежливости ради. Но почему-то тоскливо стало за малознакомого парня. Такой молодой, а уже работает вовсю.       — У тебя братья есть?       — Нет, — немец ковырнул мякиш. — Один.       — Грустно, наверное, — Санька хлебнул молока. — С братьями всегда веселее. С сестрой тоже, но они, знаешь, такие… девочки, одним словом. С ними на мышей охотиться пойдёшь, а им жалко всё. Им всё равно, что паразиты, на глазки-бусинки посмотрят и начнут своим плаксивым голосом причитать. Всю охоту портят.       Рейх фыркнул. Забавный всё-таки. Тоже, считай, взрослый, а говорит как мальчишка. Юный, не злой. Вредный, может, малость, но ему это было простительно.       — Ладно, провожу тебя и домой пойду, — Саша покачал головой. — Надеюсь, дядька твой объявится. Он раньше так никогда не делал! Бывало один-два раза в месяц, но Сергей Дмитриевич говорил, что он по уважительной причине. Так у него работа всегда важнее. Характер у него конечно, но всегда по уму и совести поступает. За это я его и уважаю! Остальные только языками чесать горазды. Эх, но влетит мне завтра за прогул, хоть и делом занят был.       — Сильно?       — Да не! — он простодушно махнул рукой. — Вот я один раз не тот набалдашник надел, ору-то было, и едва тем же набалдашником не пришибли…       Немец засмеялся. Забавный.       Вот бы с ним ещё раз повидаться. Жалко, но, скорее всего, они больше и не увидятся.       Саша проводил Рейха до двора, а сам пошёл в другую сторону. Долго оборачивался, махая кепой. Немец стоял, махая в ответ. Глупость. Только на сердце светлее стало.

***

      Юноша замер. Сидел, на той самой скамейке. Ещё хмурнее, чем обычно. Радовало, что без бутылки. Может, минует беда?       — А, — Алексей быстро его заметил. Голос был поникшим, совершенно не злым. — Гулял, мелочь?       — Тебе-то что? — Рейх взглянул на него свысока, сжав кулаки. — Тебя на заводе потеряли, Саша искал. Я ему помог.       — Санька… — он хмыкнул в ус, опустив взгляд. — Некрасиво получилось.       Немец выжидающе замер. Нападать не собирался. На разговор настроен явно не был.       К чёрту. Лучше пойдёт к тёте Мане. Там теплее, там приятнее. Пускай сидит, как ворон на могильной плите. Мрачный и никому не нужный.       — Рейх, — он подал голос, когда юноша почти ступил на дорожку к подъезду, — присядь, — увидев нерешительность, добавил: — Пожалуйста. Я тебя не трону.       Юноша вздохнул. Надо ли оно ему?       Но сел. Осторожно, на самый край. Кто знает, насколько он свои слова сдерживать умеет.       — Я к Катьке ходил, — Алексей нахмурился, ссутулившись. — Душу отвести. И… нашёл. Перстень мой. Стащила, пока я спал. Дура.       У Рейха тут же весь пазл в голове сошёлся: вот оно что. Очередная безделушка пропала, а он на него подумал. И решил без суда и следствия вершить расправу. Очаровательно.       — Он денег стоит, — мужчина полез в карман, извлекая увесистое серебряное кольцо. — Подумал, что тут уж правильно расценил, что денег тебе хватит. Вот и разозлился не на шутку. Я был неправ. Очень.       — Хорошо, — юноша кивнул, головы он к нему не поворачивал. — Я рад, что нашёл. Могу идти?       — Рейх, — Алексей горестно вздохнул, — прости.       Немец моргнул. Ослышался? Ветром ему, что ли, ухо надуло? Чтобы этот и перед ним…       — Мне правда жаль, что я так с тобой, — мужчина крепко сжал предмет в ладони. — Это кольцо ценное не только из-за серебра и печатки в нём. Оно единственное, что напоминает… что у меня есть что-то моё.       Рейх повернулся. Сразу постарел. Лет на сто, не меньше. И на плечи легла вековая печаль и грусть. Даже жалко.       — Я понял, — немец заёрзал. Ему стало очень некомфортно. Не знал, куда руки девать и себя. — Прощаю.       — К тёте Мане пойдёшь?       — Да.       Алексей понимающе покивал. Выдохнув, тяжело поднялся. Рейх непроизвольно дёрнулся, соскочив со своего места.       — Я поговорю с Иваном, — он взглянул на свою сжатую ладонь. — Пускай на содержание ей переводит. Там тебе лучше будет. И, может, ведьма старая хоть подобреет. Одинокая она.       Рейху стало противно: перебрасывают, как щенка бездомного. Он и сам не против, но по своему решению. А тут, считай, за него решили.       — Руку давай, — вдруг серьёзно произнёс Алексей.       Немец поднял плечи, отставив ногу. Драки хочет? Ничего, сил в нём прибавилось, сдачи даст, как нужно!       — Да не ерепенься ты, — мужчина закатил глаза. — Сказал же — не трону.       Верить ему? Слишком много слов сказано, чтобы так легко довериться. Алексей, буркнув что-то, сам схватил тонкую кисть, потянув к себе. Рейх и крикнуть не успел, как в ладонь вложили холодное и тяжёлое.       Юноша удивлённо уставился на перстень. Серебряная кайма сверкнула в свете фонаря, как и крылья двуглавого орла.       — Можешь продать, — Алексей упёрся тростью, разворачиваясь к двери. — Можешь выкинуть. Сам решай. Оно мне уже не нужно.       — Так… а…       — Я всё сказал.       Он неторопливо поковылял к квартире. Рейх озадаченно вертел предмет в руке. Громоздкое, но по-своему красивое. Может, хватит на билет до Польши и на пару дней без голода.       Только стоило ему отступать от плана? Бежать сломя голову домой, хоть и дома не было.       Юноша сжал кольцо, аккуратно спрятав в карман брюк.

***

      Алексей удивлённо обернулся на вошедшего на кухню немца. Рейх уселся на табурет, чуть склонив голову.       — Я тёте Мане сказал, что мы помирились, — он пожал плечами. — Она отпускать не хотела, но мне неприятно её объедать. Сказал, что забегать в гости буду. Иногда.       — Вот как, — мужчина фыркнул, отвернувшись к сковородке. — Картошку жареную учуял?       — Ага. Вкусно она у тебя выходит.       Он тихо посмеялся, продолжая переворачивать лопаткой тонкие золотистые кусочки.       — Впредь, — Рейх важно сложил руки на груди, — что не так, давай словами? Мне неприятно, когда в лоб твоя палка летит.       — Мне тоже бочиной о табурет не сильно приятно было.       — Сам виноват. Я защищался.       — Твоя правда, — Алексей обернулся.       Юноша с удивлением отметил, что когда тот улыбался, был не таким мерзким. Лицо из остро-отвратительного становилось каким-то благородным. Как у герцога с картины, который висел в родовом поместье. Взгляд человека, повидавшего многое, но лицо, сохранившее благородство и совершенно необъяснимый шарм.       Рейх спешно отвернулся, сжав кулак. Молоко, может, прокисшее было?       — А Катю побил палкой? — с какой-то совершенно детской наивностью поинтересовался Рейх.       — На женщин никогда руки не поднимал и не подниму, — он шкрябнул по сковородке. — И слова грубого не скажу. Но в этом доме ей более не рады. Как и в жизни моей.       Рейх ощутил приятное покалывание в груди. Поделом ей. Но радость растаяла, стоило взглянуть краем глаза на лицо Алексея. Посерело, осунулось. Девушка явно занимала важное место в его жизни.       — Может, помиритесь? — зачем-то спросил Рейх.       — Нет, Рейх, — он вздохнул. — Есть вещи, которые прощать не стоит. Дело не в кольце, а в отношении. Попроси она по-людски — жалко мне, что ли? Лежит, сердце не греет.       — Ты же сам говорил, что знаешь, что она тобой пользуется.       — Одно дело знать. Другое — когда с тобой, как с тряпкой. Обтёрли ноги и кинули. А сама… Да ну её. Хватит об этом. Не нравится мне, что ты такой болтливый стал.       — Мне скучно, — Рейх уложил голову на сложенные на столе руки. — С Саньком весело было. Жалко, что больше не увидимся.       — Чего так категорично? — мужчина поставил перед ним тарелку. — Он в соседнем дворе живёт.       — Так он… ну, работает.       — Выходные в нашей стране тоже бывают, — Алексей хмыкнул. — Он же тоже мелкий. Сверстников по пальцам пересчитать, да и по братьям тоскует. Хочешь, поговорю с ним?       — Не надо! — юноша покраснел и недовольно бросил: — Сам, если захочет.       Алексей посмеялся, тяжело усевшись на табурет. Противная трель разрезала тишину квартиры. Мужчина тут же поднялся, проковыляв в коридорчик. Рейх замер, прислушиваясь. Он говорил с кем-то по телефону. Холодно, коротко. Резко. Явно не с Иваном. Всё же с братом он проявлял более развёрнутые конструкции диалога. А тут… как в армии. «Ясно, — донеслось с коридора. — Да. Предупредили? Тогда хорошо. Нет. Его трогать нельзя. Можете с меня двойную взять, он всё. Проверял. Нет необходимости, вы мне не верите? То-то. Хорошо. Добро». Немец быстро отвернулся к тарелке, делая вид, что совершенно не подслушивал.       — Уши грел? — Алексей, увидев отрицательное мотание головой, примирительно вздохнул: — Хорошо. Я завтра отлучусь, вернусь очень поздно. Меня не жди, дверь обязательно запри. Из дома ни ногой, понял?       — Чего вдруг?!       — Того, — мужчина наклонился, пристально всматриваясь в его глаза. — Обещай. И никому — слышишь? — никому дверь не открывай. Понял?       — Обещаю, — Рейх поджал губу.       Алексей кивнул, грузно усевшись напротив. Немец задумчиво ковырял вилкой картошку: с чего такие ограничения? Но раз попросил, даже по-хорошему, ладно.       Только на сердце тревожно стало.