Волчонок

      — Покороче надо было, — Алексей взъерошил пряди на макушке Рейха.       Тот раздражённо отмахнулся, возвращая волосы в порядок. Сам бы и рад покороче, но парикмахерша (Людка или Светка, немец так и не понял) так восторгалась его «вихрами», что слёзно умоляла лишь подровнять это дело. Зато Алексея не щадила, ему самому ещё пришлось от машинки отбиваться, отстаивая каждый сантиметр. Рейх во время процесса тихо злорадствовал, зная, что тот лысым будет на бандерлога похож.       Но стоило увидеть Алексея с оформленной офицерской стрижкой, и утихло. Шло ему безумно, даже плечи расправил, увереннее ступая по дорожке.       Рейх не понимал, что с ним происходит. Взгляд упорно цеплялся за спутника, которого ещё недели три назад хотелось убить и закопать у ближайшей сточной канавы. А теперь мысли из однобоко агрессивных перетекали в более тонко-вопросительные: что тому нравится? Любимый цвет? Музыка? А книги читать любит?       Немец гнал из себя желание озвучить это вслух. Но так хотелось, что аж нёбо чесалось.       — В пирожковую хочешь? — между делом спросил Алексей, кивнул на дверь магазина.       Рейх мотнул головой, делая вид, что ему интереснее трещинки на тротуаре.       — Ты чего притих? — мужчина хмыкнул, шутливо толкнув его тростью. — Вчера прям фонтанировал, сегодня с утра как полный рот воды набрал.       — Ты же не любишь, когда я болтаю много.       Алексей пожал плечами, отворив дверь магазина:       — Жди тогда, на вечер возьму к чаю.       Рейх проводил его взглядом, тяжело вздохнув. Заболел, что ли? Может, со слюной калеки ему дрянь какая в кровь попала?       Июньское солнце пригревало. Шумели люди, гуляя семьями или друзьями-знакомыми. Недалеко собралась очередь у молоковоза. Город жил своим выходным духом, лишённым лоска и утончённости больших городов.              Мимо юноши прошёл мужчина в чёрной рясе с покачивающимся крестиком на груди. Рейх озадаченно изогнул брови: так разве религия не под запретом? Он помнил, как в немецких газетах громко трубили заголовки, как в «поражённой красной плесенью» стране сравнивают храмы с землёй. А вон там служитель церкви среди бела дня идёт, и перед ним даже почтительно пропускают головы.       Чудна́я страна.       — Понимаю, на девку так засмотреться, — весело гаркнули над ухом. — Но на попа!       Рейх подпрыгнул на месте, испуганно шарахнувшись. Обернувшись, он обнаружил весело гогочущего Сашку. Как только подкрался?       — Дурак, — беззлобно бросил немец, насупившись.       Саша безобидно махнул рукой, тут же подхватив съехавшую с плеча сумку. За спиной у него покачивались две обычных удочки и сачок. Сам он разоделся по-летнему: хлопковые шорты и полосатая майка. Только неизменная кепа съехала на затылок.       — Так чего? — парнишка ухмыльнулся. — Какими судьбами так далеко от дома?       — Да вот, с дядей в парикмахерскую ходили, — Рейх неосознанно оправил прядку за ухо.       — А чего поменялось-то? — Саша сощурился, присматриваясь.       «Вот же…» — немец молча закатил глаза. Колокольчик двери пирожковой весело брякнул.       — Ого! — парнишка тут же оживился. — Дядь Лёш, а вас и не признать!       — Здорово, Санёк, — Алексей хмыкнул, придерживая пакет с выпечкой. — На рыбалку, что ли, собрался? Поздновато.       — Да, чего-нибудь, да словлю! Сейчас караси такие, во! — и радостно показал явно преувеличенный размах рыбины.       Мужчина добро рассмеялся, сдвинув ему кепку на место. Рейх ощутил, как внутри обожгло. Чего это он так добр с чужими пацанами? Ещё и заботливый такой.       — Ай-да со мной! — вдруг воодушевлённо предложил Саша. — Что скажешь, Ром?       Как будто его мнение кого-то волновало.       — Да у меня удочки нет, — Алексей добро улыбнулся.       — Я поделюсь, у меня две! — парнишка кивнул себе за спину. — В компании всяко веселее.       Мужчина хотел было ответить, но его окликнули. С другой стороны улицы подошёл рослый мужчина. Неприятный, как подумал немец: лицо как лепёшка промасленная, пузико весело скачет над ремнём брюк. И глаза такие маленькие и хитрые.       — Здорово! — он крепко пожал руку Алексею, то ли крякнув, то ли кашлянув. — Гля как прихорошился! К Катьке, что ли, свататься собрался?       — Да нет, — при упоминании бывшей тот посерел. — Надоели патлы. Да и не по рабочему кодексу.       — Ишти, о кодексе вспомнил! — незнакомец хохотнул. — А ты тут, Санёк-полтишок. Как жизнь молодая?       — Нормально, — буркнул парнишка, неохотно пожав предоставленную лапищу.       — Должно быть здорово, молодой же! А ты кто, шпингалет?       Рейх не сразу понял, что обратились к нему. Замялся, растерянно смотря на Алексея.       — Племянник мой, — помог тот. — Роман.       «Роман… не Ромка, как обычно», — удивлённо подметил юноша, тоже пожав руку. Липкая, мокрая, при том сухая как наждачка. С каждой секундой новый знакомый не вызывал большей симпатии.       — Я Василий Фёдорович, — мужчина важно выпятил грудь. — Начальник дядьки твоего. Бушь знать теперь!       Юноша краем глаза отметил, как Алексей и Сашка синхронно закатили глаза. Ясно, какой начальник. С большой буквы, ни дать ни взять. Неужели тот самый «Фёдорович», которым тётя Маня пугала? Не похоже, что тот имел реальный авторитет. Может, другой какой есть?       — Раз мы встретились и ты при параде, — Фёдорович ухмыльнулся, — пошли с нами, Лёх, мы с мужиками там в сквере собирались, хе, так, помаленьку. Там и Танька будет, может, Афдотья нас почтит своим присутствием.       — Да я с малым, — начал отнекиваться Алексей.       — Тю! Годовасик, что ли? — он скептично глянул на немца. Тому от взгляда захотелось помыться. — Сам, что ли, не разберётся? Пошли посидим! По-мужски.       Последнее он как-то особенно подчеркнул. Что там у них на заводе происходит? Алексей, конечно, не был душой компании, но в этом предложении как-то слишком много яда было.       — Ну, — Алексей взглянул на Рейха.       — Я с Сашей пойду порыбачить, — юноша ухмыльнулся. — Не заблужусь.       Во взгляде мужчины промелькнуло желание если не сжать шею нахала, так дать хорошего нравоучительного подзатыльника. Ничего, Рейху только в удовольствие будет, если тот пострадает.       — А мне нельзя? — вдруг встрепенулся Саша.       — Нос не дорос, — оборвал его Алексей.       — Мне через два месяца восемнадцать будет!       — Вот когда будет, — мужчина всучил ему пакет с выпечкой, — тогда и поговорим. Держи, поедите, пока мошкару кормите.       Рейх ободрительно улыбнулся всгрустнувшему парнишке. И правда, нечего ему пить эту дурно пахнущую жидкость в такой же воняющей компании.

***

      Рыбачить было весело. Саша всю дорогу рассказывал байки, истории из жизни. Просто шутил. Несколько часов пролетели как мгновение. Даже не заметно было, как заболела задница от сидения на колючей траве, плечи горели от напёкшего солнца и яро чесались укусы от назойливых мошек. Было так легко в компании простодушного парнишки.       Он рассказал, что «Фёдорович» с самого начала зуб точит на Алексея. Ведь последний несколько раз публично подвергал его статус критике, особенно в плане работы. Начальник был выпивохой и балагуром, со слов Саши. Тому вместо работы подавай игру в домино и анекдоты в курилке вместо решения важных вопросов. Но со своего «тёплого местечка» не так просто согнать этого борова. Так и работали. «Вот тебе и страна, где воздаётся за труды по совести», — едко подметил в голове немец. Не то чтобы он считал «дядюшку» достойнее, но Василий Фёдорович вызывал стойкое отторжение.       — Вот, — Сашка протянул ведёрко.       В нём весело плюхнулся жирный карась, распугав притихших на дне мелких рыбёшек.       — А ты? — юноша удивлённо принял подарок.       — Да ну, почистить его — и есть-то нечего! — добродушно отмахнулся тот. — Нас четверо, лучше с пустыми руками прийти, чем так. А вам с дядей Лёшей хватит.       — А этих? — Рейх кивнул на дно.       — Так у тебя тётя Маня соседка! У неё эта Селёдка рада будет.       — Шпротинка.       — Та тю! — Саша фыркнул и, оглядевшись, добавил: — Пойду, а то помяни чёрта.       — Тоже её не любишь за буржуазное прошлое?       — Не-е-е, — он смущённо потёр затылок. — Я ей как-то окно мячом разбил, вот она меня и не любит.       Рейх насмешливо сморщил нос: ну-ну. И, подумав, осторожно спросил:       — А мы ещё… погуляем? Как-нибудь.       — Конечно! — Саша даже не задумался. — Как выходной будет, приду. Так что не убегай никуда.       «Да было бы куда…» — горестно подумалось немцу. Он попрощался с парнем, поспешив с добычей к дому.       Тётя Маня, как и ожидалось, тепло его встретила. Шпротинка и того радостнее: нелепый клубок меха превратился в настоящего хищника. Она так ловко выцепляла из ведёрка рыбёшку, шоу было то ещё. Тётя Маня охала, что потом замучается косточки из углов выгребать, но явно тоже веселилась от этого зрелища. В благодарность пригласила парня на чай с пышками. Рейх согласился: дома ему одному и делать нечего было.       Пока чай остывал в кружке, юноша смотрел на пианино. Просто задумался о чём-то, вот и вцепился взглядом в предмет. Добродушная соседка расценила это по-своему:       — Ромка, а ты музыкой занимался?       — Нет, — честно ответил Рейх, хлебнув чай. — Как-то не довелось.       — Так давай научу! — женщина взбодрилась и, подойдя, осторожно подняла крышку. — У меня Радочка — талантище! От неё пианино осталось, солнышко моё.       Ощутив тяжесть печали в её голосе, немец подумал о худшем. Но женщина развеяла всю тоску:       — Ушла на фронт, встретила там француза, — тётя Маня зло махнула рукой. — Там и осталась. Живёт, лягух жрёт, тьфу!       Юноша облегчённо вздохнул: всяко лучше похоронной плиты. Да и во Франции красиво. Его как-то возили до Парижа похвалиться своими военными достижениями, город показать. Тогда на него случилось третье покушение. Худая измученная женщина кинулась на него с ножом, крича: «Свобода!». Но против пули все равны.       Жалко даже было. Так громко и яро звучало это слово из её уст.       — Давай-ка, — тётя Маня, придерживая полы халата, грузно уселась на жалобно скрипнувший табурет. — Садись рядом, посмотрим, есть ли у тебя слух.       Рейх послушно сел. Не получится, и ладно. В конце концов, у него многие вещи в этой жизни получались паршиво. Одной больше, одной меньше.       За окном начало вечереть. Рейх и соседка не переставая пробовали гаммы, даже перешли к простой увертюре. Тётя Маня нахваливала его, говорила, что у него прекрасный слух. И пальцы гибкие, но крепкие. «Да ты настоящий пианист!» — воодушевлённо заявила она ему. Рейх ощутил, как в душе поднялась теплота. Поэтому, когда тётя Маня предложила ему заниматься пару раз в неделю, он и рад был. И время с пользой потратит до отбытия в Москву, и, глядишь…       — Если надумаешь в консерваторию поступать, — соседка мягко похлопала его по плечу, — скажи, я за тебя словечко замолвлю.       Юноша кивнул, прижимая к груди нотную тетрадь. Почему-то мысль о таком будущем ему нравилась. Да и разве именитые исполнители не ездят за границу?

***

      Зайдя в квартиру, Рейх увидел свет на кухне. Уже дома? Ну и хорошо. Немец оглянулся: про карася и забыл. И ладно; ещё бы «дядя» чистить заставил и готовить, знает он этого ленивого засранца. Воняющие рыбой руки и чешуя в каждой складке одежды — нет, спасибо.       Алексей сидел за столом, молча смотря на полупустую бутылку водки. Он так крепко сжимал одной рукой стопку, что та чудом не пошла трещинами. Значит, «посиделка» прошла не очень хорошо. Что-что, а Рейх уяснил — пил Алексей только когда злился или был расстроен.       Не его дело, пускай сидит. Но юноша мягко уселся на табурет напротив.       — Как рыбалка? — пустым голосом спросил мужчина.       — Ничего не поймали, — приврал Рейх.       Алексей кивнул, ему этого было достаточно. Выглядел он снова зло, старо. По-хорошему, оставить его нужно было. Но у юноши проснулась какая-то чесотка.       — Что-то плохое случилось?       — Не твоё дело.       Всё. Точка. Вставай и уходи. Но зуд усилился, подогреваясь внутренним раздражением.       — Пить в одиночку — это плохая привычка.       — Тебя спросить забыл, сопля зелёная, — огрызнулся Алексей.       Рейх шлёпнул тетрадью о стол, встав с табурета. Схватив с полки стопку, громко стукнул донышком о стол. Алексей не успел отреагировать, как бутылка оказалась в руках юноши. Остро резануло запахом спирта. Рейх ловко схватил стопку, держа в согнутой руке.       — Ты чего удумал? — мужчина завис от такого перформанса.       — Вдохновляюсь примером дядюшки!       Жидкость обожгла губы. Потом нёбо. И встала поперёк горла. Рейх зажмурился, не зная, что первее хотелось сделать: дышать или выплюнуть.       — На, — Алексей протянул кусок хлеба. — Зажуй, дурака кусок.       Юноша выхватил и тут же начал активно жевать. Крошки хлеба заскреблись по обожжённому пищеводу, но он хотя бы смог открыть глаза. Только мир плыл из-за навернувшихся слезинок. Стараясь не закашлять, Рейх принял самое невозмутимое лицо, выжидая дальнейшей реакции.       — Между первой и второй, — Алексей, издеваясь, качнул бутылкой, — перерыв небольшой. Знаешь такое правило?       «Вот сволочь!» — закричал в душе немец, но гордо выставил пустую стопку.       Вторая пошла легче. Всё равно жглось, но теперь спирт внутри будто обратился в пар. Потеплело в желудке и под грудью. Он и раньше пробовал пить, правда, пиво. Хмельной напиток не шёл в сравнение с этой отравой. Безвкусная, но болючая и вонючая дрянь.       — Это что? — кивнул на тетрадь мужчина, выпив свою порцию.       Рейх поставил пустую стопку, кивнув: наливай, пока говорю. Алексей не противился, налил почти до краёв. Точно смерти его хочет.       — Нотная тетрадь, — немец наконец-то сел, ноги вдруг стали ватными. — Тё… ик! — услышав смешок, Рейх гордо вздёрнул нос. — Тётя Маня будет давать мне уроки игры на фортепиано. А соль… ик! Боже, да что же это такое?!. А сольфеджио я сам освою.       — Вот как, — Алексей весело фыркнул, — в пианисты решил податься? Думал, ты умнее.       — С чего вдруг? — юноша раздражённо сжал кулаки.       — Да какой с пианиста толк? — Алексей выпрямился, взглянув на него сверху вниз. — Скрипка ещё ладно, хоть в переходах копейку заработать…       — А я вот стану известным! — Рейх опрокинул третью… — или четвёртую? — стопку. — И уеду по Европе концерты давать!       — Ну-ну, — мужчина щёлкнул его по лбу. — Губа не дура, смотрю.       — Вот увидишь! — немца распирала злость. — Напишу самую уродливую мелодию в честь тебя!       — Ловлю на слове, волчонок, — Алексей чокнулся с ним.       — И почему ты так со мной? — слова вдруг перестали застревать между зубов, лились бесконтрольным потоком. — Грубый, жестокий!       — Это взаимно, — мужчина ухмыльнулся. — Сдалось тебе моё мнение?       — Вот и сдалось, — он, даже не чокнувшись, опрокинул стопку в себя. — Сам не знаю, почему.       Свет вдруг стал тусклее. Лампочка, что ли, перегорела?       — Эх ты, — голос Алексея звучал глухо, словно из ваты. — Скажи, влюбился ещё.       «А если и так, что делать будешь?» — подумал юноша. Или сказал вслух? Пространство вдруг исказилось, потянулось куда-то вниз. Мысли путались, дыхание давалось тяжелее и тяжелее.       — Ох, кто-то утром пожалеет, — его тело вдруг налилось тяжестью под грудью. — Что с тобой делать, а, волчонок? Свалился на мою голову.       Кажется, табурет ушёл из-под ног. Только вместо жёсткого пола ощущалась лёгкость. Скрипнула пружина дивана. Мягко, тепло. Ещё что-то приятно прошлось по лбу.       — Уж напиши самую мерзкую мелодию, чтобы все уши зажимали, — голос Алексея звучал во тьме блуждающим огнём. — И выкинь глупость, что твою дурную голову посетила. Слышишь, волчонок? А то станешь ягнёнком…       Рейх хотел спросить, что это значит. Только слово запуталось в мыслях, которые нитью тины ушли на дно забытья.       Ему снился странный сон. Словно он лежит на том бережке, лучи солнца покачиваются на глади мутной реки. А рядом Алексей передаёт сверкающий алым бриллиантом графин в руки отца, который, здоровый и весёлый, напевает «Мысли свободны». Они выглядели такими весёлыми, здоровыми. Игриво сверкал орден на груди Алексея, ловя блики, так же поблёскивали отцовские регалии. Как только эти два совершенно разных человека так хорошо спелись?       Отец, отсалютовав небу, поднялся со своего места и направился к реке. Ступал смело, едва касаясь глади. Так и ушёл, продолжая нежно петь: «Налью я вина, со мной дорогая…» — ступая по зыбкой поверхности, как по твёрдому камню. Дальше, к сверкавшему дорогим золотом диску солнца. Пока не растворился в его лучах.       Рейх попытался встать, броситься вслед. Но сухая ладонь остановила его, холодя лоб. Лицо Алексея оказалось так близко, что можно было рассмотреть, как блестят тёмно-карие глаза.       — В таз! — гаркнул тот ему.       Всё схлопнулось до сумрака комнаты.       Пришлось послушаться, из нутра полезло всё. Даже утренняя яичница.       — Ну что? Здорово по-взрослому пить? — елейно протянул мужчина.       «Ненавижу», — бульканьем опустилось на дно железного таза.