Волчонок

      На следующий день Рейх проснулся пораньше, чтобы успеть позавтракать вместе с Алексеем. После того как принял душ, уложил грубым деревянным гребнем своё воронье гнездо на голове. Дело бесполезное, но хоть лицо свое открыл. Рейх понаклонял голову, рассматривая себя. Чем-то похож на папу. Тот свои светлые волосы всегда плотно приглаживал, густо намазав бриналином. Какой это был запах! Невероятно родной, но какой именно вспомнить не мог.       Рядом на раковине стоял набор для бритья Лёши. Стаканчик, кисточка, которая уже больше походила на потрёпанный лисий хвост, стальная опасная бритва и стеклянная бутылочка. Юноша взял последнее в руку: «Ландыш. Крымская роза». Открыв плотную белую крышку и принюхавшись к изумрудной жидкости внутри, чуть сознание не потерял, такой резкий запах в нос ударил. Кошмар какой, и этим себя Леша мажет? А почему так сильно не пахнет?       Интересно, а когда Рейх брится начнет, тоже этой гадостью пользоватся надо будет?       А начнёт ли? У папы на лице ничего не росло, но он-то блондин был. У него волосы просто светлые. Рейх потёр под носом и тут же звучно чихнул: чертова вонючка прилипла на пальцы, видимо на крышке пара капель было.       Алексей не поднял взгляд на Рейха, когда тот зашёл на кухню. Сосредоточенно читал газету, уложив её на стол и постукивал пальцем по краю чашки.       — Что пишут? — поинтересовался Рейх, потирая босой пяткой ногу.       — Что кто-то трогает опять чужое без спроса, — Алексей поднял взгляд и тут же резко опустил на газету. — И ходит по дому в трусах и майке.       — Жарко, — юноша удивлённо изогнул брови. — да и когда тебя это волновать начало?       Тот не ответил, между крепко сведённых на переносице острых бровей пролегла глубокая морщина.       — Иди оденься, — буркнул он.       — А я не хочу, — Рейх хлопнулся задом на табурет, гордо закинув ногу на ногу.       Он после душа плохо обтерся (да и как этим вафельные кошмаром можно вытираться!), поэтому кожа влажно блестела, ткань на майке местами налипла на тощую грудь, хлопковые семейники так же прилипали к выступающим частям. Юноша выжидающе замер. Алексей, понял, что с тем спорить бесполезно и поступил, как обычно: игнорировал. Рейх фыркнул. Поднявшись на ноги, решил отметить свою маленькую победу чаем. Пока он совершал этот нехитрый бытовой обряд, затылком чувствовал пристальное внимание к себе. Особенно жглось между лопаток.       Рейх резко развернулся на пятках.       Алексей так же безучастно читал газету. Юноша подозрительно сощурился. Отвернулся.       Наливая кипяток в чашку, вновь ощутил как точку прожечь пытаются. Рейх сам не знал зачем, но уперевшись руками в столешницу прогнулся в спине.       Тихо. Юноша выпрямился, продолжая стоять спиной, посмотрел на стыки плитки над комфорками плиты. Задумался.       Вытянул руки вверх, основательно потягиваясь. За спиной зашуршало и стихло. Юноша встряхнул мокрые волосы на затылке, уложил локти на столешницу, делая вид, что решает хочет добавить в чай: сахар или варенье. Вновь прогнулся, тяжело вздохнув.       Ничего. Рейх зло поджал губу, сжав кулаки.       Собственно, а на что он рассчитывал?       Неизвестно. Но должен что-то получить!       Юноша громко зевнул, добавив в этот звук какой-то совершенно нестандартный тон. Сомкнув губы, коротко промычал, переминаясь с ноги на ногу.       Резкий шлепок бумажным по заднице.       Рейх вскрикнул, яростно оборачиваясь. Алексей сжимал в руке свёрнутую газету, его лицо покрывал ровный пунцовый румянец, в глазах злоба, только мягкая, растерянная. Осуждающая. Он молча покривил губы, в сердцах махнул той самой газетой и вышел прочь из кухни.       Вот Рейх что-то и получил. Но в душе чувствовал, совершенно не то. Он потер ударенную пятую точку. Больно так-то.       Большую часть дня, юноша провел у тёти Мани. Они вернулись к занятиям музыкой, при том женщина основательно за него взялась. Погоняла по начальным гаммам, долго рассказывала про ноты и октавы. Потом заставила сесть спиной к пианино и угадывать ноту по звучанию.       В общем, юноша был не готов к такому серьезному подходу. Неожиданно было слушать столько строгости в голосе довольно мягкой и уютной «тёти». Даже жалостливые взгляды на часы и тяжёлые вздохи не помогали.       Рейх никогда не был особенно покладистым в учебе. Может в начальных классах ему было все интересно, а чем старше становился тем ленивее было заучивать какие-то формулы, выучивать расположение звёзд на небе. Все что требовало хоть немного усилий — извольте. Папа, пока ещё более-менее ходил на своих ногах, был частым гостем в кабинете учителя. «Ваш мальчик, наредкость ленив и талантами к предмету не блистает» — так, на разные голоса говорили ему. Бездарь. Неуч.       А ему просто скучно было. Куда интереснее было смотреть в окно, рассматривая окружающий мир. Выбирать долгую дорожку до школы, которая пролегала через фермерские поля. И не важно, что опаздывал. Хоть свежим воздухом полным невероятных ароматов надышаться полной грудью.       Он частенько сбегал с уроков, устраиваясь на крыше школы с книжкой. И мог там пропадать часами, даже не прерываясь на обед.       Поглощённый с головой историями об отважных путешественниках, гордых рыцарях или хитрых королевских интриганов. Мир в книгах казался ярче и лучше, чем настоящий.       И не спасали мягкие упрёки отца и печаль в его глазах.       Рейх подумал, что завтра он пожалуй пропустит занятие. Сходит с книжкой на место, куда его Алексей привел вчера. А тёте Мане скажет, что плохо себя чувствовал. Подумаешь, пропустил и так много, от ещё одного урока не убудет.       — Ох, Ромка, не выздоровел ещё? — женщина заботливо придвинула юноше кружку чая с ложкой малинового варенья. — Рассеянный какой-то, фальшивить начал!       — Да, я, кхм-кхм, ещё не очень себя чувствую.       — Пей, пей, витамины, — она опустила ложку в банку и щедро с горкой положила ещё в чашку ему.       Рейх благодарно улыбнулся. Он взглянул на Шпротинку, которая вопреки обычному, не пыталась усесться у него на коленках, а тихонько притаилась под диваном, прижав лапки к пухлому тельцу.       — Окотится скоро, — вздохнув произнесла женщина, отбирая полотенцем столешницу.       — Что, простите?       — Котяток скоро родит, — тётя Маня, вдруг опечалилась. — Ох, как бы одного-двух. А то, кому кошки-то нужны? Самим жрать нечего. А я грех на душу брать не могу, но и выкормить тяжело будет.       Юноша подумал, в чем грех-то? Ну, котята, они же маленькие, у них желудок с напёрсток. Чего сложного их кормить?       Может, Иван разрешит одного в Москву увезти.       Вечером, Рейх завалился на своем диванчике, грустно пялясь в потолок. Свою любимую книгу он уже второй раз перечитывал, на третий — может затошнить. Возненавидет ещё. Иван новую книгу не привез — запамятовал. Тётя Маня дала задание в тетрадке сольфеджио поделать, но его в груди поднялась плотная стена нежелания этим заниматься. Юноша сел, скривив губу, как-то бризгливо взял в руки «Горе от ума».       Нет, эту книжку он даже от самой большой скуки в мире читать не будет.       В соседней комнате чтиво вразы интереснее было.       Но он же обещал! Слово дал. Нельзя.       Рейх вздохнул, уложив голову на подушку.       Хотя стоило бы, назло! А то удумал что, взял по заднице газетой ударил. Как собаченку! Ещё и лицо такое состроил.       Юноша сжал зубы: интересно, а вот с этим Димушкой как было? Может тоже смущался, сторонился. Вообще сколько им лет то было?       А как они в ночи интиму придавались?       Рейх, как с женщинами это делать, примерно понимал, там природой всё продумано. А с мужчинами?       Наверное, взаимно касаются друг друга. Чужая ладонь будет другой на ощупь, да и движения иные. Прижмёт к себе поближе, обхватит поперек груди, усаживая на острые колени.       Рейха как кольнуло. Не остро, ярко.       В животе сладко потянуло. Он прикрыл глаза, приподнявшись приопустил бельё. Положил ладонь, чувствуя как становится теплее кожа. Нерешительно двинул рукой, откидывая голову обратно на подушку.       Медленно. Чтобы не сгореть заживо от переизбытка чувств. Он чувствует как надо, как нужно.       Но более опытные руки растопят юное тело в искру, сверкающую всеми соцветиями удовольствия.       Рейх застонал, сжав свободной рукой края майки. Впервые раз было так спонтанно, быстро. Как чихнул, по сути. Сейчас хотелось распробовать, понять.       Он ласкал себя, то касаясь напрягшегося живота, то едва оглаживая кончиками пальцев соски. Собственное тело казалось не таким, почти чужим. Он взмок, пальцы на ногах поджались от удовольствия. Приятно.       В картине сознания рисовались безумные, будоражущие силуэты. Партнёр не имел лица, четкой формы. Рейх только чувствовал, это он. Но упорно гнал четкость сурового взгляда, вытянутых в насмешке тонких губ. Жесткость пальцев и крепость широкой груди. Как игра.       Он проиграет если признает это.       Юноша опустил руку ниже, касаясь себя там где никогда не подумал коснуться. Интересно. Он открыл глаза, слизнув влагу над губой. Выгнулся. Неудобно, может ноги повыше поднять.       — Рейх, ёпт твою мать! — дверь резко отворилась. — Ты совсем обленился, мелкий!       Алексей подавился собственными словами.       Рейх так и замер, в нелепой и уязвимой позе.       Дверь захлопнулась. Сдавленный короткий вой донёсся до ушей юноши.       Правда он не был уверен, что не сам издал этот звук позора и отчаяния.       Ситуация складывалась не очень.       Рейх просто не знал, что ему делать. От пережитого позора лицо горело до самых кончиков ушей, негу возбуждения смыло ледяной волной. Он медленно сел, рассеяно посмотрев на себя.       Отвратительно.       Он чувствовал себя мерзким.       Рейх быстро оделся и сел, уложив ладони на колени. Отвернулся, увидев своё отражения в шкафу. Закусил губу, придавив зубами почти до крови. Глаза кололо, будто песка бросили, мысли в голове затихли пришибленными мухами.       Что же делать.       Помариновавших в своих чувствах бог знает сколько времени, юноша нерешительно вышел из комнаты. Тихонько дошёл до кухни.       Алексей стоял у распахнутого окна, медленно выдыхая табачный дым. Рядом с ним стояло блюдце в котором лежало два смятых окурка в окружении пепла. Рейх впервые видел, чтобы тот курил дома.       Довёл таки.       Юноша кашлянул. Мужчина вздрогнул, замер, как пойманный за чем-то нехорошим. Медленно обернулся.       Новая эмоция. Растерянность сдобренная острыми крупицами ужасного смущения. Рейх опустил голову, осторожно усаживаясь на табурет. Алексей покашлял, выдохнул «эээ», вертя в ладони свою трость. Ещё покашлял и осторожно, вежливо спросил:       — Жрать будешь?       Как можно о еде в такой момент? Да даже если бы и хотел — все назад полезет. В желудке тошнотворный слизень ползал.       Рейх мотнул головой. Алексей тяжело вздохнул. Чиркнула спичка. Затянулся. Тяжело со вздохом выдохнул.       — Ну что ты за… — мужчина покашлял, видимо решил смять неприятное слово, — парень такой, а? Что ни день то новый фертиль. По два раза на дню.       Тот безучастно пожал плечами. Самому бы знать, может сам бы жил спокойнее. Как будто он такое заранее планировал.       — Какая же у меня была прекрасная жизнь до тебя, — Алексей хмыкнул. — Эх.       Рейх скривился. У него тоже все хорошо было до сорок четвертого. Что ни день, то праздник. Подумаешь, амфору разве что канистрами не выкачивали. Зато в благодарность и кормили вкусно, возили в интересные места, позволяли посещать светские мероприятия. Веселиться. Мужики постарше Алексея с ним разговаривали уважительно, без издевок. Говорили мудрые вещи. Может, он сам ничего умного и не говорил в ответ, но главное же как это было! Помпезно, ярко. По-взрослому.       А теперь сидит на табуретке сгорая от смущения и желания снова выпрыгнуть в окно. Головой вниз желательно.       — Рейх, — Алексей потёр шею, голос его стал мягче. — Слушай, ну нормально это. Такими вещами занимаются все. И девочки, и мальчики. Это естественно.       Юноша вскинул голову, чувствуя новою волну стыда. От нервов у него задержалась нога, он крепко сжал себя под коленкой, чтобы не стучать босой пяткой о пол.       Алексей молчал, стоя спиной к нему. Смотрел куда-то вдаль, на вечернее небо. Фыркнул, заговорил дальше не поворачивая головы:       — Я когда в кадетского корпусе жил, думаешь мой сосед терпел что ли? Этот интеллигент вшивый думал, что крестик снял, одеяло натянул и нормально все! — он громко усмехнулся. — Я то по неопытности думал, что бедолага задыхается, приступ какой диковинный! Мне старшаки потом объяснили, что эта сволочь даже слишком здоров. А терпел, куда деваться? В армии знаешь там и посрать перед ротой не зазорно. Объединяет, мать его.       Рейх не знал, как ему реагировать. Рассмеятся, облегчённо выдохнуть? Посочувствовать?       Каким боком этот неизвестный сосед вообще связан с тем, как Рейх опозорился? Так, что не в жизнь к себе больше не прикоснётся. И наверное, другим не позволит.       — Я это тебе к чему, — мужчина развернулся, потушил сигарету в блюдце. — Ну застукал я тебя за, гм, естественным процессом. Неприятно, да. Ни тебе, ни мне. Так случается. Стоит ли нам переживать об этом? Нет. Но тебе стоит задуматься, что такими делами надо заниматься до моего прихода!       — Почему ты вошёл без стука?       Рейх сам не знал, откуда у него выскочили эти слова. Не к месту, ведь он не прав, как не посмотри. В чужой квартире, на чужом диване, устроил себе черт знает что без штанов. Лёша же увидел, успел рассмотреть. Этот взгляд в сознании юноши отпечатался, как коленной кочергой по голой коже.       Алексей вместо праведного гнева примолк. Задумчиво посмотрел себе под ноги. Хмыкнул, согласно кивнул:       — Ты прав.       Прав? Вот так взял и услышал его слова? Признал правоту Рейха. Спокойно и понимающе.       — Ладно, — мужчина потёр подбородок, потом под носом, смотря снова куда-то в сторону. — Впредь буду стучаться. Но ты, гм, со временем тоже как-нибудь… А, не важно.       Он закрыл окно, постояв чуть, спросил:       — Куревом не тянет?       — Едва, — Рейх покраснел, нервно сжимая пальцы на коленях. — Нормально.       Тот покивал, вытряхивая окурки в мусорку. Прошел вперёд, явно собираясь покинуть кухню. Юноша едва дышал, сосредоточившись на своих коленях.       Не отпускало. Совершенно. Всё ещё было гадко. Хотелось помыться, да только раздеваться придется. Снова видеть себя голым.       Неприемлемо.       Алексей опустил руку ему на плечо, потрепал, будто будя.       — Эй, — юноша слышал его голос над собой. — Будет тебе.       Рейх опустил голову ниже. У него всегда была эта родинка на коленке? Гадкая какая-то. На икрах красные пятна мелкие, на всей коже ноги мелкие точки, как на куриной заднице. Стопы какие-то неправильные, вон палец рядом с большим на ноге длиннее всех, так же быть не должно.       Дефективный он. Уродливый. Никакой тебе «алибастровой» кожи, которую хочется коснутся, изящества в каждом сочлении.       Гадкий утёнок без шанса стать лебедем.       — Знаешь, — Алексей вернулся, сел на табурет напротив. — Наша с Иваном семья очень верующие были. Мамка так вообще, разве что в святые не метила. А отец, ох, он из всего святого писания знал только то, что ему нужно было. И то, коверкал себе на руку. Я это к тому, что с такими родителями не забалуешь, все что знаешь о… О, важных вещах, только как богоугодно считай. Я вот потешаясь над соседом своим, Ванек, да его Ваня звали, точно. Но это, я сам посмешище. Переполошил старшаков. Знаешь как они надо мной хохотали? При каждом удобном случае, пока учителя не видят, изображали что задыхаются и не двусмысленно так руками у шеринок дёргали. Ему тоже досталось. Сильно. Опозорились мы вдвоем на долгие пять лет, пока те не выпустились. Злой юмор в таких заведениях, скажу я тебе. Это я тебе так ещё рассказываю, по верхам. А ещё когда наставники прознали, такое началось! Это же целая проблема была, даже цари ей были обеспокоены. Грешно, болезнь! Мол от такого молодые юноши болеют и вырастают недостойными гражданинами. Представляешь? То что природой в каждом заложено они так заклеймили, что лишний раз исподнее снимать боялся. Книжку сунули премерзкую, учить заставили от корки до корки. Когда с Зиной познакомился, знаешь как меня всего ломало? Хочется, а не можется. В башке полная блокада. А потом… Был Кавказ. Там я с Димой познакомился. И, кхм, пошли по женскому половому органу все эти заученные абзацы. И вот тебе на: тело твоё и желания твои. А другие должны свое мнение себе же в задницу заткнуть, предварительно хорошо смазав. Сейчас, конечно, это тоже у нас «табу», но это опять же я к чему. Ты на таком этапе в жизни, когда все познаётся. И такие вещи тоже. И не нужно из-за того, что я тебя застукал так убиваться. Я не смеюсь над тобой. И не буду. И тем более, считать тебя каким-то отвратительным и подавно. Может двинутым малость, с придурью. Но это я и так думал и думать буду.       Рейх слушал его, с каждой фразой все выше поднимая взгляд. Пока они не пересеклись. Алексей не отвернулся, не посмотрел в сторону ни разу за время своего монолога.       Стало немного спокойнее. Юноша позволил себе выпрямиться и расправить плечи. Даже мышцы лица расслабились, закололо подбородок, видимо он так сильно сжимал зубы всё время до того.       — Отлегло? — Алексей наклонился к нему.       — Немного, — Рейх чуть отклонился назад.       — То-то, иди спать. Утро вечером мудренее. Завтра ты уже не так сильно переживать будешь. А если подумаешь доделать то что начал, изволь простыни за собой постирать.       Рейх вскочил с табуретки. Скотина. Нет, ну какая скотина! Снова лицо опалило пламенем.       — Да я шучу! — Леша примирительно выставил ладони.       — Засунь себе свои шутки! — он замешкался, вспоминая фразу точно. — Предварительно хорошо смазав!       Зачем смазывать он не понимал, но звучало как нужно. Вызывающе и дерзко. Юноша развернулся, уходя к себе. В спину донеслось:       — Чтоб завтра порядок в доме навел, полы помыл! Совсем обленился же, десантура!       Отлично, ещё и новую глупую кличку придумал! Чтоб он сам так опозорился. Желательно в ближайшие часы, пока юноша не остыл.       А то прикинулся хорошим. Сволочь.       Но заботливая. Рейх и правда немного отпустил от себя эту ситуацию и почувствовал себя менее не таким.       — И картошку завтра почисть!       Да ну его. В одно место. Предварительно смазав.       Что бы то ни значило.

***

      Два дня пролетели, как мгновение. Тот диалог на кухне будто вдохнул в Рейха новую жизнь. Он, конечно, злился, вздрагивал вспоминая, как Леша его застукал. Начал снова делать дела по дому. С холодным, напускным видом завтракал с «дядькой», злился от чего-то видя на губах того тихую улыбку. Вечером замечал за собой, что несколько раз обходит квартирку, смотря: хорошо ли сегодня постарался?       Едва заметное, согласное покачивание головой Алексея, когда тот совершал тот же маршрут, заставляло внутри распыляться от собственной гордости.       Рейх даже смог приготовить ужин. Алексей конечно отпустил пару шуток, в духе «хорошо что не кожурку пожарил», но ужинал с молчаливым почтением и даже сам за собой помыл посуду.       Юноша вернулся к сольфеджио, после занятий с тётей Маней. Очень уж его пристыдил ее тихий вздох и печальное покачивание головой, когда он принес пустую, девственно белую тетрадь.       Не хотелось её больше расстраивать. Хоть она и ничего не сказала вслух. Ведь к нему со всей душой. А он заленился, проявил неуважение.       Нельзя так. И всё.       Пришли выходные.       Трель дверного звонка и крепкий мат Алексея, что ему в выходной выспаться не дают, обозначили приход Санька. Тот долго извинялся словами, но движения его тела говорили о возбуждённом нетерпении. Разве что не приплясывал. Алексей благословил их поход на речку прозаичным «идите от сюда взашей» и пожелал Сане долгих лет жизни, когда тот предложил составить им компанию.       Рейх ещё долго успокаивал по дороге друга, объясняя, что тот на него не злится. Просто устал и может у него старые раны болели. Кто этих стариков разберёт.       — Старик? Дядя Лёша? — Сашка возмущённо сдвинул кепку. — Это ты загнул! Он же, как это тетки на заводе говорят, жених на выданье! Хотя я думаю они в шутку это. Но! Дядя Лёша всем нашим забулдыгам двадцатилетним даст дрозда! Ты знаешь какой он сильный? Он сам все детали таскает! И однажды на спор сто раз отжался, представляешь?       Рейх не представлял, но догадывался. Слабак вряд ли бы одним махом его пятидесяти килограммовую тушку в окно втащил. Сам бы за ним следом полетел.       — Не влюбился ли часом? — бросил Рейх.       Сам не знает, почему. Вот как зачесалось, так и сказалось. Сашка встал посреди пыльной дороги, насупился:       — Я тебя стукну сейчас.       — А ты попробуй, — юноша сам встал в позу.       Кровь молодая — горячая. Даже если вы друзья, есть особенность такая у молодых парней: конфликты решать на кулаках. Пару раз дать друг другу в челюсть и забудется, потом только посмеяться останется.       Только они не сцепились, потому что их отвлекли.       На дороге припарковался тяжёлый грузовик, с пузатым капотом. Тёмно-зелёный, колеса здоровые, а кузов деревяшки обычные. Там на мешках сидели два парня. Рейх подумал, что это те самые «двадцатилетние» с завода.       Но ошибся.       — Санька! — один из них с тёмными короткими волосами, улыбнулся. — Однокашник мой! Сколько лет, сколько зим!       Ровесники. Вот тебе и поворот, конечно.       Парни спрыгнули с машины, что-то весело бросив хмурому водителю. Тот цыкнул сквозь золотой зуб и завел мотор. Грузовик умчался, поднимая клубы пыли.       Санька крепко пожал им руки, улыбаясь и светясь, как начищенная монета:       — Валерка! Андрюха! Вы когда с фронта вернутся успели?!       Тот засмеялся, толкнув в бок своего компаньона.       — Мы с Андрюхой ещё год назад воротились с Псковской. Я с головой лежал, а он с ногами. Вот восстановились, вернулись. На картошку подрядились в Дядьково. А ты чего, всё тылы прикрываешь?       Рейх ни слова не понял, что сказал этот здоровяк. Совершенно. Но вот Санька вдруг стушевался, улыбнулся так зажато.       Ему эти двое начали меньше нравится.       — А ты кто? — второй, у которого была почти идентичная внешность первому, прищурился. — Впервые такую бледнюшую рожу вижу.       — Рожа у тебя в зеркале отражается, — рыкнул тут же заведшийся Рейх. — У меня лицо.       Те переглянулись. Немец чувствовал, что драки не избежать.       Но включился Сашка:       — Вы чего, парни! Рома, это Валера и Андрюха, одноклассники мои. Мы вместе в Подольске в школу ходили, пока война не началась.       — Ага, мы на фронт, а наш чиж на поле, — Валера вновь заухмылялся, приобняв Сашу потрепал светлые волосы. — Ну, ладно-ладно тебе, знаю ты с нами хотел… Только мамка не пустила!       Они вновь захохотали, Сашка покивал, растерянно улыбаясь. Рейх закипал, сжал кулаки, чувствуя непреодолимую злость в груди:       — Уважать родителя — дело благородное, — он зло сощурился. — А вам бы манерам подучиться.       — А ты откуда такой будешь? — вновь самый противный из этого дуэта зло свел густые брови к переносице. — Говоришь как-то… Не по нашему.       — Он из Польши, — голос Саши немного дрогнул.       Парни переглянулись. В их лицах отразилась эмоция, схожая с тем, когда унюхаешь что-то несвежее.       — Тьфу, прибалт, — Андрей зло ухмыльнулся. — Слыхали мы, даже года не протянули, лапки к брюху и сдались нацистским гнидам.       Рейх не знал, что его больше драконило: оскорбление его родной нации или выдуманной.       — Польша — это центральная Европа, идиот. Это раз. Во-вторых, сдалось правительство, а не люди.       Он ничего больше добавить не мог, объективно он был не с той стороны, чтобы защищать Польшу. Да и поляком не являлся. Но смотреть на себя сверху-вниз никому не позволит, даже если приходится выдумывать на ходу такие красивые фразы.       И что Польша не Прибалтика он узнал от кого-то из учёных людей, когда его водили посмотреть, как трудятся привезенные граждане этой страны во славу Великой нации. Рейху не нравилось, что люди выглядит изможденными в этих потрёпанный робах. Но его убедили, что труд их оплачивается и их ждёт только светлое будущее.       Андрей и Рейх смотрели друг другу в глаза, между ними натянулся почти осязаемый канат из проволокли. Ситуацию внезапно спас Валера:       — Андрюх, ну ты чё. У тебя ж тётка с Бреста.       Тот моргнул, словно по голове щёлкнули.       — А да чего это я.       — Ну, ёпта! Как будто тебя контузило, а тебе только по жопе шрапнелью прилетело!       Они загоготали. Искренне так, по-доброму. Сашка слишком громко выдохнул, вызвав новую волну смеха.       Рейх отметил, насколько они с Сашкой, отличались от этих ребят: Валера и Андрей для своих семнадцати лет выглядели на все двадцать пять. Рослые, плотные, здоровые и сильные. Темный загар подчеркивал их славянский суровый типаж. И щетина. Не клочками или только над губой, чтобы потом выросли жиденькие усики, нет. Красивая, брутальная.       Рейх даже потёр свою линию подбородка: ага, неизменная гладкость. Хотя он себя слабо представлял с густыми усами или острой бородкой. От задумчивости, юноша немного выпятил нижнюю губу.       — Василиса-краса, длинная коса, — елейно протянул Андрей, хитро сощурился. — О чём задумалась?       Нет, он точно нарывался. И пускай Рейху придется взять хороший такой разгон для прыжка, но этот прямой нос он сломает точно!       — О том, что мы шли на речку, — Рейх обернулся к Сашке. — И не дошли.       — Точно, — парнишка взглянул на небо. — Мы пойдём, пожалуй.       — Конеш, пересечёмся ещё! Нас тут недалеко от Кремля заселили в квартирку, как раз туда ехали. Заходи, у нас такие девчонки в соседнем подъезде! Вмиг тебе невестку найдём!       Они перебросились с Сашей ещё парой фраз, обещаниями «посидеть как раньше». И ушли, весело покачивая здоровыми вещмешками за спиной.       Рейх заметил, как Саша вновь выдохнул, кажется уже всей душой.       — И это твои друзья? — спросил Рейх, когда они вновь двинулись.       — Одноклассники, — угрюмо поправил Саша. — Ты не думай, они неплохие. Просто зазнались немного. Хотя… Имеют право. Родину защищали. Не то что я.       Рейх не понимал, почему тот так расстроился. Дурное ли дело иметь работу, быть в безопасности с семьёй? Чего он так переживал и позволял издеваться над собой.       Странный.       День на речке на удивление прошёл весело. Сашка быстро взбодрился, стоило им дойти до воды. Как Рейх не приперался, парнишка смог затащить его в воду. Правда, точнее выбросить. Завязалась потасовка, после достаточно примитивного спора. Тот схватил Рейха на руки и лихо для своего тщедушного веса швырнул в воду с пирса.       Рейх был зол. Но ровно до момента, пока тот не плюхнуться рядом, заливисто хохоча. Притопив немного друга для приличия, немец быстро отпустил обиду.       Они так веселились до самого позднего вечера. Купались пока губы не синели, потом долго обсыхали на солнышке говоря о всяком. Саша рассказывал о своих школьных буднях, Рейх о своих. Парнишка искренне удивился, что у немца не было друзей в школе. «У тебя?! Да ты ж такой свойский!», — искренне воскликнул он.       Какое слово интересное. Свойский.       Рейх всегда чувствовал себя вне. В детстве, может, с кем и играл, общался. А как в школу пошёл под суровой дисциплиной, не до того стало. Да и родители других детей от него отводили, шепча, чей он сын.       Сын того, из-за кого стало всей стране плохо.       Интересно, можно ли было считать игрой в компании, когда в него швыряли камни мелкие зверёныши?       Он, конечно, об этом Саше не рассказыл. Умолчал, слишком трудно такое объяснить прикидываясь не собой. Проживать выдуманную жизнь казалось намного проще и сподручнее для диалога.       Папа Германская империя стал обычным предпринимателем, который разорился и скончался по болезни.       Высокие чины обратились в разношерстных родственников, любивших сироту, но не имевших сил и возможностей его воспитывать.       Как его нашёл Иван? Прибыл в разоренный город, дипломат же. Увидел сироту, узнал дальнего родственника. Пожалел и приютил. Вот и вся история.       — Тяжело с папкой у тебя вышло, — сказал Сашка, швыряя камень в воду. — Понимаю. У меня батя на заводе погиб. На станок намотало. А все потому что пьяный был. Не зря говорит дядя Леша: работать надо трезвым и всегда проверять оборудование. Иначе… Вот. Будет у тебя мама-вдова и братья-сестры сироты.       Рейх вздрогнул. Нелепость. Печальная, жизненная нелепость.       — Тебя правда мама на фронт не пустила?       — Правда, — Сашка вытянулся на полотенце, уложив руки под шею. — только потому, что кто-то у неё должен быть. И у Анютки. Тетка нас приютила, но она такая баба… Мерзкая. Вот вроде маме моей сестра, а такая! Ух, видел бы ты. Хотя лучше не видеть, в кошмарах являться будет. Короче, без меня им бы тяжело было бы, знаю. У мамы ещё руки больные, а она всё работает. Нам на пропитание. Говорит: Сашка! В школу тебе вернутся надо. А кому надо? Вот я работаю, деньги в дом приношу. Как выучит меня дядя Лёша! Лет через пять стану тоже каким-нибудь начальником. Получу машину, квартиру. Маму с Анютой на море свожу. И Борьку. Только пускай вернётся.       Он шмыгнул носом. Рейх уложил голову на согнутые колени, наблюдая как мягкие лучи утопают в темной глади реки.       Дурак, Сашка. Надо учиться.       Чтобы знать, что Польша — не Прибалтика.       Когда Рейх возвращался домой, сердце пропустило удар.       Тяжёлая машина мрачным призраком темнела у входа в подъезд.       Они приехали. За ним! Чтобы увезти и придушить, чтобы больше ни следа не осталось памяти о былом немецком величии.       Рейх тряхнул головой: с чего вдруг. Он считай уже… Человек. Амфоры оставались жалкие капли.       Неужели за Алексеем приехали?       Юноша влетел на лестничную площадку, мчась к квартирке. Дверь была не заперта. Плохо! Как же плохо, как он мог! Бросил его совсем одного.       А чтобы он сделал?       Рейх распахнул дверь.       Двое мужчин в совершенно непримечательной одежде синхронно обернулись, как по команде. Лёша едва поднял взгляд, продолжая сидеть с вытянутой рукой. Из неё тонкой струйкой лилась амфора в подставленный стеклянный сосуд. Женщина державшая в руках секундомер даже бровью не повела.       — Это кто? — тихо произнес один из гостей, отодвигая тяжёлую кожаную куртку, обнажая кобуру.       — Племянник мой, не видно что ли? — Алексей говорил слабым голосом, но с неизменным ядом. — Одно лицо, ты присмотрись.       Полы куртки вернулись на место, лицо гостя исказилось в отвращении:       — И это Великогерманский Третий Рейх?       — Рома, — Алексей поднял указательный палец свободной руки. — Так покороче будет.       Рейх замер посреди комнаты не зная что ему делать. Его взгляд упорно цеплялся за исполосованую руку Алексея. И размер стеклянной колбы был пугающе большим.       Поток стал тоньше, почти сократившись до одиноких капель.       Алексей едва помяв позу, взял с подлокотника скальпель и сделал новый надрез. Женщина поморщилась, зло рыкнула:       — Хватит уже, Алексей.       — Сам решу, когда хватит, — ответил тем же тоном тот.       Рейх бы не рискнул грубить этой даме. Она была высокая, почти одного роста с Лёшей, широкплечая и руки у неё казались могли в ладонях яблоко пополам сломать. Да и лицо у неё было под стать валькирии из древних скандинавских легенд. Даже глаза голубые и светлые волосы плотно стянутые в пучок.       — Алексей, — холодно бросила она. — Кони двинешь так.       — Татьяна Фёдоровна, — тяжело выдохнул тот, поведя плечом. — Занимайтесь своей работой.       — Ты всех не спасёшь.       — Всех нет. Но многих — да.       Рейх обернулся к двум мужчинам. Те были при ближнем рассмотрении, как комический дуэт: один рослый, атлетичный, а второй с пузиком и округлым лицом. Но оба были наредкость суровыми, веяло от них опасной строгостью и неколебимым авторитетом. Оба коротко стриженые, глаза холодно сощуренные наблюдали только за наполнением амфорой сосуда.       Им совершенно не было дела до Рейха.       — Иди на кухню, — бросил Алексей ему, тяжело сглотнув. — Чай хоть гостям налей.       — Откажемся, — буркнул один из них.       И вновь обратили взгляд на Рейха. Тот сделал шаг назад.       — У него точно… — начал один.       — У него уже отторжение началось, — перебил Алексей. — Ни капли, ясно? Отстаньте от пацана. По-хорошему прошу.       Юноша стушевался, растерянно отводя взгляд. Да и не такие страшные они, чего он. Может, стоит вставить своё слово?       — Вы долго Алексея мучить будете? — он хмуро обратился к женщине.       Та одарила его режущим метал взглядом:       — Никто его не мучает, он сам. Я ему ещё полчаса назад велела остановиться.       — Ага, — Алексей поморщился, взглянув на руку. Поток вновь сократился.       — Не смей, — проошипела она, подбочинившись.       — Сколько детей в Ленинграде истощены от голода и вшей, а? — зло рыкнул тот.              Она покачала головой, и без права оспорить, поставила точку:       — Столько, что если ты сейчас умрёшь — ещё больше не доживут до зимы. Ты достаточно дал. Хватит, прошу тебя.       Мужчина замер. Помолчал. И так же молча отдал ей скальпель.       — Так это ты сам себя так довел тогда? — не удержался от вопроса Рейх.       — Как когда? — тут же встрепенулись Татьяна.       — Никогда, не слушай его, на солнце перегрелся, — буркнул мужчина.       — Ах ты, — женщина покраснела от гнева, сделав широкий шаг, схватила его за шею. — Бестолочь! Как ты умудрился?! Я же следила за тобой!       Женщина разразилась гневной триадой. Она не стеснялась в выражениях, так что даже два гостя сжались, как провинившиеся школьники.       Рейх с одной стороны наслаждался зрелищем, с другой понимал, что как те уйдут ему влетит за болтливость. Поэтому он ретировался в ванную, чтобы смыть речной песок и тину с волос.       И ничего, что эта процедура заняла у него гораздо больше времени, чем требовалось.       Когда он закончил, понял что не взял сменную одежду. Обмотав бедра полотенцем, осторожно выглянул: темно. Даже на кухне свет не горит. Значит, Алексей лёг спать.       Рейх бросил свою одежду в таз с водой, заодно закинул белье Алексея валявшееся у батареи до того. Беря его семейники задумчиво сверил их размеры: почти одинаковые. Только зона с условным «кармашком» как-то сильнее была потрепана. Старые наверное, ткань отличалась и рисунок был совсем блеклый. Юноша смотрел на белую рябчитую вязь, задумавшись вдруг: а они там сильно друг от друга отличаются?       Алексей явно выше, шире. Значит ли это, что у него больше? Старше ещё.       Рейх сам не понял, как оказался у двери чужой спальни. Та была открыта, почти на распашку. Видимо совсем обесилил.       Вон протез в углу валялся, как тогда. Сам Алексей лежал на спине, раскинув руки и ноги звёздочкой. Из приоткрытого рта доносились тяжёлые, хрипящие звуки.       Юноша тихонько прокрался к нему. Хотя царил сумрак, одна тяжёлая штора была приоткрыта и через окна падал свет уличного фонаря. Как раз туда, куда нужно Рейху.       Он видел и раньше калек, после Первой мировой, их много было на улицах Берлина. Без ног, без рук, изуродованные пустые оболочки людей. Но вблизи увечья не доводилось рассмотреть.       Ноги не хватало чуть ниже колена. Гладкая стянутая кожа, едва виднеющиеся шрам от швов. Будто ленивый художник просто поленился дорисовать вторую конечность оставив так. Колено и бедро на поврежденной ноге выглядели крупнее, чем на здоровой, но мышцы были не так ярко очерченные.       Рейх подумал, как наверное странно жить так. Какие-то вещи мужчине стали недоступны. Бег, к примеру. Деревянный протез выглядел топорным, но с выдумкой. Юноше казалось что он просто деревянный, но присмотревшись понял что на том были небольшие стальные детальки с болтиками, которые и раскручивал мужчина. Видимо, это были крепления и своего рода шарниры.       Рейх перевёл взгляд выше, к тому ради чего и пришёл.       Бельё на бёдрах Алексея натянулось к удаче страждущего новых знаний немца. И ткань была достаточно тонкой, чтобы рассмотреть очертания.       Вроде такой же, ну, может, на сантиметр или два больше.       Хотя, под тканью плохо видно.       Рейх осторожно поднёс руку к чужому животу. Пальцы зависли над резинкой семейников.       Он будто вышел из транса. Какого чёрта он делает в ночи, почти голый в чужой комнате?       Благо Алексей, судя по звукам, крепко спал.       Рейх убрал руку, развернулся. Замер.       Нет, раз начал, надо закончить!       Юноша встал сбоку, осторожно ухватив резинку белья. Приподнял. Темно слишком, едва можно за густой порослью волос рассмотреть. Может ещё ткань приподнять?       Рейх седьмым чутьём ощутил, как на него смотрят. И звук храпа стих.       Юноша отпустил резинку белья, отчего она звуком выстрела в глухой комнате щёлкнула.       Хорошо, он столько раз попадал уже в нелепые ситуации, что кажется разучился бояться.       — Ну и? — прохрипел Алексей. — Всё рассмотрел?       — Нет… Темно же.       Тишина. Тяжёлый вздох.       — Я сам скоро из окна выброшусь, честное слово. Иди от сюда, на твое счастье у меня сил даже ругаться нет.       — Тебе плохо? — Рейх присел на край кровати. — Я могу… Амфоры дать. У меня же есть ещё.       Алексей буркнул что-то, согнув целую ногу, закрыл глаза:       — Иди. Отсюда.       — А если не пойду, что сделаешь?       Рейх наклонился к его лицу. Узел полотенца на талии ослаб, грубая ткань сползла вниз. Алексей открыл глаза, посмотрел в нависшее над собой раскрасневшееся юное лицо, опустил взгляд ниже, тут же вернувшись к сверкавший тёмно-карим глазам.       — Выпорю, — холодно бросил он, отворачиваясь спиной к тому.       Юноша не унимался. Ситуация вызвала в нем небывалый азарт. Он будто прыгал по камням в бушующей реке. И интерес был не только в том, чтобы не соскочить, а ещё упасть в пучину природной убийственной силы.       И узнать, куда поток его выбросит. Или утянет.       Тощая грудь тяжело поднималась, руки и ноги подрагивали от хищного возбуждения. Не о давая себе никакого внятного объяснения, что собирался делать.       Пальцы аккуратно скользнули по подбритому затылку.       Тут терпение Алексея лопнуло.       Мужчина дёрнул его за руку, одновременно усаживаясь. Крепко придавил ладонью спину, прижимая животом к своим ногам, и с хорошим замахом другой шлёпнул бледные ягодицы.       Рейх вскрикнул, попытался вырваться.       Алексей и правда был страшно как силен. Ещё удар, злее. Обожгло болью и унижением.       Юноша задёргался, рыча сквозь зубы. От этого непроизвольно изогнулся вверх и удар пришелся ниже, совсем позорным звонким шлепком.       Рейх застонал, уперевшись лбом в собственный локоть.       Алексей замер. Медленно опустил руку, едва проведя по горящей коже. Убрал, снова шлёпнул, только не так сильно.       С ума сойти. Это было так странно, непонятно. Рейх чувствовал, как под животом у него горит, жарче чем болящая кожа на ягодицах. Да и боль припекала, подтаивая подтеками. Дышалось тяжело, глотал жадно воздух, выдыхая еле слышно.       Пальцы коснулись внутренней части бедра. Рейх замер, чувствуя что хочет.       Чего — не ясно. Но желанно до одури.       Алексей убрал руки резко, как ошпарившись. Дёрнул ногой, сгоняя с себя юношу. Рейх обиженно застонал, выпрямился, приблизился к чужому лицу.       Может, сегодня распробует чужие губы на вкус?       Алексей схватил его ладонью так, что зажал губы. Наклонился и вкрадчиво прошептав:       — Очнись.       И он очнулся. Моргнул. Ещё. Глубоко вздохнул, растерянно смотря в чужие глаза.       — Иди спать.       Рейх кивнул, соскочив с кровати. Подхватил полотенце и умчался в свою комнату.       Он не жалел, нет ни капли. Коснулся своего живота и понял, что кто-то тоже немного сходил с ума. И у кого-то явно было больше.       Ну ничего, Рейх же растёт ещё.       Юноша лёг на свой диван. Закрыл глаза. Улыбнулся чему-то и уснул так спокойно, будто ничего совершенно не произошло.       Сегодня он чувствовал себя победителем.