Волчонок

      Дни тянулись мучительно долго.       Рейх просыпался в пустой квартире и засыпал. Существовал в вакууме. Тошнотворная слабость накатывала волнами, погружая в безмолвную апатию. Он чаще уставал, хотя, казалось, только ходил из угла в угол. Убирался по привычке, замирая в процессе и мутно вглядываясь в одну точку. Книга была отброшена, как и музыка. Глубокий сон перемножался с краткими вспышками дня. Солнце гасло на стенах комнаты, как бракованная лампочка.       Неделя сломалась в один еле-еле осознанный час.       Приезд Ивана хоть немного встряхнул юношу.       Несмотря на то, что был выходной, Алексея дома не было. Рейх ощущал его присутствие совсем незримо: перевёрнутая кружка на мойке, не выветрившийся запах сигареты. Но их взгляды прекратили пересекаться, даже вскользь, издалека.       И оборванная записка не белела на помятой скатерти кухонного стола.       Иван приехал, когда тени отмеряли полдень. Рейх сидел у окна, наблюдая, как мелкие серые пташки что-то не поделили в переплетении веток дерева.       — Рома! — весело гаркнуло на всю квартиру. — Ты где притих? До тебя не дозвониться, не достучаться!       Рейх не сразу понял, что обращались к нему. Отвык как-то — что от своего имени, что от предписанного.       Мужчина выглядел необыкновенно воодушевлённым, глаза так и сверкали. Он весело что-то рассказывал, выставляя на стол банки с разноцветным содержимым, пухлый пакет сахара и совсем небольшой кулёк конфет в бело-красной упаковке.       Рейх ощутил, что в мире не один. Есть голос, и он звучит, обращаясь к нему:       — Ты в порядке? — Иван бесцеремонно положил ладонь на его лоб. — Холодный! Бледный такой, отощал… Тебя Лёша совсем не кормит, что ли?! Да и где он вообще?       — Не знаю.       Не знал, и где «дядюшка», и когда последний раз ел. Ему неизменно оставляли завтрак на столе, в холодильнике можно было найти и пахнущую капустой кастрюлю, и промасленную сковородку.       Только кусок в горло не лез, тут же стремясь вылететь из пищевода. Еда просто исчезала в недрах покрытого жёлтой известью унитаза.       — Дела, — задумчиво протянул Иван. — Поругались, что ли?       — Вроде того, — Рейх безразлично пожал плечами.       Благо тот решил не расспрашивать, лишь подтолкнул кулёк с конфетами поближе. Юноша безучастно взглянул, отводя взор к окну. Солнце светило ярко; кажется, на улице было довольно жарко.       — Так, давай собирайся, — мужчина всучил ему пакет. — На речку купаться поедем, нечего в четырёх стенах киснуть! И ты кое с кем познакомишься.       «Кое-кто» звучало сомнительно. Только новых знакомств не хватало. Но спорить не было ни сил, ни желания. Да и на свежем воздухе, может, пройдёт тупая головная боль.

***

      Сюрприз оказался неприятным. «Кое-кто» очень недовольно смотрел на Рейха из окна машины, деловито вертя в руках железную модельку самолёта. Юноше не надо было объяснять, кто это, но Иван решил вставить своё слово:       — Знакомься, — он отворил дверцу машины с пассажирской стороны, — Ростислав. Ростик, ну чего ты?       Вот только этого и не хватало. Парнишка вышел из машины, насупившись и недовольно кривя тонкие губы. Рейх поймал себя на забавной мысли, что мальчишка — вылитый Алексей. Такие же тёмные волосы, колкий взгляд узких тёмных глаз, лицо не по-детски серьёзное. Словно уменьшенная в три раза копия, которая даже юноше едва доставала до подбородка.       — Привет, — мальчишка протянул ладонь.       Немец, собрав всю волю в кулак, ответил учтиво настолько, насколько мог. Ладонь у того была ледяная, но хватка крепкая.       — Давайте, мальчишки, по дороге пообщаетесь! — Иван запрыгнул на водительское сиденье.       — А где дядя Лёша? — Ростик обернулся к отцу.       — По делам ушёл, потом до нас дойдёт, если время будет!       Врал и даже глазом не моргнул. Чудо, а не «папаша».       Дорога прошла в глубоком молчании между «братьями». Только Иван всё говорил и говорил без умолку. Нахваливал сына, как на выданье вёл. Для своего школьного возраста уже на отлично знал многие математические формулы, прекрасно чертил и даже умел играть на балалайке. Рейх слушал вполуха, наблюдая, как городская черта сменяется зелёным шлейфом лесного массива. Ему было до одного места жизнь этого семейства и особенно таланты Ростислава. Идея куда-то поехать казалась всё хуже и хуже, да ещё тяжёлая усталость давила на глаза. Стоило остаться дома, прикинуться больным.       Речка была скорее дикой, чем ухоженной. Густая гряда камыша, поросший травой пляж, вода такая тёмная, что солнечные лучи тускнели на её глади. Рейху совершенно не хотелось купаться. Поэтому, заняв место на махровом полотенце, уложил голову на колени и грел спину. Иван и Ростислав замечательно проводили время вдвоём. Хотя время от времени пацан кидал злые взгляды на немца, видимо, желая, чтобы тот просто растаял под солнцем, как кусок льда. Ну-ну, нашёл о чём переживать. Ещё целых два месяца не будут пересекаться, а там уж найдут способ держать дистанцию.       — Ух! — Иван плюхнулся рядом, пара ледяных капель попала на голые ноги юноши. — Вода — во! Зря отказался. На вот, яблок поешь.       Рейх взял одно маленькое блёклое яблоко в руку. Подержав немного, положил рядом с собой. Иван растерянно потёр шею, видимо, решая задачи, которые сам же для себя и придумал.       — Ладно, парни, — он встал, потянувшись, — я сейчас до колонки дойду, воды набрать. Вы тут не чудите!       Подхватив бутылку, отправился в неизвестном направлении. Ростислав, шмыгнув носом, остался стоять, хмуро смотря на воду.       — Ты никому не нужен, — вдруг сказал он, обратив тяжёлый взгляд на Рейха.       — Я знаю, — немец повёл плечами. — Можешь воздух не сотрясать зазря.       — И дяде Лёше ты не нужен! — парнишка явно завёлся. — Зачем ты вообще припёрся?!       — Меня твой папаша притащил, — немцу вся его злость была до одного места. — Меня никто не спрашивал.       Ростислав сжал кулаки. Явно драки хотел. Только не подходящего себе противника выбрал — ни по весу, ни по желанию поучаствовать.       — Мама сказала, что избавится от тебя, — он ехидно хмыкнул. — Только папка в командировку, а тебя первым автобусом в детдом!       — Великоват я для таких заведений, — Рейх хмыкнул. — Да и полны они уже… ничейными и ненужными детёнышами русских недочеловеков.       Тот будто того и ждал. Лицо его залилось краской, приобрело совершенно звериный оттенок. Ростик бросился на него, решив раз и навсегда проучить зарвавшегося негодяя.       Только, опять же, не учёл вес и вовлечённость. Рейх совсем не хотел драться, но и мутузить себя просто так позволить не мог. Поэтому, получив один не самый сильный, но неприятный удар по лицу, врезал пацану наотмашь. Тот кубарем отлетел в сторону, нелепо приземлившись на пятую точку. Губа у него была разбита, по щеке уже расползался приличный синяк.       — Рома!       Вот же… Нашёл момент, когда вернуться. Бросив бутыль где-то по дороге, Иван ринулся к своему чаду. Бегло осмотрев урон, обернулся. Рейх напрягся.       Такого злого взгляда он не ожидал увидеть.       — Ты совсем?! — мужчина ринулся к нему, схватив за лямки майки. — Я к тебе как к родному, а ты! Сволочь!       И врезал. Пощёчину, звонкую и унизительную.       Рейх больше не мог терпеть. Всё, Рубикон преодолён. Оттолкнув от себя мужчину, зло сплюнул сквозь зубы:       — Пошёл ты! Чтоб ты сдох и отродье твоё мелкое!       Побежал. Что есть мочи, силы откуда-то взялись. Он нёсся во всю прыть, так, что под рёбрами закололо.       Только никто и не гнался за ним.

***

      Вечерело. Рейх брёл по лесу, едва не спотыкаясь о корни и ветки. До него изредка доносился звук проезжающих машин, да свет фар пробегал по стволам деревьев. В голове было пусто, как и на душе. Шёл, как заведенная игрушка. Неважно куда и зачем. Просто лишь бы идти. Остановись хоть на минуту и всё схлопнется, замрёт, как мертвая картинка.       Не важно, что жара дня сменилась прохладой сумерек. Его тело пылало, горело. В голове шумело, бормотало. Бессвязные и безликие голоса людей роились рассерженным ульем. Тело наполнялось тяжелой усталостью и бессилием. Даже дышать хотелось через раз.       Споткнулся. Ударился. Расцарапал о что-то лицо, перепачкашвись землёй. Надо встать, надо идти дальше. Но только тело не поднималось, а прохладная чуть влажная трава поглаживала посеревшие щеки с лаской матери. Вот так закроет глаза и станет частью леса. Возможно на его теле вырастут красивые цветы. Всё лучше, чем дальше влочить такое существование.       Всего на секунду закрыть глаза. Вдохнуть.       И не выдыхать.       Голоса стали четче. Знакомыми. Один такой недовольный, полный холодной стали знакомее всего.       — Рома! Рома, ты живой?! Боже, он не дышит!       — Дышит, успокойся. Тащи давай к машине, только дай грязь с него стряхну. Волчонок, совсем головой поехал?       — Я! Боже, Лёша!       — Да умолкни ты уже, дома разберёмся. Эй, ты нас слышишь?       Рейх ощущал их голоса в темноте, полной всполохов красного. Он пытался хоть рукой пошевелить, но ощула себя повисшим бестелесным духом. Только ощущение чего-то твёрдого под спиной дало понять, что ещё есть и существует.       — Он весь горит! — голос Ивана? будто срывался на плач.       — Поморозь жопу столько времени в лесу, посмотрю какие пузыри из соплей пускать будешь. Не смотри так, всё нормально будет.       Лоб что-то захолодило. Приятно, были бы силы, схватил бы и не отпускал. Но прохлада вновь сменилась голосами:       — Жар сильный. Простыл просто.       — А вдруг это…       — Рано.       — Лёша! Он же такой бледный, совсем никакой был.       — Это от безделья. Не накручивай себя.       Что-то шумело, кажется мотор машины. Гудело так приятно, под самым ухом. Возможно ли остаться здесь навсегда?       Голоса ударили с новой силой. Рейх ощутил, как его скрутило и непроизвольно застонал. Больно, так больно! Словно иглами раскаленными протыкают спину и шею. Сделайте хоть что-нибудь!       — Лёша!       — Да тихо ты, надо Фёдоровича звать. Он поможет. Всё, всё. За дорогой следи, дурака кусок, хватит одного инвалида в семье.       — Лёш, я так виноват… опять! Опять, да как же!       — Успокойся. Подрались пацаны, нормальное дело. Ростик тем более такой, идейный, мать его. Ты поступил правильно.       — Как и тогда, когда ты без ноги остался?       — Это то чего вспомнил? Дорога, Иван!       — Я же, опять я! Все беды от меня.       — Заткнись и не смей мне тут сопли распускать. Я сам решил. И Рейх сам решил. Хватит, всё, успокойся. Всё… Тьфу. Как был сопляком так и остался, дубина.       — Лёш.       — Хватит. Скоро к дому подъедем, нечего чтобы сын смотрел как отец сопли по морде размазывает. Соберись. Высади меня на перекрестке, я до Фёдоровича доковыляю.       — Он же тебя на дух не переносит.       — Переживёт пердун газовый. У него врачебная честь дороже.       Всё стихло. Рейх хотел надеяться, что они просто замолчали. Но не гудело под ухом, тьма стала совершенно невесомой. Его тащило, тянуло куда-то.       Страшно.       Юноша очнулся, беспамятно смаргивая морок с глаз. Всё равно темно, жарко и больно. Всё тело выло на длинной острой ноте. Горело, словно мясо с костей отходило. Жалкий всхлип показался глухим эхом в глубоком котле отчаянья.       — Совсем плох, — голос чужой, скрипучий и въедливый. — Надо решать.       — Я не могу.       Алексей? Что не может? Добить? Пускай уже хоть что-то сделают! От боли слёзы брызнули, только будто испарялись на горящей коже.       — Кроме тебя никто не может, — его взяли за руку, сжав у кисти. Рейх взвыл, касание опалило как укус. — Тихо, ох всё это последняя. Завтра к утру издохнет, коли не решишся.       Исдохнет? Умрёт, совсем с концами?       Он же только начал жить.       — Так… так.       — Не такай. Я тебе врать не буду. Может прибавил к его жизни пару часов, парнишка то крепкий. Мучиться будет долго.       — Не дави на жалость!       — Сам уже всё решил, что телишься.       — Да! Чёрт бы вас всех побрал, мне на куски порваться надо, чтобы всех в мире спасти?! Нашли тут себе, святого мученика.       — До святого тебе, как монашке раком до голгофы. Ну, морду свою покажи и глаза бесстыжие. Ага, всё уже решил. Пацан тебе не безразличен, мне врать не сможешь.       — Ты то хоть, пень старый, понимаешь к чему это может привести?!       — Явно лучше, чем хоронить такого молодого. Ему ещё жить и жить… Ну?       — Чёрт с тобой.       — Так бы сразу. Эй, эй? Не отрубайся, парень. Лечить будем.       Рейх пытался, да с такой болью разве можно отключиться! Сами бы сели своими старческими задницами на зажжённые конфорки, да задремали!       Рот опалило. Юноша закашлял, замотал головой. Его с силой вжали в кровать, что-то сунули меж зубов. В глотку полилось, вязкое и тягучее.       Сладко. Так пить захотелось, как никогда в этой жизни. Рейх жадно присосался. К чему? Что-то теплое, но жёсткое.       — Всё, всё хватит, э! Прибалдел-то, пень. Давай, убирай. Всё, всё, молодец, жить будешь.       Рейх не понимал к кому обращались и кто. Всё ещё было темно, тревожно. Он вцепился пальцами в что-то. На лоб вновь легло холодное. От сердца отступил страх, дышать стало легче. Болело всё ещё, не так ярко.       — Волчонок, — голос утопал в темноте, обволакивая и баюкая. — Спи. Спи давай, дурака кусок. Всех на уши поставил. Спи же, никуда не уйду.       Рейх принял это обещание, но руку не разжал. Так спокойнее.       Вновь снился отец. Полупрозрачный, как дымка на утренней заре. Говорил что-то, улыбаясь, только слов не разобрать. Гладил по волосам, покачивая в своих руках. Такой тёплый, сердце билось как живое. Мерно, мягко, под самым ухом. «Не уходи», — вырвалось и растворилось. Он только улыбнулся.       И исчез.       Рейх открыл глаза, облизнув пересохшие губы. Комната покачивалась, приподнималась размеренно и медленно. Юноша моргнул, закрыл глаза. Щеку что-то приятно грело. Едва найдя в себе силы, вновь открыл глаза.       Узкая грудь, обтянутая белой майкой, длинные ноги прикрытые одеялом. Рейх медленно поднял взгляд выше.       Алексей смотрел куда-то в пустоту, сжимая губы в тонкую нить. Ощутив взгляд на себе, чуть обернулся:       — Очнулся?       Его голос казался теплее, чем обычно. Ласковее, что ли. Рейх медленно моргнул, сил на слова и даже вялый кивок не было совсем.       — Хорошо, — по плечу прошлось рассеянное поглаживание. — Хорошо.       Рейх ощущал, как вновь потянуло в сон. Столько вопросов вертелось на языке, только никак не хотели произноситься.       — Давай, в туалет хочу, мочи нет.       Рейх испуганно вцепился в его майку.       — Вот же… давай, давай, я вернусь. Обещаю.       — О-обещаешь?       Юноша не верил сам себе. Зачем он вообще это сказал? И зачем так цепко цеплялся в чужую одежду?       — Обещаю. Давай же, дурака кусок, на мокрых простынях спать будем!       Рейх разжал пальцы. Сжал губы, отчего-то так жалко самого себя стало. И тошно.       — Посмотри на меня, — Алексей сел, обернувшись полубоком. — Всё плохое уже позади. Понял?       Юноша кивнул, пытаясь протереть глаза. Снова морок, влажный и солёный давил.       — Совсем, — мужчина хмыкнул, осторожно проведя пальцем по щеке Рейха. — Куда делась вся твоя спесь?       — Не уходи.       — Так тошен я тебе! — он весело хмыкнул в усы.       — Я… не хотел.       Взгляд Алексея наполнился чем-то тёплым. В сердце юноши тихо завыло, прохладной вьюгой оседая на сердце.       — Знаю, — он потрепал волосы Рейха, — Всегда так. Потом поговорим, спи дальше, не отошёл ещё.       — Что…       — Потом.       Он грузно встал с кровати, выудив из-за тумбочки свою трость. Тихо уковылял, только тёмная фигура мелькнула в зеркале. Разве в комнате Рейха было большое напольное зеркало? Да и не было так мягко и тепло в кровати.       Рейх закрыл глаза, глубоко вздохнув. Пахло приятно, чем-то живым и тёплым, едва перебивается запахом мыла.       «Вот бы так всегда спать», — устало подумал он, едва цепляясь за сознание.       Спал он без снов. Только мерное постукивание под ухом разгоняло тревогу и страх, что тьма больше никогда не развеется светом дня.