Волчонок

      Сколько Рейх сидел прижавшись спиной к двери и тревожно вслушиваясь?       Буря эмоций накрыла тяжёлым одеялом. Тянуло, мутило и голова шла кругом. Что с ним сделает Алексей?       Убьёт. Точно. Швырнет об стенку или тростью голову проломит. Или утопит, чтобы помучился подольше.       Нет, ну, что за глупости.       Но страх неизвестности пугал так, что бедняга дышал часто-часто, как загнанный в угол заяц. Руки онемели, несмотря на то, что сердце билось взбесившимся механизмом, разгоняя горячую кровь.       Картина событий крутилась в голове замкнутой спиралью. Одно и тоже: злое лицо, пульсирующая жилка, темно, ощущение чуждых губ. Горько? Тепло? Как оно вообще было?       И испуганный, красный Алексей на полу.       Рейх хихикнул. Ещё. Уткнувшись в собственные колени, разразился смехом, больше похожим на икоту.       Он напугал Алексея! Да так, что тот на пол упал.       Уморительно. Жалко, никому рассказывать нельзя. Рейх и сам не знал почему. Просто нельзя и всё тут.       Юноша поднял взгляд на окно. Распогодилось, мягкое солнце обещало уютное тепло, небо в пухлых облаках — лёгкое дыхание. Рейх приподнялся, прижав ухо к двери: тихо. Может сбежать из квартиры? Отсрочить последствия своей выходки. Хотя, слишком детское слово для такого.       Зачем, зачем он это сделал?       Несмотря на то, что у него было всего семь классов образования, Рейх чётко понимал, что у каждого действия есть своего рода «исток». Не могла же такая дурость с ничего на ум прийти! Даже бессознательно.       Ему нравился Алексей?       Резкий удар себя по щекам немного отрезвил.       Видимо, предсмертное состояние сказалось на мозгах. От стресса, да, конечно, кто умом не тронется? Да и недели не прошло. Пройдёт — сойдёт, как сопли после простуды.       Главное: пережить.       Рейх встряхнул брюки, что-то звякнуло на пол. Юноша наклонился, взяв упавший предмет.       Серебряное кольцо с печаткой. Он совсем забыл о нем. Держа в ладони увесистое украшение, Рейх немного расслабился.       Злые подарков не делают.       Убрав украшение в ящичек шкафа, оделся и кое-как расчесал пальцами волосы. Случайно зацепившись взглядом за отражения в зеркальной стенке шкафа, замер. Да, видок тот ещё: бледный, всклокоченный, скулы острым росчерком проступали. Под глазами залегли глубоко-синие мазки, а сами зрачки.       Стоп.       Рейх резко наклонился, всматриваясь. Его глаза всегда были карими, но светлого, золотого оттенка. А теперь, они были черными, как две бездны. Неужели из-за чужой амфоры цвет поменяли?       Он ощутил, как в горле запершило и в глаза, словно бросили песок.       Волосы от мамы. Глаза от папы.       Немец яростно мотнул головой, отстраняясь. Подумаешь.       Приоткрыв дверь, тут же отшатнулся: Алексей ходил туда-сюда у дивана в гостиной. Благо, явно был весь в себе и не обратил внимания. Юноша закусил губу. Сидеть в комнате и ждать — исключено. Пробежать мимо? Нет, слишком уж для инвалида тот ловкий — схватит. Рейх насупился, развернувшись спиной к двери. Небо светилось безупречно голубым, фонарь с потухшей лампой темнел, как угрюмый жираф.       Озарение пришло само собой.       Рейх отворил окно, обернувшись. Дверь закрыта. Отлично, не услышит. Он свесился через подоконник, оценивая расстояние. Чуть ниже окна в стороне росла хоть и не широкая, но увесистая ветвь осины. Надо перелезть, свеситься на руках и как раз достанет ногами, а там сообразит.       План надёжный.       Рейх потянулся кончиком ноги в ботинке. Никак не достать. Пальцы заныли, деревяшка подоконника больно резала фаланги. Юноша вдохнул и выдохнул. Осторожно убрав одну руку, так и повис. Носок ботинка упёрся в ветку. Второй. Осталось только разжать пальцы.       Тело повело, опора ускользнула. Как выстрел: резко, мгновенно. Зажмурился, готовясь ощутить всеми костями твердость земли.       Но так и замер, болтая ногами в воздухе. Рейх поднял голову, в глазах вспыхивали черные мушки в смазанном окружающем мире. С перепуга он забыл как дышать.       Лицо Алексея в этот раз было белее, снега.       Он сжимал одной рукой его за ворот рубашки, второй схватил куда-то за ткань на спине. Юноша прекрасно видел, как все мышцы на руках вздулись, на шее тоже. Мужчина крепко сжал зубы, одним рывком втянув его внутрь.       Бледность вновь наполнилась густым алым цветом злости:       — Ты совсе, что ли, кукухой поехал?! — Алексей пыхтя, крепко держал Рейха за шкирку. — Бл!.. Еб!.. Мата с тобой уже не хватает! Ты меня в могилу сгонишь, сволочь!       — Да? — это первое, что он смог ответить.       — Он ещё спрашивает и надеется!       Мужчина разжал руку, раздражённо тут же прижав её к переносице. Шаря свободной в поисках трости, матугнулся и тяжело сел на подлокотник дивана. Дышал он громко, рвано. Рейх замер, не мигая смотря на него. Сердце бились так отчаянно громко, что заболело в висках. Шея ныла, и ныло подмышками, где резко натянули ткань.       — Господи! — Алексей выпрямился. — Если бы ты был, нахрена такого создал-то, а!       Он горестно указал рукой на юношу и тут же обречённо хлопнул себя по колену:       — Ты на кой хрен в окно полез?       Юноша зло сжал губы, смотря куда-то выше его глаз.       Самому бы знать. В моменте план казался отличным.       По факту оказался идиотским.       — Молчишь? Ну, помолчи-помолчи, а я поговорю. Ох, я тебе сейчас столько всего нового расскажу! Ты, безмозглое подоб…       Его монолог оборвался на самой угрожающее ноте: в дверь позвонили. Бросив на юношу взгляд полный обещаний, Алексей тяжело поднялся. Проковыляв, подхватил с порожка брошенную трость, захлопнул за собой дверь так, что петли задрожали.       Рейх наконец-то выдохнул.       Может этот день стать ещё хуже? Что делать, как? Алексей снова спас его. Не от смерти, хотя… Амфоры мало, мог и на смерть что-то себе сломать. Шею, к примеру. Которая держала голову с поехавшими мозгами.       Да что с ним происходило?       Он будто мотылек на свет огня, летел на тихий шепот смерти. Внутри свернулся липкий ком. Подобно корням грибницы, холод сковал ощутимым нервным спазмом спину.       Рейх ринулся к двери комнаты. Пускай наорет, треснет! Что угодно лишь бы выбить из головы весь этот бред и ощущать только живительную злость!       Юноша замер.       В коридоре стоял уперев обе руки на трость Алексей и печально сверху-вниз смотрел на безутешно рыдающую Катю. Девушка выглядела, как беженка: платье в горошек помято, один чулок съехал с острой коленки, волосы распущенные, слипшиеся пряди закрывали лицо. Она плакала надрывно, совершенно не пытаясь спрятать распухшие щеки и мокрые губы.       — Я! — она всхлипнула, сжав кулаки и прижала к груди. — Люблю тебя, дурак!       Алексей молчал, в его взгляде не было злобы или осуждения. Только особая печаль, как может родитель смотреть на попавшего в переделку ребёнка. По своей глупости, когда сотню раз предупреждали об итоге.       — Лёш, ну скажи хоть что-нибудь! — взвизгнула она, топнув ногой.       — Я всё тогда сказал.       Она вздрогнул, яростно стёрла ладонью слезы. Выпрямилась и четко, холодно произнесла:       — Я беременна.       И замерла, выжидающе. Яростная, уверенная в своем положении и дальнейшем будущем. Королева своей судьбы.       Алексей покачал головой, сквозь вздох беззлобно и холодно произнеся:       — Не от меня.       Катерина медленно моргнула. Тонкие губы скривились так, что лицо напомнило устрашающую гравюру с церковных фресок. Её заколотило от затопившей до краев злобы. Она выдрала из рук Алексея трость, швырнув её в подъезд. Грохот поднялся ужасный и к нему добавился яростный крик:       — Козлина! — она ринулась наружу. — Вся, слышишь, вся Рязань будет знать, какая ты бесчестная скотина! Удавлюсь, понял?!       Девушка убежала, воя раненым зверем. Алексей остался стоять, смотря куда-то сквозь материальный мир. Тяжело покачал головой, выдохнув в никуда:       — Дура. Ох и дура.       Он поднял руку на уровень глаз, посмотрев на время наручных часов.       — Чтоб у вас всех понос случился, — бросил он, обернувшись к замершему Рейху. — Всё б дерьмо вышло наконец.       Вздохнув, взял с вешалки свою куртку. Юноша только сейчас осознал, что тот всю ночь работал и даже не прилёг.       — Я вернусь вечером, — Алексей хмуро глянул в глаза Рейха. — И у нас будет разговор. Занимайся, чем хочешь, только выходи через дверь, а не окно. Понял?       Юноша густо покраснел. Опустил взгляд, ощущая всё давление вины и удушающего стыда.       И ему теперь в этом мариноваться до самого вечера. Девять часов, может десять. Мучительных, каждая минута будет колоть и рвать.       Так не пойдет.       Рейх вышел из квартиры, заперев за собой дверь.       Тётя Маня отворила не сразу. Запыхавшаяся, какая-то возбужденно нервная. Её короткие с проседью волосы были накручены на стальные бигуди, расшитая цветами блуза неаккуратно заправлена в длинную атласную юбку. Женщина явно куда-то собиралась к огромному разочарованию юноши.       — Ромка! — улыбнувшись, она тяжело вздохнула. — Ох, всё ещё бледненький какой! А чего случилось, шум стоял, кошмар! Опять на тебя взбеленился, швабра кривоногая?       — Что вы… — Рейх слабо улыбнулся. — Это не он, а его… Подруга.       — Господи, вот сколько лет кабелине, а все скочет по юбкам! Не стой, заходи, родненький. У меня ещё с часок-два время есть.       — Я вам не помешаю?       — Что ты! Ни чуть, как родной уже.       Как родной. Бывают же такие, совершенно чужой человек, а его не только через порог пустила, ещё и в сердце. Рейх улыбнулся — в душе стало немного теплее.       В этот раз тётя Маня решила накормить Рейха куриным бульоном с «клецками». Мол, для здоровья и иммунитета. Юноша и не против был, в отличии от щей, которыми его чаще всего кормил Алексей, этот суп был очень даже ничего. Конечно, большую часть тарелки занимал только маслянистый бульон, сдобренный сверху петрушкой. Рейх всё равно рад был, твердая пища ему в желудок не шла от пережитых нервов. Даже белые мучные шарики он оставил в тарелке, одну только меланхолично жевал, пока женщина рассказывала куда так, с её же слов, «прихорошилась».       На заводе давали концерт для рабочих. Ведь сегодня в Москве шёл парад в честь победы Советского Союза над враждебной Нацисткой Германией. Тётю Маню и ещё некоторых творческих деятелей позвали выступать в честь этого события, а рабочим после концерта дали сокращённый день. Рейх почувствовал, как съеденный бульон налился тяжестью в желудке, как цемент.       — Ромка, — она говорила, расправляя волосы, больше похожие на ворох пружинок на голове. — А пошли со мной! Дядька твой наверное запамятовал, деловой уж больно, кочерга на ножках.       Юноша не хотел. Но объективных причин отказаться у него не было.       Вряд ли даже такая сердечная женщина поймёт его чувства.       Рейх впервые увидел завод, на котором работали Алексей и Сашка. В голове юноши он представлялся большим, даже монументальным с огромными трубами, будто подпирающие небо. На деле: низенькие кирпичное здание, больше напоминавшее старые конюшни. Перед главным входом (судя по воротам и окошком с надпись «Охрана»), среди поросшего бурой травой пяточка установили грубо сколоченную сцену. В три ряда поставили длинные скамьи, развесили тяжёлый бархатный флаг, напомнивший юноше коврик у какого-нибудь барона. Рейх едва сдержался чтобы не скривиться, когда поднял взгляд выше: над сценой растянули плакат «Слава нашему великому народу, народу-победителю!»       Ему стало так обидно, зло на душе.       — Какие люди!       Подскочил Сашка. Рейх фыркнул: парнишка был взлохмочен, одежда помята, под глазами залегли тёмные круги. Как совёнок, что вывалился из гнезда.       — Ты тоже что ли не спал? — удивился Рейх.       — Да не, — тот махнул рукой и, обнаружив взглядом тётю Маню, тут же стушевался. — Здравствуйте.       — А, ты, хулиганьё, — женщина оправив цветастый платок на плечах, уперла руки в бока. — Уж и забыла, что ты тут работаешь. Ромка, ты с ним не дружи, он плохая компания!       Рейх мысленно дерзко ответил, что своя голова есть решения принимать. Пожав плечами, мило улыбнулся ей. Сашка что-то буркнул под нос, высоко подняв тощие плечи.       Юноша осмотрелся: потихоньку собирались люди. Он заметил выходившего «Лже-Фёдоровича» (так сам для себя окрестил), который активно и яростно высказывался высокой фигуре, неторопливо шагавшей следом. Лицо-блин начальника было ещё отвратительнее, за счёт испарины и густого красного цвета на щеках и лбу. Кажется, тот не на шутку разошёлся.       Алексей же выглядел мрачно, совершенно отстраненно. Саша заметив их, тут же зло насупился, крепко сжав кулаки:       — У, боров мерзкий! — прошипел он. — Дядю Лёшу совсем замучал!       — Что он такой злой? — тихо произнёс юноша.       Даже тетя Маня совершенно искренне обеспокоенно обратилась к Александру:       — Чего он так Алексея ругает?       Рейх удивленно приподнял брови: тетя Маня называла «дядю» как угодно, но никак не по имени. Видимо, не такой глубокой была злоба на него.       — Дядя Лёша опоздал минут на десять всего! — Саша поднял тон голоса и тут же понизил его, когда пара мужчин-рабочих обернулись. — А он! Устроил целое дисципл… десц… собрание короче, и час с лишним ругал и ругал, ругал и ругал! И это при всех! В рабочее время. У-ууу, сволочь.       Тетя Маня покачала головой. Немец сощурился, всматриваясь: горе-начальник что-то рявкнул, махнув рукой на Алексея. У того лицо стало совсем серым и померкшим.       Офицер, до мозга костей. И слова же поперек этому не скажет! Потому что так воспитали, юноша знал. Общался с военными, хоть и не понимал, но быстро уяснил: дисциплина и подчинение — важнее, даже в ущерб гордости. Особенно в общении с теми, кто выше по рангу.       Хоть те по сути, свиньи в мундире.       Санька повёл Рейха усаживаться на скамейки. Тетя Маня ушла куда-то в сторону распеваться. Юноша чувствовал себя некомфортно. Взгляды людей вокруг нет-нет да цеплялись за новое лицо. Пристально так, будто чувствовали его подноготную. Санька дерзко зыркал на них в ответ, ухмыляясь и подмигивая Рейху, стараясь отвлечь. Вскоре к ним подошёл Алексей, сверив парней вопросительных взглядом.       — Меня тётя Маня привела, — поняв беззвучный вопрос произнёс Рейх и тут же опустил глаза в землю.       — Хорошо, — холодно бросил тот, усаживаясь. — К культуре приобщишься. Хоть и такой.       — Что вам Фёдорович сказал? — не удержался Сашка, заискивающе смотря в его лицо.       — Ничего такого, что касается тебя.       Парнишка стушевался, обиженно шмыгнул носом, тут же гордо утерев рукавом. Рейх его понимал, сам часто оказывался на этом месте. Возможно, для Сашки Алексей был фигурой не только наставника, но и мужского авторитета. От того, такое поведение этого ворчуна било его больнее, чем немца. Рейх мягко пихнул друга в бок плечом, понимающе улыбнувшись: мол, не принимай близко к сердцу. Сашка кивнул, тут же обратив взгляд на сцену. Фёдорович вышел к микрофону, обтирая засаленным платком лысину. Сейчас будет речь.       Хотя мужчина говорил очень артистично, преисполненный гордостью, публика скучающе смотрела куда угодно, лишь не на того. Да и в его тщательно продуманных и подобранных словах не было совершенно никакой искренности. Даже Рейх это понимал.       — Он от фронта отфелонил, — тихо шепнул Сашка.       — Как? — Рейх искренне удивился.       — Как-как, — парнишка фыркнул и протянул ладонь, потерев безымянный и средний палец о большой. — Мол, по инвалидности. Правда, не припомню, чтобы жирное брюхо считалось таким уж недугом…       — Так, — Алексей хмуро обернулся на парней. — Либо сидите тихо, либо пошли вон оба.       — Ну, дядь Лёш…       — Иди Ре… тьфу, Роме цех покажи, — бросил он сквозь зубы. — Там и так прекрасно будет слышно концерт. Заодно поболтаете, перепёлки недокормленные.       Рейх ощутил колючее раздражение в себе. Ладно, на него злится, а Сашка то чем виноват? Под руку просто попался? Нет, уж, так дело не пойдёт!       — И правда пойдём, — Сашка тихонько привстал, поманив за собой юношу. — Концерты — это такая скукота.       Рейх открыл было рот, чтобы высказать всё что думает, но взгляд Алексея его остановил: столько ледяной ярости. Поджав губу, всё же последовал за другом. Но напоследок не удержался и обернувшись, поступил совершенно по-детски: он показал язык «дяде».       Алексей выпрямился, состроив самое нелепое удивленное выражение лица. Рейх отвернулся, победоносно вздёрнув нос. Так то.       В цехе было ничего интересного для Рейха. Однако, Сашка рассказывал с таким живым энтузиазмом о каждом станке, деталях, что и как делается, что немец погрузился в своего рода транс. Он шёл за другом, слова того лились в уши, растворяясь мягким эфиром в голове. «Ходовой винт» сминался, обращаясь в ровную гряду линий, полную точек скакавших по ней, как лягушки по кувшинкам. «Задняя бабка», «передняя бабка» сворачивались изящной линией форм волнистых хвостиков.       Только на втором этаже, юноша понял что всё это время слова Сашки в его голове смешивались с музыкой снаружи. Он хоть и подзабросил музыкальное обучение, но будто, открыл в себе какое-то наглухо закрытое окно в своей голове.       И через него проходило совершенно иное ощущение мира.       Парнишка привел его в кабинет, неплотно отгороженный хлипкой деревянной дверью. Рейх осматривался: удивительный порядок и безупречная чистота. Каждая деталь, коробка и свернутый чертеж лежали на помеченных надписями полках. Застеленный диванчик, чистый стол покрытый цветочной пленкой. И ни капли грязи или пылинки. Когда Сашка сказал «Это наша с дядей Лёшей рабочая», Рейх ощутил волну возмущения: свой дом, тот держал, как свинарник. А рабочую, в безупречной чистоте! Что творилось в голове у этого квартирного самодура.       — Я сейчас чаю поставлю! — парнишка влез в ящик стола и извлек небольшой стальной предмет с проводом. — Обождёшь, я до столовой за заварником сбегаю?       — Конечно.       Саша умчался, бросив на последок, чтобы тот достал коробку чая. Рейх послушно полез в ящичек: и тут порядок. Отдельно сложенные в папку листы, детальки, железная коробка с цветочным узором, пара граненных стаканов прикрытые бумагой и коробочка с надписью «Грузинский чай». Открыв её юноша увидел, то что могло быть чем угодно, но не чаем. Прессованная половина брекета больше напоминала еду для коров. Принюхался: точно, корм для скотины. Не то чтобы в Германии данный напиток был в ходу, но на паре деловых встреч ему давали попробовать индийский чай. Тот пах листвой, влажным жаром тропиков и пряной сухостью. Этот же… Рейх фыркнул. А чего он ожидал. Алексей ему часто заваривал что-то, что по вкусу напоминало прогрклое сено, вяжущее на языке. Гордо так ещё называл: «Копорский чай». Что уж Рейх за пару месяцев жизни в Советском Союзе понял: они свою нищую кухню слишком переоценивали. Хотя, некоторые вещи ему начали нравится. Варенье там, картошка в целом уже лучше усваивалась в его организме.       Юноша заскучал, взглянув на часы, стоявшие в углу стола. Друг где-то потерялся.       Рейх вышел в коридор, вслушиваясь. Низко, так тягуче, хоть и глухо с улицы доносилась печальная песня.       «Жди меня, и я вернусь.       Только очень жди…»       Ему стало так печально. Слова слившиеся с тихим мурлыканьем гитары, казались такими полными обреченности и тоски. Он подошёл к окну, выходящему во двор.       По цветастому платку он сразу узнал тётю Маню. Даже со спины он заметил, как она изменилась. Ушла, уютная одутловатость, выпрямилась спина, расправила плечи. А руки! Как плавно, мягко они двигались в такт словам. Лица рабочих были полны сосредоточенности, отчаянной сдержанности даже. Взгляд скользнул дальше.       Алексей слушал, закрыв глаза. Лицо приобрело совершенно иное выражение: понимание и тихую благодарность.       Интересно, о чём он думал. Или о ком.       Рейх тряхнул головой, спускаясь на этаж ниже.       Шум сразу привлёк его внимание. Рейх впервые увидел Сашку таким: злой, яростный. Умилительная растрепанность обратилась яркой воинственностью. Два здоровых мужика: один держал парня за шкирку, время от времени встряхивая как котенка, сопровождая это противным гоготом. Второй отвешивал парню не сильную, но унизительную затрещину.       — Пусти только! — орал Саша, размахивая кулаками. — Я вам рожи начищу, мрази!       — Ишь ты! — здоровяк с внешностью явно не законопослушного гражданина ощерился в мерзкой улыбке. — А жилки не надорвешь, цыплёнок?       — Да я! Вам, ух!       — Да хорош, Серёга! — второй с более приятной внешностью (в сравнении с первым), миролюбиво наклонился к лицу парня. — Смотри, защитничек! А, за закрытой дверью чем он там со своим мастером занимается?       Рейх обомлел. Да как такие слова можно произносить, ещё с такой улыбкой? Руки сами собой сжались в кулаки.       — Эй! — рявкнул он. — Пустите его!       Мужики обернулись. Взглянули на юношу и вновь загоготали:       — Гля! Второй прилетел!       — А-ааа-гаа, племянничек, — мерзавец хмыкнул. — Домашний вариантик!       Рейха будто ударили по голове. Ярость застелила глаза красной тряпкой. Он совершенно не думал в этот момент, обратившись чистым импульсом.       Не растерял ещё навыки, хорошо его тогда учили. Попал точно в мелкий, поросячий нос. Тот, что держал Санька, сразу отпустил жертву, схватив Рейха за шею. Швырнул об пол, зло сплюнув:       — Ишь, боевой, — он обратился к напарнику. — Что, вмазал?       — Вмазал, ублюдыш, — тот зажал ноздрю, высмаркав кровавую соплю. — Ух, сейчас ему все ребра пересчитаю! Будет знать, как к старшим…       — Противников себе вровень не нашли?       Алексей будто чувствовал, когда ему нужно появиться. Выглядел он спокойно.       Угрожающе холодно.       Мужики тут же отпрянули, нацепив на лица самые дружелюбные улыбки:       — Лёх! Да пацаны просто как с цепи сорвались!       — Ага-ага, гормоны эти, всякие. Кулаки зачесались, сами драку устроили!       — Ваши слова гроша ломаного не стоит, — Алексей сделал шаг, громко стукнув тростью. — Мне напомнить Фёдоровичу, сколько брака по вашу душу с месяц скопилось? Или сразу в столицу, отчёт отправить? Что у нас нынче, вся страна вкалывает, а вы? А? Чего молчим, господа?       Взрослые мужики вдруг обратились в опростоволосившихся школьников. Тех, что разбили окно и старались избежать наказания. Только Алексей был не учитель, а человек войны. Иного толка, и даже имея существенный недуг внушал им страх.       — Да ну чё ты, Лёх…       — Не товарищ что ли нам, а? — тот, которому Рейх разбил нос, развернулся. — Пошли, там нам Людка ещё пару чарок припрятала. За хорошим напитком и диалог лучше пойдёт.       — Мне с вами говорить не о чем, — Алексей подал руку Рейху. — Я смолчу, уж «по-товарищески». Но ещё раз моего подмастерье тронете и тем более моего племянника — последствия будут. Понятно говорю, товарищи?       Те, что-то невнятно ответили, спешно покидая коридор.       Саша и Рейх стояли бок о бок. Одного трясло от злости, второго внутри колотило от несправедливости. Отпустил! Просто взял и простил. Ух, какой же он всё-таки.       Трус.       — Александр Викторович, — Алексей хмуро глянул на Сашку. — Потрудись объясниться.       — Да они! Сволочи! Ироды!       — Александр.       — Дядя Лёша, я шёл за заварником, как услышал такое! — лицо парнишки вновь перекосило от злости. — Мол, ты совсем стыд потерял, мелкого любовника на порядочные мероприятия приводишь! Дядь Лёш, такую мерзкую ложь никак стерпеть мог!       — Эти два, — мужчина устало покачал головой. — Только грязь разливать и могут. Что в работе, что в быту. Ты что, считаешь их мнение чего-то стоит?       — Нет! Ну, я же!       — Саш, — Алексей печально вздохнул. — Впредь, головой подумай, пожалуйста. Этот Зыркин две ходки уже имеет. Вот тебе оно надо?       — Да ну как же им такое с рук спустить! — парнишка пылал от праведного гнева.       — Что ж вы такие, идейные, а… — он вздохнул. — Кулаками махать много ума не надо. Только последствия после разгребать не умеете. Я сам разберусь. Или ты считаешь меня таким беспомощным?       — Нет, ну как же…       — Их слова меня не трогают совершенно, как и остальные их слушать не горят желанием. А вот твоё мнение мне важно. Ты с ними согласен?       — Нет!       — Вот и это главное, — Алексей обратился уже к Рейху. — А ты куда полез-то?       — Они Сашку били, как я мог в стороне остаться? — юноша гордо вздернул подбородок.       — Что же, это уже более оправданно. Сильно тебя побили, Сашка?       — Да чё там, — парень фыркнул, зло поджав губы. — Унизительно только.       — Конечно, — он понимающе кивнул. — Только, им должно быть гадко. Двое на одного. Разберусь я с ними, уж не переживай. Пойдёмте за заварником, попьем чай и по домам. Твоя сестренка рада будет, что ты пораньше вернёшься.       Сашка немного оттаял. Видимо, начал остывать.       А вот Рейх в душе ощущал едкое, разъедающее чувство. Жглось, кипело, только никак его сбросить не мог.       Обида.       Алексей и Рейх шли в глубоком молчании. Юноша считал, что в их отношениях другого и быть не могло. Либо так, либо крики и ругань. Всё никак они сойтись не могли. Будто два магнита — только отталкивали друг друга.       Что по сути между ними общего было? Ничего. Бумажная семейная связь и шаткое положение сожительства. И амфора. Рейх не понимал до конца, что это для него значило, почувствовал: всё станет со временем либо совсем уж сложно. Либо совсем никак.       А чего он хотел? Сам и не знал.       Рейх так задумался, что не заметил, как со знакомой дороги, они свернули на едва видневшуюся в траве тропку. Алексей вёл его в глубь маленького парка.       Юноша часто заморгал, вертя головой: вокруг были густо растущие кустарники, покрытые белыми «букетиками» соцветий. Они росли неровным полукругом, зеленые листья обволакивал мягкий свет вечернего солнца. Почти у самого носа мелькнули белые крылья бабочки. Рейх опустил взгляд: бутоны клевера маленькими островками белели среди травы.       — Это мы где? — удивленно пробормотал он.       — Моё место, — Алексей прошёл к кустарникам и раздвинул ветви.       Рейх подошёл: огромный круглый пень выглядел будто уставший, прилегший отдохнуть. Корневища торчали из земли спинами древних змеев, сбоку по коре спускались лесенкой древесные грибы. Алексей обошёл юношу, тяжело усевшись. Похлопал на место рядом с собой.       Рейх осторожно сел. Видимо, пришло время разговора.       Он втянул носом воздух: странно. Пахло не резко, но как-то не по-цветочному. Белоснежные соцветия неизвестного кустарника имели врачебный запах. Резковатый, чем больше вдыхаешь тем сложнее разобрать. Такая острая, но короткая нота. Интересно, что это?       — Калина, — будто прочитав его мысли, заговорил Алексей. — Для кого-то она пахнет слишком резко и неприятно. Я не чувствую, как и многие запахи. А ты?       — Лекарство будто пахнет.       — Вон оно как.       И снова тишина. Какая-то пташка раздалась короткой трелью, то ли отгоняя хищников, то ли болтая о своем. Рейх вслушался, чуть прикрыв глаза. Высокий голосок, в котором сверкала жизнерадостность.       — Что, — Алексей отвернул лацкан куртки, извлекая сигареты. — Небось те два говорили, мол любовники мои молодые?       Юноша вздрогнул, стыдливо отвёл взгляд.       — Да, — чиркнул спичкой. — Именно это. Им что я не сделаю, всё «не мужик». Потому что кто-то рассказал, что я до Гражданской отношения имел с мужчиной. Как уж и кто рассказал… не важно это. Тоже видимо, любопытство имел. А я глупость, что такие вещи плохо скрывал. Да и важно ли это. Главное, ты мне уж не ври, сделай одолжение, зачем полез, куда не просили?       Рейх выпрямил ноги, повёл плечом:       — Не знаю. Честно. Я правда, первый раз случайно их прочёл. То есть, случайно нашёл. Тогда, когда водкой напился… На утро, окна у тебя мыл и тумбочку уронил. Оттуда они и выпали, а я… сам не знаю. Любопытно стало.       Алексей медленно кивнул, задумчиво глядя на сигарету в своей руке.       — Прости, — юноша вновь покраснел, каждое слово давалось мучительно тяжело. — За письма. И… ну, за.       — Слушай.       Рейх смотрел на траву, но чувствовал, что рядом с ним мужчина напрягся. Нервно постукивал рукой по лежавшей на коленке трости, вторую так и держал навесу с медленно тлеющей сигаретой.       — Ты теперь со мной на всю жизнь повязан, — речь Алексея прерывалась, он явно старался подобрать слова. — Когда ты помирал, я не хотел давать амфору не из вредности, уж чтобы ты обо мне не думал. А потому что ты мне дал свою. И сколько бы времени с этого не прошло, видать… гм, как же тебе объяснить-то.       — Уж постарайся, — Рейх нервно убрал прядь за ухо.       — У нас случился обмен, понимаешь? Так не зря повелось у женщин и мужчин воплощений: в этот момент, они не только дают жизненную силу друг другу, а… тяжело! Как тяжело-то, едрит его! — швырнул сигарету, тут же притушил ботинком. — Привязываются к другу другу, понял? Как любовную клятву скрепляют. Амформа в таком виде, а, как… как афродизиак, понимаешь? Голову сносит партнёрам, усиливает их, гм, любовь.       Вот тебе раз.       Прекрасно. Просто за-ме-ча-тель-но.       — Ты, видать, поэтому головой малость поехал. И сделал то, чего не хотел.       Веселая птичка взяла особо громкую ноту. Будто слышала их и от души усмехнулась. Да, анекдот нарочно не придумаешь.       Поехавший и инвалид. Офицер и недоучка.       Подросток и великовозрастный мужик.       У жизни явно было отличное чувство юмора.       — Я это к чему, — Алексей прокашлялся, сцепил руки в замок, покачивая их в такт словам. — Нам нужно об этом забыть. Ничего не было. Понял?       — А, как же дальше, — Рейх чувствовал, как у него горят уши.       — Никак. Не знаю я! Это сложно. Мне нужно будет тебя поить амфорой, пока хотя бы угрозы жизни не будет. Раз в месяц, скорее всего полгода. Может чаще. Важно, слушай, слушай внимательно! В эти моменты в тебе будет просыпаться нечто. Тебя будет тянуть на редкость опасные глупости. Будет казаться, что вот именно тебе и нужно. Но это не ты. Не твоё. Понял?       — Не особо.       — Посмотри на меня.       Рейх не повернул головы и не поднял взгляд. Сжался, замер. Алексей осторожно положил ладонь на его плечо, не сильно сжав:       — Пожалуйста.       Юноша чуть повернул голову. Мужчина ждал. Рейх поднял взгляд.       — Ну, кого ты видишь? — Алексей нахмурился.       — Тебя, кого ещё?       — Нет, ты не понял. Кого. Ты. Видишь.       Рейх сосредоточился. Раньше ему лицо казалось «дубовым». Грубое, неприятное. Узкие глаза полными ненависти, слишком уставшие от вечного недовольства тонкие губы и высокий лоб.       Сейчас ему виделось, будто в этом была своя красота. Особенная, не для всех. Благородная, такая, которую имели именно люди отдавшие сердце и душу другим.       — Ты видишь старика, — Алексей поднял палец, когда юноша хотел возразить. — Запомни: мерзкого старика. А ты молодой, дикий волчонок. Тебе не нужно. У тебя вся жизнь впереди. Понял?       Нет, совершенно не понимал. Старше и ладно, всего каких-то двадцать лет разницы. «Старик», это для тех, кто ходит скрючившись и волосы белые от седины. А он был… не такой. Другой.       — Я понял, — Рейх кивнул, отводя взгляд.       — Пообещай мне, — мужчина отпустил его плечо. — Без глупостей.       Рейх ощутил внутри себя столкновение течений: одно было холодным, спокойным. Разумным. А другое было тёмным, загадочным. Буйным. Врать не хотелось, не мог обещать то, что совершенно не понимал.       — Ладно, хорошо… — Алексей вытащил пачку сигарет, расстроенно покачав головой. — Справимся. И не с таким дерьмом справлялся.       — Как Катя?       Рейх сам не понял зачем задал этот вопрос.       — Что я тебе говорил про личное?       Юноша закатил глаза: ну-ну. Действительно, раскатал губу. Теперь это только небесам известно. Зло ковырнул носком ботинка землю.       — Любопытный ты больно, — Алексей усмехнулся. — Тебе не говорили?       — Нет. Мне до всего дела не было. Просто делал, что говорили. А сейчас, не знаю. Просто мне так… пусто на душе.       В небе дрейфовало огромное пуховое облако. Оно заслонило солнце, отчего окруженное кустарниками калины тайное место погрузилось в мягкий, пыльный полумрак. На ветвь белоснежной цветочной пригоршни приземлилась бабочка. Рейх засмотрелся на плавно покачивающиеся крылья. Жизнь бабочки — мгновение. Интересно, переживает ли она о том, куда летит и зачем? И к чему это приведёт.       — Катька дурная, — Алексей уложил руки на колени, немного наклонившись. — И всегда такой была, на радость матери. Как бабочка: жизнь — мгновение. Эмоции, поступки — всё как последний раз. Я у неё не один такой был, знаю уж. И видать, второй оказался совсем бесчестный.       — Она не знает, кто ты. Может, и правда думала, что твой.       — Нет, — он покачал головой. — Она просто знала, кто мог бы стать отцом. Эх, и не прогадала же. Я и правда, мог бы, да только, — хмыкнул, вдруг весело потрепав темные вихры юноши. — Хватает мне одной повесы.       — Ты же говорил, что считаешь меня равным! — немец раздраженно хлопнул его по руке.       — Взрослым. Это другое. Некоторые взрослые, а некоторые ещё взрослее. Да и глядя на твою десантуру из окна, уж засомневался не нужен ли тебе чуткий присмотр.       — Да ну тебя!       Рейх вскочил на ноги, спрятав руки в карманы шорт, грозно вывалился из кустов.       — Да стой ты! Заплутаешь опять!       — А ты своими костями шевели веселее, старик!       Смех. Мягкий, весёлый. Рейх сжал пальцы так, что ногти впились в ладонь.       Июнь близился к концу.       Оставалось два месяца до переезда в Москву.