Волчонок

      Утром Рейх чувствовал себя отвратительно. Нет, это мягко сказано. Дерьмово. Верно, его словно размазало, внутренности слиплись одним тошнотворным комом. Голова болела, во рту было сухо и кисло одновременно. Так плохо, что даже лежать тяжело. Ещё и Алексей добавил пару ложек дерьма от себя, дав указания на день. Наказать за невыполнение не обещал, но очень уж гадко и самодовольно бросил: «По-взрослому пить — одно дело, а нести ответственность, как взрослый, за поступки — другое, а? Ничего, если будешь лежать сегодня пластом, я пойму».       Гад.       Юноша перевернулся, болезненно кряхтя. Хоть диван в гостиной был мягче, он принял слишком неудобную позу — спина и шея ныли однотонной болью. Свесив ноги, Рейх потёр покрасневшие глаза. В желудке будто лягушка прыгнула к горлу. Немец, зажав рот, поспешил в ванную.       Спустя полчаса мучений над унитазом заставил себя залезть в душ. Взбодрившись от ледяной воды, немного ожил. Наспех вытеревшись полотенцем и надев только трусы с майкой, решил поскорее разобраться с делами. Чтобы со спокойной душой умереть в спальне и не воскресать до следующего утра.       Кроме стандартного «подмети-помой», Алексей велел помыть раму от пыли в его комнате. Рейх печальным взглядом сверил трёхметровое окно. Ладно внизу ещё. А как ему на такую верхотень забраться со своими метр шестьдесят?       Потратив время на поиски стремянки и не найдя оную, юноша решил попытаться так. Намыв как следует всё, до чего мог дотянуться (с перерывом перегибаясь через окно и тяжело сглатывая свежий воздух), начал акробатические этюды. Идею с табуреткой пришлось отмести сразу, с прыжками тоже. Наконец он пришёл к идее взять швабру и на её ручку намотать мокрую тряпку.       Вуаля. Аплодируйте ему и не стесняйтесь.       Конечно, качество могло страдать, но большую часть пыли стереть удалось. Это главное.       Рейх, спустившись на пол, ощутил, как земноводная мерзость, скребясь липкими лапками, вновь ползла от пищевода к горлу. Поспешив прочь из комнаты, хоть и очень хотелось испачкать застеленную кровать, немец зацепился ногой за тумбу. Тяжеловесная мебель покачнулась, дверца открылась настежь и её нутро высыпались на пол. Избегая повтора действий обыкновенной тумбы, Рейх продолжил марш-бросок до санузла.       Вернувшись обратно, он раздосадованно заворчал: Алексей подумает, что тот копался у него в вещах!       Хотя пускай думает что хочет. Рейх знал, что это не специально, и свою правоту отстоять сможет. На крайний случай всегда можно сбежать к тёте Мане.       Убрав отвёртку, коробочку с саморезами и болтами, какие-то непонятные детали, рукой наткнулся на приличную стопку бумаги. Даже лентой не повязал, что за неряха?       Рейх собрал разлетевшиеся листы, невольно присматриваясь. Шрифт красивый, но какой-то не по-женски лихой, с грубоватой оборванностью. Не то чтобы немец разбирался в письмах, но всё говорило о том, что писал мужчина. Хранить свои же письма? Нет, это даже для калеки слишком эгоцентрично.       Юноша решил прочитать один из листов, который так удобно развернулся. Никто об этом не узнает, да и вряд ли там что-то слишком интимное.       Как же он ошибался.       «…Лёша, дорогой мой, прошло уже столько времени, а я всё думаю о наших забавах. О твоих руках, что мои бёдра сжимают, как клещи слишком упрямый метал. О губах, что доводят до нежного блаженства и свергают в мучительную страсть. Так стыдно смотреть в глаза товарищам, ведь в мыслях я лишь с тобой, в той комнате гостиницы. Запах свечного воска, вина и твоего тела будто витают в моём сердце осязаемым облаком. Лёша, я же видел твои глаза, что так жадно пожирали мои чресла. И одержимость, с которой ты раз за разом выбивал из меня протяжный стон…»       Юноша отшатнулся, выронив лист, как будто тот горел.       Алексей и какой-то… мужчина? Чресла ещё какие-то… Это что-то похабное, пошлое, точно.       Содомит, значит. А иконки развесил так, будто в святые метит. Мерзость.       Фыркнув, Рейх хотел уже было убрать записки разврата, но его одолело страшное любопытство. Конечно, он знал об однополых отношениях. Один высший чин прослыл тем, что покупал любовь молодых юношей и помогал некоторым офицерам добиться статуса повыше, беря плату телом. Но иметь дело с подобным в одной квартире внушало страх, любопытство и неправильное возбуждение.       Он наугад вынул другое письмо.       «…Лёша, за что ты так со мной? Не могу пережить мучительного ожидания твоего визита! Ах, скорей бы мама́ отбыла в Будапешт. Тогда мы бы вновь опорочили столь любимую ей софу, омерзительные тканые подушки. Она бы сожгла наш дом, узнай, сколько мы с тобой тут грешили наедине.       Признаюсь тебе не тая, иногда в кромешной темноте и глухой тишине спящей квартиры я прокрадываюсь к этому отвратному ложу. На грани с желанием быть пойманным ласкаю себя, выучив наизусть вальс твоих пальцев. Боюсь закрывать глаза, погрузившись в каждый росчерк твоих прикосновений, поцелуев. И услышать где-то глубоко: „Димушка…“»       Рейх замер. Сам не понимал, что с ним происходит. Слова чужого почерка распускались бурным цветением фантазий в голове. Загадочный любовник был совершенно обезличен, а вот Алексей предстал в том виде, в котором был на старом фото. Расправленные плечи, живой взгляд и крепкая осанка, руки, сжимающие чужое тело, такое хрупкое по сравнению с ним.       Немец вскочил, чувствуя, как пылает. Лицо, шею, живот даже припекло. Пытаясь отмахнуться от навязчивых мыслей, он судорожно убрал письма на место, едва заботясь об их первоначальном виде. Захлопнув дверцу, поспешил из спальни.

***

      Как только Рейх ни пытался забыться! Даже картошку чистить начал (а это он очень и очень не любил делать). Так расстарался, что две кастрюльки заполнил. Раненым тигром он мерил комнату быстрыми шагами.       И какая нечистая сила сподвигла его прочесть эту мерзость?!       Пытался читать. Но звери из джунглей скатывались в один навязчивый образ — расстёгнутый китель, лукавый взгляд, который обещает показать все прелести неведомой стороны взрослой жизни.       Это было хуже пытки. Рейх совершенно не понимал, что его так проняло.       Девушки и женщины его не интересовали. Но и на мужчин он не засматривался. Вначале обессилел от жизни в заботе за умирающим отцом, потом глубоко занырнул в мир высших чинов и политики. Из его мира такие слова, как «любовь», «близость» и прочие просто потеряли вес и смысл.       Ему было совершено комфортно и одному.       Как же теперь перебороть эти навязчивые мысли? Неясные желания туманными угольками жглись на подкорке. Хотелось с кем-то поговорить об этом, разобрать всё и убрать куда подальше из своей головы. Но говорить объективно было не с кем.       Тяжёлый раздражающий звук телефона из коридора вырвал его из дум. Почувствовав секундное облегчение, юноша схватил чёрную лакированно блестевшую трубку. Замер. А вдруг они? Если услышат его голос, поймут, что тот дома один. И заберут. Отмахнувшись от параноидальных мыслей, он всё же прижал аппарат к уху.       — Рейх! Наконец-то, я уже переживать начал.       Иван. Его голос одновременно вселил успокоение и раздражение.       — Здравствуй, — нехотя произнёс юноша.       — Как ты, всё хорошо? Голос у тебя какой-то слабый.       — Я спал.       — В… четыре часа дня?       Рейх раздражённо потёр переносицу. Вроде в далёких километрах отсюда, а раздражал так, словно рядом стоял.       — А, ладно, — Иван вздохнул, немец интуитивно почувствовал, как тот улыбнулся. — Слушай, я на выходные приеду в гости. Может, тебе что нужно?       Билет в один конец до Берлина.       — Бельё, — Рейх рассеяно водил пальцем по круглому диску телефона. — Может, книгу какую.       — Понял! «Горе от ума» прочитал уже?       Что за допросы на ровном месте? Не будет он такое читать, даже обложка уже вгоняет в скуку.       — Да.       — О, а что думаешь о фамусовском обществе?       — Каком обществе?       Смех. Лёгкий такой, словно когда взрослый человек слышит милую нелепицу от дитя. Раздражение сменилось греющейся злостью.       — Понятно-понятно, — Иван ещё раз усмехнулся. — Сказал бы, что такое не любишь. Зачем обманываешь?       — Тебе какое дело вообще?       — Рейх, ты снова? Сколько можно из себя обиженного делать?       — Сколько надо! — он яростно сжал трубку в руке. — Всё! До выходных, у меня дел по горло!       Телефон обиженно звякнул, трубка чуть съехала с ножек. Рейх чётко уловил отголосок из неё: «Что за наказание, а не ребёнок». И гудки.       Ребёнок. Ребёнок, чёрт бы его побрал! Рейх, не выдержав распирающую внутри ярость, что есть силы врезал кулаком по стене.       Он взрослый по всем законам что этого, что прошлого тысячелетия! В его возрасте отец уже с мамой обвенчались. А он читает детские книжки и выполняет задания от калеки, чтобы тот его не наказал. Рейх, чувствуя огромную ненависть ко всему, начиная от дурацкой люстры, заканчивая Иваном — чтоб тому икалось в проклятой Москве! — направился в свою комнату.       Упав лицом в подушку, он начал выбирать из потока яростных мыслей действие. Что-то такое, что заставит почувствовать себя взрослым.       «…На грани с желанием быть пойманным ласкаю себя.»       Да, именно! То, что нужно! Дети таким не занимаются. Не думают о подобном.       Приспустив бельё, он попытался настроиться. Раньше подобным не занимался. Был момент, когда внутри так всё распирало, хотелось до одури. Но печаль, усталость и невзгоды заполнили разум. Хотелось просто молча лежать в кровати, тревожно прислушиваясь к сиплому дыханию за спиной.       Должно быть просто. Природой заложено, поймёт, когда начнёт. Закрыв глаза, прижавшись лбом к колючей обивке, опустил руку. Собственное тело казалось неправильно холодным. Чужим. Обхватив, осторожно двинул рукой.       Ничего.       Зажмурившись, крепко сжал зубы. Это должно работать, не бывает по-другому.       На улице галдели воробьи. Лучи солнца, проходя сквозь тюль, нагревали комнату.       Может, просто неправильное время?       Открыв глаза, Рейх впился взглядом в аляпистый узор. Мысли о письме сами собой бессвязными обрывками всплывали в голове. Вызвать стон у другого. Как это? Поцелуи, проглаживания. Да, верно, Алексей явно вызывал приятные чувства у той тощей швабры. Крепко сжимая бёдра, сцепляясь губами с её. Интересно, а как это? Наверное, очень сухо. Алексей был словно из древесины — жёсткой, неподатливой. Грубый, плевать ему на твои желания. Если бы он сжал Рейха, то, наверное, оставил бы синяки. Смотрел бы свысока, ухмыляясь в усы. Рассмеялся, ведь разница в росте у них огромная — немцу пришлось бы встать на цыпочки, чтобы хотя бы коснуться его подбородка.       Нет, Алексей бы уложил его на кровать. Чтобы нависнуть, утвердив свою власть и не давая сбежать. Медленно бы раздел, наслаждаясь каждым резким движением от клокочущего стыда внутри юного, неопытного тела. А потом, потом…       Рейх вскрикнул, чувствуя, как мышцы скрутило и в ту же секунду разжало, как тетиву на луке. Дыхание перехватило, в голове задребезжало так, что зажмурился, тяжело сглатывая. В ладони стало обжигающе горячо. Вот как это делается.

***

      Рейх лежал на диванчике, расфокусированно рассматривая сумеречные тени на потолке. Ветви деревьев змеиным выводком струились по побелке, стекая по стене. Он много думал о том, как за один день в его мировоззрении что-то пошло под откос.       Хотеть близости с тем, кто одним взглядом вызывал тошнотворную дрожь. И правда хотел? Может, это секундное помешательство, вызванное приливом новых эмоций за один день? Или любопытство: тот Дмитрий явно был очень доволен близким общением. Да и кто этот Дмитрий? Имя знакомое, но сколько юноша ни пытался, не мог вспомнить, где его слышал.       Звук открывающейся двери выбил из мыслей. Рейх спешно замотался в одеяло, отворачиваясь к стенке. Мерные шаги. Направился на кухню. Такие же медленные обратно. Ближе.       — Ты на кой столько картошки почистил, дурень?       Главное — не смотреть ему в глаза.       — Задумался.       — Молодец, конечно, — шаги утонули в мягком покрытии ковра. — И куда мне теперь это добро девать? Видимо, всю неделю будем есть пюре твоими думами.       — Всё равно только картошку и готовишь.       Немец вздрогнул. Он сел к нему в ноги, нагло потеснив. Неловкая тишина, только дыхание подозрительно громкое.       — Ты как вообще, а? Головушка не болит?       — Уже нет.       — Понял, почему пить вредно, а? Давай, личико покажи своё, страдалец.       Нет. Только не это!       — Эй? — Алексей потянул одеяло.       — Не трогай меня!       Юноша выскользнул, едва не свалившись на пол. Одеяло сползло в ноги, он судорожно задрал его обратно.       — Тебя какая блоха покусала? — мужчина протянул ладонь.       — Я сказал: не трогай меня! — он шлёпнул того по руке, собственный голос казался слишком противно надрывным. — Ты мерзкий! Слышишь? Не прикасайся ко мне никогда!       Взгляд Алексея потяжелел. Он внимательно смотрел ему в глаза. Сейчас всё поймёт! Прочитает как открытую книгу. И тогда…       Что тогда?       — Вот как, — он тяжело поднялся, отвернувшись. — Мерзкий, значит. Я тебя услышал.       Рейх попытался что-то сказать, но слова встали поперёк горла. Только сиплое и тяжёлое дыхание вырывалось из груди. Надо извиниться, сказать, что ляпнул сгоряча.       Разозлился, потому что испугался самого себя и того, что происходило с ним.       Но лишь молча наблюдал, как Алексей тихо покинул комнату. Надо встать, надо попросить прощения. Это же совершенно не то, что он хотел сказать! Даже у того дуба есть чувства. Он правда хотел это сделать. Просто сон тяжёлым свинцом надавил на веки, унося в тревожный мир смутных образов.

***

      Наутро Рейх не обнаружил Алексея. Время было раннее, он не мог уже уйти на работу. Но дымок из тарелки оставленного завтрака говорил о том, что юноша упустил минуты его присутствия. Пришлось это проглотить, как и безвкусную кашу.       Посидев немного, Рейх решил, что нечего дома отсиживаться. Можно и к тёте Мане зайти.       Добрая соседка встретила его с огромным радушием. Накормила вкусными лепёшками из картошки, говорила о том о сём. Шпротинка составляла ему тихую компанию, важно усевшись на коленях. Неприятное, давящее чувство, коловшее между лопаток, ненадолго отпустило. Они даже позанимались немного, только немец сегодня как заколдованный не попадал в простые ноты. Тётя Маня, сжалившись над ним, побеспокоилась о здоровье. «Всё хорошо», — звучало как самая глупая ложь на свете.       Вечерело. Рейх сам отварил картошку, попытался с помощью массивной деревяшки превратить её в пюре. Получилось не очень, светло-жёлтая хлюпающая жижа вся была в комках, а вкус имела совсем не такой. Пара ложек соли не спасли дело. Плюнув, юноша уселся с книгой на кухне, дожидаясь возвращения Алексея.       Время близилось к ночи. «Горе от ума» вгоняло только в сон своими массивными и напыщенными диалогами между людьми. Ещё и оформление как для пьесы чувствовалось бесконечным разговором в душной комнате. Нет, русскую литературу он совершенно не понимал.       Когда входная дверь отворилась, Рейх даже подпрыгнул с места. Выскочил в коридор, тщетно собирая слова во что-то связанное. Но взгляд Алексея выбил всякое желание говорить. Мужчина молча прошёл на кухню. Так же тихо взглянул в кастрюльку.       — Получилось ужасно, — попытался вывести его на диалог Рейх.       Тот не ответил, даже не кивнул. Наложил себе в тарелку пару ложек и, грузно усевшись за стол, мрачным взглядом уставился в стену. Рейх всё понял. Поджав губы, схватил книгу со стола и скрылся в своей комнате.       Пускай подавится. Сдалось ему, он же правду сказал! Не про внешность только, а про характер. Мерзкий, тяжёлый. С таким человеком одну квартиру делить невыносимо, не то что кровать!       Но почему внутри стало так тоскливо и противно от самого себя?