Волчонок

      Пробуждение далось с большим трудом. Едва разлепив веки, Рейх поморщился от поднявшейся тошноты. Тело ныло от долгого лежания в одной позе, левая рука онемела под щекой. Кое-как перевернувшись, юноша сглотнул. Тяжесть валуном из черепа перекатывалась на глаза, призывая вновь погрузится в беспамятство. Нельзя, сколько он так провалялся? Несколько часов? Сутки?       В животе заурчало. Надо сесть. Приложив огромные усилия к такому простому действию, Рейх осмотрелся.       Комната Алексея утопала в мягком свете уходящего дня, из приоткрытой двери спальни доносились звуки с кухни. Рейх встряхнул волосы рукой, тут же смахивая с лица невидимую паутину. Надо встать. Просто, как раз-два-три. Заставить своё тело снова слушаться, пересилить свинцовую тяжесть в груди и каждом сочленении тела. Просто, на вдох и выдох.       Каждый шаг до кухни давался с невероятным усилием. Пару раз юноша чуть не запутался в собственных ногах, едва не свалившись, упёрся рукой в спинку дивана. Скользнув взглядом вниз, отметил ворох одеяла и примятую подушку. Видимо, «родственники» уехали недавно. Или всё ещё были здесь. Последнее не радовало Рейха, он почти молился, чтобы на кухне оказался только Алексей. Ошибся. Снова.       За столом Иван, бледный, потухшим взглядом смотрел куда-то в окно. Его мелкий не обратил внимание на вошедшего, так как сидел спиной к проходу, увлеченно рассказывая Алексею какую-то историю из школы. Тот же с видом абсолютного умиротворения, помешивал в кастрюле очередной суп или… пахло сладко, жидкость сверху пузырилась не ровным фиолетовым цветом.       — Рома! — встрепенулся Иван, бодро соскочив со своего места. — Очнулся, наконец-то! Боже, как ты нас напугал!       И бесцеремонно заключил юношу в свои объятия. Тошнота усилилась, пришлось крепко сжать зубы. Рейх скосил взгляд: Ростислав обернулся и смотрел на него холодно, плотно сжав губы. Видимо, до последнего надеялся, что тот не проснётся.       — Прости меня, — Иван погладил юношу по голове. — Я не хотел, просто…       — Есть хочу, — прохрипел юноша, грубо оборвав его душевные излияния.       — Конечно, двое суток провалялся, — Алексей хмыкнул в усы. — Ещё бы жрать не хотел. Садись, тётя Маня о тебе беспокоилась принесла тут пирожков.       Иван позволил Рейху сесть на своё место, неловко отводя взгляд и дёрганым движениями теребя края своей рубашки. Взрослый мужик, а выглядел сейчас как ровесник сына.       — Ростислав, — Алексей отстучал ложку по краю кастрюли, разворачиваясь лицом ко всем. — Ничего сказать не хочешь?       Малой дернулся как от удара, вжав голову в плечи. В тёмных глазах мальчишки сверкнула тщательно глушимая ярость. Рейх безэмоционально посмотрел в его сторону, его слова какого-то мелкого засранца вообще мало волновали, тарелка накрытая полотенцем вызывала больший интерес. Иван поймав его взгляд, тут же спешно сдёрнул ткань, открыв неровную горку выпечки. В этот раз юноша проявил слишком большой энтузиазм к еде, схватив первый румяный пирожок и жадно вцепился зубами. Ел, оголодавший вусмерть, едва жуя. Так спешно, даже не распробовав. Только на третьем, понял, что уплетает начинку с фаршем и горьким луком, которую не сильно жаловал.       — Ростислав, — Алексей положил ладонь на плечо мальчишки, которое в его широкой ладони казалось совсем как у куклы, мелкое и хрупкое. — Мы же договорились. Мужик несёт ответственность за свои поступки и слова.       Парень наклонил голову ещё ниже, крепко сжав кулаки на тонких коленках. «Прости меня» прозвучало глухо и едва разборчиво. Рейх махнул в его сторону рукой, сжимающей уже пятый пирожок и повертел головой, ища чем запить гору теста в своём желудке.       — Подавишься же, — произнёс сквозь улыбку Алексей. — Иван, дай ему воды, а то квакать всю ночь будет, а не рычать как обычно.       Рейх пропустил колкость мимо ушей, спешно отводя взгляд. Отчего-то стыдно стало, захотелось одновременно, чтобы Алексей ушёл и осталася. Сел рядом. Юноша нахмурился, спешно принимая кружку полную ледяной воды.       — С твоей стороны было бы любезно, — обратился к нему Алексей, — тоже извиниться.       Рейх поднял вопросительный взгляд. Ему-то за что? За правду не извиняются. Пускай очень грубую и брошенную с неконтролируемой яростью.       Однако, в отличии от этого зверёныша, его хорошо воспитали:       — Прошу прощения, — юноша обтёр ладонь о штанину семейников и протянул ладонь Ростиславу. — Мир?       Тот обернулся на Алексея. Кивок, и мальчишка послушно пожал ладонь. Что же, справедливо: неискреннее рукопожатие на такое же извинение.       Иван облегчённо вздохнул, выдав слабую улыбку:       — Ладно, Ростик, — он хлопнул себя по коленям. — Ешь тоже и будем собираться, и так засиделись.       — Я хочу ещё тут побыть, — мальчишка жалостливо обернулся к Алексею, ища взглядом поддержки.       Рейх подметил, что тот всё время обращается к дяде, а не родному отцу. Интересно, очень, как так у них сложилось? А может ли… да нет, бред какой-то.       — Папка сказал едете, значит, едете, — Алексей потрепал короткий ежик волос. — Мамка-то заждалась уже, а ты её так подводишь.       Ростислав стушевался, обиженно выпятив губу. И чего он? Тут делать-то нечего совсем, сдалась ему компания занудного инвалида.       Тем более Рейху страсть, как хотелось поговорить с глазу на глаз. Без лишних ушей.       Перед отъездом, Иван подозвал к себе Рейха на диалог. Закрыв комнату спальни за собой, мужчина присел на краешек разобранного дивана. Похлопал ладонью рядом с собой. Рейх нехотя сел, чувствуя, что вновь страшно устал. Ещё и злился — память об унизительной пощечине жгла нутро.       — Рейх, — вдруг обратился по настоящему имени тот. — Я правда очень виноват… Ты мог погибнуть.       — Справедливо, — юношу нисколько не тронул полный печального раскаяния взгляд. — Жизнь дал, жизнь взял. Всё за меня решаешь.       — Ты опять огрызаешься?       — А что ты от меня хочешь? — юноша хмуро посмотрел глаза в глаза. — Я не стану частью вашей семьи. Смирись.       Иван тяжело вздохнул, низко опустив голову. Рейх совершенно не понимал его. Поступки, слова, всё что тот творил. Это не имело никакого смысла и логики.       — Я скажу тебе кое-что, — мужчина сжал пальцы в замок, борясь с чем-то внутри себя. — Очень личное. Обещаешь, никому никогда не говорить?       Юноша напрягся. Любопытство одолело пренебрежение. Он медленно кивнул.       — Ростислав не мой сын, — он закрыл глаза, грустно улыбнувшись, — а Лёши. И жизнь моя должна была быть его. Я всё у него забрал, не от злобы или зависти, пойми. Так надо было. Но чувство вины никогда не покинет меня. Я просто хочу… хоть что-то сделать правильно. И я так надеялся, что ты — мой правильный выбор.       Рейх отвернулся. В груди стало тяжело, комок застрял в горле. Он и правильный выбор. Что за наивный дурак, такие жить так долго не могут.       — Когда-то и я был на твоём месте, — Иван осторожно положил ладонь на острое плечо. — Очень давно. Прости за мою самонадеянность, правда. Просто хочу, чтобы ты жил. Вот и всё.       Юноша кивнул. Внутри лопнуло и растаяло чувство, которое давилось и кололось каждый раз, когда слышал голос «папаши» или видел его лицо. Кажется, пришло понимание. Не признание и благодарность, но что-то для себя он уяснил. Да и что скрывать, посвящение в такую личную тайну далось нелегко Ивану.       И это объясняло, почему тот так резко отреагировал. Ростислав чувствовал подмену, тянулся бессознательно к Алексею. Иван поступил так, как должен был поступить настоящий отец.       — Мой папа умер много лет назад, — Рейх поднял голову. — У меня на глазах. Он был самым лучшим, самым добрым. И никто никогда не займёт его место.       Иван понимающе кивнул, вновь улыбнувшись. Едва, не размыкая губ. В голубых глазах отразилось глубокое понимание.       — Я постараюсь, — юноша протянул ладонь. — Не доставлять проблем больше. Хорошо?       — Большего мне не надо, — Иван крепко, но деликатно пожал его ладонь. — Я просто рад, что ты в порядке. Ты же лучше себя чувствуешь?       — Лучше, чем при смерти, да. Что со мной вообще было?       Иван удивлённо выпрямился:       — Ты не знаешь про отторжение?       — Мне вообще мало что говорили. Родители надеялись, что я… ну, ты понимаешь.       — Да… более чем. Отторжение, это, как сказать. Сами мало понимаем в этом, даже Фёдорович не может объяснить толком, как это происходит. Но известно одно: когда сменятся политическая эпоха, амфора в твоем организме истончается, едва-едва остаётся. — он тяжело вздохнул. — А со временем исчезает во все.       Рейх похолодел внутри. Это значило лишь одно:       — Я буду смертным.       — Да, — Иван печально кивнул. — Со временем. Пройдёт ещё много времени, не думай об этом сейчас. Завтра Алексей отведёт тебя к Фёдоровичу, чтобы убедиться точно.       — На завод, что ли?       Юноша всё никак не мог взять в толк, как тот грубый боров с мокрыми ладонями и мерзким лицом мог быть квалифицированным врачом.       — Нет, нет, — Иван фыркнул, видимо осознав всю путаницу. — Фёдорович — это местный врач. Фёдор Федеренко Фёдоров, поэтому Фёдорович. А тот с завода… чёрт знает, просто совпадение.       Рейх кивнул. Что же, одной тайной меньше.       — Нам пора, дорога до Москвы долгая, — мужчина хлопнул себя по коленям. — Зина уже заждалась, устроит мне конечно.       — А она…       — Да, — Иван печально хмыкнул. — Изначально была невестой Алексея. Но, знаешь, стыдно признавать, но это заслуженная часть моей жизни. Мы любим друг друга, хоть и не по судьбе должны быть.       Юноша безразлично пожал плечами. Хотя горьковатый привкус остался от этих слов. Сын, невеста, видимо и родители. У Алексея вообще хоть кто-то был?       Алексей вышел из квартиры, чтобы проводить родственников. Рейх тихонько сидел на кухне, переваривая всю информацию, которая навалилась на него за такой короткий промежуток времени. Сын родной, но чужой. Жизнь свою отдал, как игрушку брату поиграть. А мог бы быть сейчас в столице, разъезжать на хорошей машине, возвращаться в дом, где ждут. И никто бы в глаза «калекой» не называл, уважали или хотя бы боялись.       Но он был тут, совсем один. Печальный, суровый и нелюдимый.       — Наконец-то уехали, хоть дышать можно, — проворчал Алексей, заходя на кухню.       Ага, сигаретами дышать. Этот тяжелый, грубый запах юноша прекрасно узнавал. Видимо, при племяннике не курил, опасаясь подать дурной пример.       За окном вечерело, лениво загорались фонари. Алексей неторопливо разливал, как узнал Рейх, компот из жимолости по банкам. Несколько поварешек он налил в кружку Рейху, указав выпить всё до дна. Жидкость щедро сдобренная сахаром все равно горчила на нёбе. «Пей, пей, витамины», — хмыкнув, прокомментировал Алексей, когда Рейх поморщился от первого глотка.       — Санёк о тебе тоже переживал, — вдруг произнёс Алексей, хорошо обтирая банку, покрытую испариной от горячего пара.       — Что ты ему сказал?       — Что приболел, не соврал, считай.       — Я правда мог умереть?       Эта мысль всё не давала покоя юноше. Вот жил, может, тяжко, может, дурно иногда было. Мгновение — ощущение, когда всего тебя тянет во тьму и дышать тяжело, невыносимо. Без предупреждения и права побороться.       — Мог, — Алексей не пытался сгладить углы. — Обошлось, впредь думай, что делаешь. Задержись мы, не найди тебя в том лесу и все. Был волчок и сдох.       — Сама забота, — рыкнул юноша.       — Поделом тебе, — он обернулся, хмуро глянув сверху-вниз. — Может, хоть думать научишься. Иван чуть не поседел с твоей выходки.       — Когда он лупил меня, мало волновался.       — Опять же — поделом. Сказать такое! Ни капли же тебя это не мучает, я прав?       Рейх хмуро уставился в мутную жидкость на дне кружки. Кому какое дело до его слов. Сказал и сказал, мало ли что люди сгоряча говорят.       — Иван мягкосердечный, — Алексей сощурился. — А я вот нет.       — И что теперь? — юноша зло сжал кулаки. — Из окна выкинуться?       — И всю нашу работу с Фёдоровичом к черту под хвост? — мужчина покачал головой. — Разочаровал ты меня, приятель.       — Что ты от меня хочешь?       — Ничего, — он взял поварешку, неспешно выливая остатки из кастрюли. — Ты мне ничего не должен. Особенно за свои слова. Просто начни ценить свою жизнь.       Повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Только мерное гудение холодильника и едва слышный звук соскальзывающего по стеклу банки компота.       Рейх невольно вспоминал ощущения, пока выходил из горячки. Тепло, безопасность. Он же столько гадостей наговорил Алексею, вёл себя отвратительно. А всё равно выполнил дурацкую, детскую просьбу полежать рядом. И не отходил долгие-долгие часы, приобняв и прижав к себе.       — Спасибо, — сглотнув и с силой выдавил из себя Рейх. — За всё.       Алексей обернулся, вздёрнув тёмную бровь. Напряжение с его лица слетело, как пыль с дубовой полки. Он улыбнулся, Рейх вновь со стыдом для себя отметил, какая же у него была добрая и совершенно искренняя улыбка. От неё в животе приятно пощипывало, так хотелось улыбнуться в ответ.       Юноша резко опустил голову, крепко сжав зубы. Хватит с него, итак через себя переступил с этими дурацкими благодарностями.       Время показало глубокую ночь. Рейх помог Алексею убрать все с плиты, сразу отмыл кастрюлю. Выходя в гостиную, ощутил прилив неразумного страха. Его комната была такой пустой, расстеленная узкая кровать напоминала койку в тюрьме. Ляжет, накроется одеялом и будет совсем один. В темноте, наедине со своими мыслями и страхами. Дверь спальни Алексея плотно закроется, отгородив два мира. Колючий комок вновь подкатил к горлу, он с силой сжал зубы, чтобы не выдать свои эмоции. Страшно, страшно до дрожи. Только попросить не сможет, слишком стыдно. Да и не согласится тот, и так слишком много сделал для наглого «волчонка».       — Знаешь, — Алексей притворил дверь кухни. — Там Ростик спал, а мне лениво перестилать. А он даже когда спит, неугомонный, вертиться, все задницей в хаос превращая. Да и жарко было. Возьми запасное одеяло с дивана и иди в мою комнату спать.       Рейх обернулся, растерянно подняв руки в непонятном самом для себя жесте:       — А ты?       — А я рядом, кровать большая, — тот безразлично пожал плечами. — Запасную подушку посередине положу, да и ты вроде не вертишься особо. Ещё одну ночь переживу. А ты, не брезгуешь с мерзким дядькой спать в одной кровати, а?       Юноша покраснел до кончиков ушей, резко опустив руки. Ну его! В одно место, где Ростик неугомонный. Всё с ним в порядке!       — Нормально посплю и на смятых простынях! — бросил Рейх, гордо удаляясь в спальню.       Услышав усмешку за спиной, не удержался громко хлопнув дверью. Отлично, один в темноте и без чужого тела рядом! Дыхания, сердцебиения.       В полной темноте пугающе пустой комнаты.       Рейх швырнул одеяло, не глядя на мужчину улегся на самом краю противоположной стороны кровати.       — А шоу-то какое устроил, — хмыкнул Алексей, поудобнее укладывая подушку под боком. — Даже дверью хлопнул.       — Спокойно ночи.       Снова усмешка. Мягкая, беззлобная даже. Рейх обхватил свои плечи, горящим от смущения взглядом впиваясь в стену. Потерев босой пяткой ногу, поерзал. Слова сами напрашивались, нервно так, всё тело перетряхивало. Надо сказать, хотел же. Пока Алексей не начал его избегать, как чумного. Только весь запал как-то поутих со временем и не так постыдно казалось, сказанное. Может, правдиво. Может.       — Я не считаю тебя мерзким, — пробормотал Рейх.       — Чего?       — Я сказал: не считаю тебя мерзким! — юноша аж сел от поднявшейся в груди решимости. — Ясно?! Просто вырвалось. Сгоряча, потому что… потому!       — Ладно, ладно, — тот перевернулся на другой бок. — Спи уже.       — Но, я ведь… правда. Честно! Ты даже, эм, немного, ну…       — Молчи уже, а то выгоню.       — Я же тебе!       — Спи.       Рейх упал спиной на подушку. Спрятал лицо в ладонях, вот-вот сгорит заживо от огня смущения. Злобный, противный! Но не мерзкий. Совсем какой-то не такой. Юноша чуть повернул голову, рассматривая подбритый затылок. Взгляд скользнул ниже: худой, но крепкий. Вязь переплетений мышц и вен на руках, пальцы длинные, грубые. Одеяло накинул только на ноги, прикрывая отсутствующую конечность.       «Как и тогда, когда ты без ноги остался?»       Как же это произошло? Как можно целую конечность отдать за жизнь другого? Какой смысл такого самоотверженного поступка?       Рейх не знал и не мог спросить. Не ответит же. Отмахнётся или вообще прикажет язык за зубами держать. Может, вообще в бреду всё послышалось.       А надо ли? Чем больше узнавал о личности Алексея тем больше проникался. Столько уже всего необдуманного сделал, следуя каким-то непонятным желаниям и мотивам. Надо пересечь это на корню! Хватит.       Рано или поздно, он вернется домой. Хоть и слово «дом» казалось уже не таким четким, ясным.       Рейх крепко уснул, продолжая лежать повернутым лицом к спине мужчины.       Юноша осматривал простую, светлую квартиру. Алексей, как и говорил Иван, привёл его на обследование к Фёдоровичу.       Врач оказался старичком, мелким и сухим, как мумия. Голова светилась белизной седины, мелкие проникновенные глазки из-под толстых стекол очков очень цепко осматривали гостей. Особенно Рейха. Дискомфортно не было, только немного тревожно. Фёдорович вызывал доверие своим обликом мелкого старца, укутанный в до смешного большой атласный халат на дореволюционный манер.       В квартире было всего две комнаты. Одна — ванная с санузлом, вторая — кабинет с кушеткой и большим белым ящиком поделенная занавеской от спальной части. Там же располагалась и небольшая кухня, врач как раз завтракал. Стол развеселил юношу, очень уж нелепо смотрелся пузатый самовар и фарфоровый сервиз.       — Привёл, — Алексей кивнул на юношу. — Осматривайте, а мне на завод надо. Через час за ним придёт подмастерье мой, до дома сопроводить.       — Ишь ты, — старик громко сёрбнул чаем. — Обождать не можешь с минуту?       — Мне ваша минута в копилку разглагольствования Фёдоровича капает, — Алексей кивнул вниз. — И ходить туда-обратно тяжко, знаете ли.       — Следовал бы моим рекомендациям, — Фёдорович снял очки, скучающе осмотрев дужку. — Ходил бодрее. Пить меньше надо, молодой человек.       — Да-да, — Алексей раздраженно сощурился. — Спирт — зло, спорт — благо, знаю я. Делайте свою работу. Пожалуйста.       Он повернул голову к Рейху:       — А ты веди себя прилично. Осмотрят тебя, сядь тихо в уголке и жди Саньку.       — А я только подумал, как тут всё вверх дном перевернуть, — Рейх закатил глаза, — Сил же у меня после предсмертного случая — девать некуда!       Врач хрипло хохотнул:       — Стоите друг друга, чай и правда не родственники?       — В гробу я видал такое! — буркнул Алексей, нервно пристукнув тростью. — Пошёл я, до вечера, Рома.       Юноша проводил его взглядом, перетаптывается босыми ногами по лакированному паркету.       — Сядьте на кушетку, молодой человек, — сухая рука указала на обитую цветочной тканью мебель. — Я позавтракаю и займусь вами. На пустой желудок и голова пустая. Пока расскажите про ваше самочувствие.       Особо рассказывать и нечего было. Голова болела с утра, немного шумело в ушах. Слабость по дороге накатила, хотя шли от силы минут десять. Фёдорович внимательно слушал, время от времени кивая головой. Затем ушёл за шторку, шаркая бархатными тапочками. Вышел уже в обычной рубашке и брюках, повесив стетоскоп на грудь. Рейх отметил, как одежда сразу меняет облик человека. До того, он выглядел как шуточный персонаж со старинных картин, а сейчас ни дать, ни взять: профессор. Старик очень деликатно его обследовал, прощупывая пульс и слушая дыхание. Затем, взяв в руку тонкий скальпель, сделал ювелирный надрез на кисти юноши, тот совершенно ничего не почувствовал. Порез бескровно белел на коже, сухие пальцы надавили на края ранки. Несколько тусклых, прозрачных капель блеснули и померкли.       — Ещё что-то осталось, — пробормотал себе под нос врач. — Хорошо, хороший показатель.       — Простите, — Рейх задумчиво потер плечо. — А как… как вы меня спасли?       — Как-как, — тот вздохнул, выпрямившись на стуле. — Амфорой Алексея тебя напоили, других вариантов у нас не было.       Юноша вздрогнул, понимая теперь, что так сладко пролилось ему в горло. Зуб за зуб, получается. Рейх отдал ему свою, когда тот страдал, а он ему жизнь спас своей.       Как старинный любовный обряд воплощений.       — Так, осмотр окончен, — старик протер свои очки, хмуро глянув на часы. — Посиди уж, у меня пока посетителей нет. Если кто придёт, за занавеску пойдешь. Александр парнишка резвый, думаю скоро придёт.       Поднявшись, Фёдорович направился к секретеру завозившись со своими бумагами и игнорируя присутствие постороннего. Рейх честно старался не мешать, рассматривая квартирку. Только при всем свете и просторе, жилище было на редкость аскетичное. Все по закрытым ящикам, даже картины не украшали стены. Пухлый отрывной календарь у окна да деревянные массивные часы на тумбочке, даже забавное наполнение утреннего стола отправилось за закрытые дверцы.       — А вы давно Алексея знаете? — спустя несколько мучительных скучных минут спросил юноша.       Старик молчал. Рейх уже решил, что его игнорируют, как тот ответил:       — Давненько, — он перевернул большой лист в тетради, напоминавший альбомный.       — С того дня, как он ногу потерял?       Фёдорович обернулся, наклонив голову так, что очки сползли на кончик носа:       — Как у вас в Германии говорят: любопытство — кошке смерть?       — Не знаю, никогда такого не слышал, — невинно соврал юноша.       Старик тяжело вздохнул. Видимо, понял, что Рейху скучно и страсть как интересно узнать что-нибудь про «дядюшку».       — Знал я его ещё тогда, когда полевым врачом работал, — он уложил руки на впалой груди, подняв задумчивый взгляд к потолку. — Мой отец, царствие ему небесное, служил при царской семье, занимаясь непосредственно отцом и матерью Ивана и Алексея.       Юноша придвинулся к краю мебели, навострив уши. Кажется, сегодня тайн должно стать ещё меньше.       — Так, кто из них истинный сын? — спросил он, от нетерпения дёргая ногой.       Старик задумчиво пожевал губу. Потёр бритый подбородок, потом почесал залысину.       — Ладно уж, ты теперь часть их семьи. Лёшка тот ещё собеседник, сам знаю. Но! То что я тебе расскажу, останется только между нами. Вдруг, когда-нибудь захочет и тоже расскажет. Но это вряд ли, знаю его слишком хорошо. Иван тоже молчать будет, чтобы братца не злить.       — Иван мне сказал, что жена его — невеста Алексея. И сын его. Я догадывался, но… странно очень уж! Два воплощения. Мужчины, в смысле.       Фёдорович хмыкнул, опустив голову и серьезно без улыбки сказал:       — Иван — человек. Обычный. Почти, амфорой его лет с шести поят от того, такой моложавый до сих пор и живучий.       У Рейха отвисла челюсть: человек! Он должен был догадаться, должен! Вот же глупый, это же на поверхности лежало.       — Алексей родился в сложное время, — старик покачал головой. — Мама, Татьяна, тоже царствие ей небесное, была прекрасной женщиной с добрым сердцем и чистыми помыслами. А вот отец, Николай… ох, для своего времени, возможно, не такой и плохой. Мой же отец мало что рассказывал про них, но уж знаю наверняка: Алексея прятали по правильным причинам. А Ивана взяли на замену, как телёнка на убой. Да только сложилось всё иначе.       Юноша почти не дышал, широко открыв глаза. Ну же, старик! Раз выложил карты, открывай все!       — Когда случилась революция, Алексей был на стороне белых. За что его до сих пор уважаю: настоящий офицер. А вот Ивана занесло на другую сторону. Тоже уж извини, не летописец я, а врач, всё что знаю: за брата и его жизнь, Лёша пожертвовал ногой, статусом и жизнью благородного воплощения. Это всё что могу сказать.       — Да как же так! — не унимался Рейх. — Это как они всех так обманули и зачем?!       — Кто разберёт, — Фёдорович развел руки. — Политика.       В дверь застучали, и не дождавшись ответа в комнату зашёл Сашка:       — Рома! — весело гаркнул он, аж светясь от неподдельного счастья. — Живой!       — А что со мной станется? — буркнул Рейх в ответ. — Фёдор Фёдорович, так…       — Всё, — старик указал на дверь. — За тобой пришли. Иди домой, с богом. Если вдруг хуже станет — приходи.       Пришлось просто проглотить это. Справедливости ради — узнал он много.       Но не достаточно.       Всю дорогу Сашка болтал не умолкая. Задавал вопросы и не дождавшись ответа тараторил дальше. Рейх раздражался, но видя как у парня сверкают глаза, покорно принимал такое поведение. Испереживался же. Со слов парнишки, Алексею выписали тяжелый нагоняй за двухдневное отсутствие. Даже придется сегодня в ночь остаться, станки отлаживать. Сашка посетовал, что не сможет составить компанию Рейху — очень уж ему совестно одного мастера бросать на ночь. Да и лишней копейка не будет, а знания — бесценные. Немец покивал, спокойно приняв это.       — А давай, — сказал Сашка, когда они дошли до квартирки. — На выходных на речку пойдём?       Кажется, это проклятое место так и преследовало Рейха. Но с другой стороны: компания то более приятная будет. Поэтому он согласился, скрепив обещание рукопожатием.       Перед тем, как зайти домой, юноша навестил тётю Маню. Сердобольная женщина аж слезу пустила, увидев здорового и невредимого соседа. Она так закружила его заботой, суетясь вокруг, как родная. Шпротинка от неё не отставала, обиженно мявкая у ног и так и норовя запрыгнуть на руки.       Рейх впервые за долгое время ощутил себя нужным. Совсем чужие люди, а так переживали за него.       Алексей пожертвовал своей жизненной силой, но как-то совершенно не выражал столько сочувствия. А Рейху это нужно было. Как глоток свежего воздуха.       Ночью ему не спалось, столько за день всего навалилось. Беспокойно бродя по квартире, сам и не заметил, как обнаружил себя сидящим на кровати со стопкой писем.       Очень уж хотелось почитать мысли человека, который явно ценил и даже немного боготворил Алексея. На этот раз, юноша начал с самого первого письма:       «Алексей, пишу вам с недюженным смущением и страхом. Мой поступок не достоин оправданий, только бесконечного потока извинений и мольбы: простите! Я был так нагл, так напорист. Но ничего с собой поделать не мог. Вы такой прекрасный человек, достойнейший из офицеров. Рискуя своей честью и жалованием, вступились за мое жалкое существование. Вовек не забуду Вашей доброты. Лишь желал, честно слово, отблагодарить Вас. Как смог, как умел. Простите ли Вы меня, когда-нибудь?       С нетерпением жду Вашего ответа.       С Уважением, Дмитрий»       Рейх всматривался в аккуратный почерк. Кто же этот Дмитрий? И куда подевался, столько обожания в каждой букве. Такие люди просто так из жизни не исчезают.       Погиб? Или поссорились крепко? Ответ должен был быть в других письмах.       Рейх прочитал штук шесть или семь. Дальше шли совершенно светские письма с вопросами о самочувствии, рассказами как служится на Кавказе. Переживаниями мгновения того времени. Юноша проживал чужую жизнь, человека совершенно не похожего на него. Мечтательный, ранимый и очень восторженный. Влюбленный. Бурный роман произошел не сразу. В одном из писем, Дмитрий упрекал Алексея в жестокости, ведь «ответа понятного и столь ожидаемого сердцем от Вас я так и дождался».       Рейх так увлекся, что не заметил расцвет утра. Так глубоко погрузился в чтение, что не услышал щелчок двери и тяжёлую поступь за спиной.       — Ты что творишь, засранец?!       Юноша подскочил, выронив стопку писем. Шарахнулся в угол комнаты, замерев и будто вновь умерев на мгновение.       Лицо Алексея пылало праведным гневом.       — Я с тобой, — зарычал мужчина, грозно стукая тростью и сокращая расстояния. — Уважительно! А ты, как крыса, полез в мои дела?! Тебе кто право дал, сопля?!       — Да я… случайно…       — Случайно?! — мужчина крепко схватил его за плечо, швырнув на кровать. — Случайно влез своим поганым носом в личное?! Срань немецкая, крыса! Да я тебя!       — А что мне делать оставалось?! — вскипел в ответ юноша. — Ничего о себе не говоришь! А этот Дмитрий или Димушка, — последнее он презрительно сплюнул сквозь зубы. — Явно был тебе близок! Я просто пытался, угх!       Крепкий удар в грудь. Дыхание спёрло.       Вот так, день или два назад спали чуть ли не в обнимку и вновь вражда, почти что кровавая.       — Слушай сюда, ты, — рычал Алексей, от ярости на его лбу пульсировала жилка. — Мелкий ублюдок, я потому тебе ничего не говорю, что ты как свинья в говне ворошить всё начинаешь! Не лезь в мои дела, в мою душу! Ты, собака, меня не знаешь и знать не достоин!       — С чего вдруг?! — Рейх потёр грудь, упираясь локтями в кровать. — Я тебя своей амфорой отпаивал! И ты меня своей! Мы теперь близки! Да так, что…       Он стушевался. Как что?       — Как кто?! — Алексей видимо не мог стоять долго нагнувшись в три погибели, наклонился, уперевшись рукой в кровать, выше его головы. — Ты мне не семья! Ни брат, ни сват, никто! Паразит прицепившийся!       — А ты — слабак! — рявкнул Рейх. — Слабак, обменявший жизнь и кому! Человеку!       — Тебя это!       — Не касается! Ничего меня не касается! — юноша ощущал, как волны огня охватили его, сминая все грани адекватного и разумного. — Должен тебя бояться и по стенке жаться! Знаешь что?! Не дождёшься!       Они замерли, тяжело дыша и не мигая смотря глаза в глаза. По-животному, дико. Близко. Рейх явственно чувствовал яростное дыхание у своего лица.       Короткий, смазанный поцелуй, едва губы соприкоснулись.       Алексей отшатнулся, рухнув назад на пятую точку. Рейх резко приложил ладонь к губам, больно ударив себя.       Он просто повиновался импульсу. Такому яркому, ослепительно безумному.       Поцеловал, по-настоящему. В губы. Его первый поцелуй.       И кому?       Рейх соскочил с кровати. Алексей отполз к стене, с ужасом смотря в лицо юноши. Покраснел сам так, что даже руки залило алым.       И молчал, потрясённо дыша открытым ртом.       Рейх умчался в свою комнату, захлопнув дверь и прижавшись к ней спиной, сполз на пол.       Первый поцелуй. Алексею.       Лучше бы он умер два дня назад.