Волчонок

      Снова барабанил дождь.       Рейх проснулся рано, но не спешил вставать. Прислушивался к окружающему миру, плавая на волнах своих мыслей.       Зачем он сказал своё настоящее имя?       Сказал и сказал, нашёл о чём переживать. Четыре буквы, два слога. Алексей всё равно будет звать его как угодно, только не по имени.       Но в этом порыве было столько личного. Сокрального даже.       Юноша встал с кровати, ступая в ванную, как висельник на плаху. Может, ледяная вода смоет эти странные чувства?       Рейх зашёл на кухню, особо не рассчитывая встретить Алексея. Скорей всего, опять избегает, побыстрее слиняв на работу. Юноша отметил, что следов вчерашнего не осталось: стакан вымыт, как и блюдце-пепельница; судя по свежести воздуха, ещё и проветривал. Одним делом меньше на сегодня.       Рейх слушал, как нагревается чайник, сидя полубоком. За окном серели тонкие тучи, погружая в дымку окружающий мир. Сиротливо пустела детская площадка, как-то особенно печально выглядели железные качели, влажно блестевшие в сумраке.       В такую погоду и мысли набегали смурные.       — Доброе утро.       Сердце испуганно визгнуло, больно ударившись о рёбра. Рейх резко обернулся.       Опять посеревший, помятый весь. Кое-как на тощие плечи натянул клетчатую рубаху, небрежно торчал кожаный ремень в брюках. Взгляд только не такой мрачный, тяжёлый. Скорее, просто уставший.       — Как спалось? — миролюбиво поинтересовался юноша, поднимаясь на свист чайника.       — Как в окопе, — буркнул Лёша.       Рейх не стал говорить, что понятия не имеет, как там спится. Кивнул, придерживая ручку чайника, обмотанную полотенцем, потянулся за второй чашкой.       Дурацкий предмет утвари подвёл: то ли воды много налил, то ли, пока тянулся, наклонил его. Тонкая струйка кипятка пролилась на босые ноги.       Юноша вскрикнул, выронив и окончательно расплескав всю жидкость по столешнице. Боль обожгла ступню и продолжала жечь. Рейх зажмурился, мыча проклятья сквозь зубы.       Алексей оказался рядом, но также легко обошёл его, не говоря ни слова. Открыл морозилку, ища там что-то.       Бессердечный. Рейх старался совладать со своим организмом, силой мысли убеждая вопящую болевой кляксой ногу угомониться.       Тяжёлая рука дёрнула его за плечо, толкая на табурет. Юноша плюхнулся, удивлённо смотря на зажатый в руке мужчины бледно-жёлтый кусок.       — Беда на ножках, — буркнул Лёша, поднося кусочек.       Рейх ойкнул, когда кожу опалило льдом. Алексей присел на колено, уложив тонкую ступню себе на здоровую ногу и водя по красному следу куском масла. Юноша не сразу понял, что это; наверное, поэтому его кулинарные шедевры приходилось отскребать от сковородки.       — Легче? — спросил Алексей, когда на пальцах остался лишь еле заметный масляный след.       Тот кивнул, отводя взгляд. Теперь жгло щёки. Было что-то интригующее в том, когда мужчина приседал, становясь вровень или ниже юноши.       Кряхтя, Алексей разогнулся. Матюгнулся, присел снова, задрав штанину и дёрнув застрявший шарнир.       — Тяжело тебе, — Рейх сосредоточился на красном пятне на своей ноге, — с протезом.       — Привык давно, — бросил мужчина, умывая руки. — Яичницу будешь?       Тот лишь кивнул, чувствуя, что диалог больше не клеится.

***

      Юноша проткнул кончиком вилки желток. Жёлтый ручеёк, расползаясь по белой горке белка, затёк на тонкий кусок хлеба. Отчего-то это, запах греющего воздух солнца и дымок над кружкой заставили сердце печально заскулить.       Почему? Их семейные завтраки были совершенно не такие. Готовила кухарка, и обычно это был полноценный приём пищи: жирные сосиски, пышные белые булочки и варёные яйца. Отец и мать любили начинать утро с кофе, ему же по возрасту тогда давали какао. Папа читал газету, мама щебетала о своих светских делах.       Было так тепло и спокойно на душе.       А, вот оно.       Впервые за долгое время крепкое, колкое чувство отчуждения поблекло.       — Что притих вдруг? — Алексей не поднял взгляд от газеты, чувствовал, видимо, нутром настроение собеседника.       — Кофе хочу, — тихо сказал Рейх.       — Может, тебе ещё ананасов нарезать? — буркнул тот. — Не водится тут такое.       — Знаю, — он печально вздохнул и как-то совсем пассивно добавил: — Даже чай — и тот не чай.       — За критику советской власти аккурат в лицо её воплощению, — Алексей хмыкнул, — можно на Колыму уехать, там и такого не будет.       Юноша фыркнул, затем озадаченно поинтересовался:       — А где эта Колыма?       Мужчина смешливо хмыкнул:       — Ещё дальше от Германии.       Рейх закатил глаза, резко поднявшись с места:       — Я с тобой говорить хочу, — гордо вскинув нос, слишком ярко и резко открыл кран, — а ты всё издеваешься!       — Да на кой тебе это?       Действительно. Зачем он пытается преодолеть эту монументальную стену, разделяющую их, сблизиться?       Имя своё настоящее зачем сказал?       — Мне пора, — Алексей неловко покашлял. — Задача у тебя сегодня одна: веди себя нормально. Без фокусов. Справишься?       — Ага, — юноша не повернул к нему головы, натирая губкой желтоватую от старости тарелку.       — Руди.       Обдало, как волной в спину, окутав голову пенистым ощущением тепла.       — Красивое имя, — Алексей говорил, больше обращаясь в коридор. — Не от Рудольф?       — Нет, — юноша сжал губы, стараясь сдержать улыбку. — Просто Руди.       Мужчина хмыкнул и ушёл, оставив юношу с этими новыми ощущениями.       Крайне приятными, но себе он в этом не признается.

***

      День прошёл, как бывает иногда: по-бытовому. Рейх сам принял решение постирать постельное бельё, сняв с обеих кроватей. Не любил он возиться с отяжелевшими простынями и пододеяльниками в мыльной воде, но в нём вдруг появилось тихое желание потрудиться. Развесив бельё в ванной, заглянул в спальню Алексея. Отворил окно, впуская свежий воздух. Осмотрелся, зацепившись взглядом за большое зеркало. Повертелся, сам не зная зачем, придирчиво осматривая себя: такие тонкие конечности, несуразные. Коленки острые, пальцы узловатые, будто налепленные на узкие ладони, плечи сутулые. Юноша расправил лопатки, согнул одну руку. Да, о бицепсе заявлял едва заметный изгиб. Рейх обиженно фыркнул на своё отражение.       Заняв своё место на политической арене, юноша вступил в «Гитлерюгенд». Больше для вида, присутствовать там ему было совершенно не обязательно. Но несколько раз в месяц позволяли принимать участие в их выездных учениях. Там он обучался владению ножом, начальным навыкам рукопашного боя и стрельбе. Ему было не очень интересно с мальчиками своего возраста. Туповатыми они, что ли, были — вечно одно и то же обсуждали. Как одурманенные. Вот поставь их в ряд и помести с ними рядом Сашку — тот сразу бы их уделал. И дело не в уме, не в физической силе. В мозгах.       Рейх поджал губу: как же ему с Сашей помириться? Явно тогда не на хорошей ноте разошлись. Может, с Алексеем завтра на завод напроситься сходить? Что ему стоить будет?       Сделав все дела по дому, какие сам для себя наметил, юноша решил сходить к тёте Мане. Надо было продолжать уроки. Он даже пересилил себя, заполнив несколько страниц в тетради по сольфеджио. Какая же это гадкая часть! Скучно, как эта дурацкая книжка с напыщенными речами. Ничего полезного, он даже толком не понимал, что делал. Половинные ноты превратить в четвертинные, хвостики зачем-то рисовать. Зачем ему это? Чтобы играть то, что ему покажут? Уж в клавишах он и так разобраться может. Главное — показать. А эта информация ему для чего вообще нужна?       Тётя Маня долго не открывала. Рейх уже начал беспокоиться, может, случилось что. Женщина была уже в годах, если выступала аж в дореволюционной России. Интересно, а сколько ей? Так, на взгляд, больше пятидесяти с хвостиком дать не мог. Может, шестьдесят? Волосы у неё были крашеными, лицо одутловатым, но морщины не такими глубокими, у Алексея при его возрасте на лбу и того глубже были. Наверное, потому что он слишком много хмурится. В целом он порой казался старше, чем должен быть. Особенно для воплощения, у которых после двадцати пяти старение резко замирало.       Интересно, а через десять лет Рейх сильно состарится? Может, у него уже через пару лет начнут появляться седина и всякие болячки. Он же теперь такой же раб времени, как и все люди.       Дверь приоткрыли:       — Ой, Рома, ты? — женщина куталась в шаль.       Юноша отметил, что лицо у неё было каким-то совсем опухшим, особенно вокруг глаз налились заметные мешки. Сами глаза влажно поблёскивали и покрылись сеточкой красных сосудов.       — С вами всё хорошо? — с искренним беспокойством спросил он.       — Ох, мой хороший, — она громко шмыгнула носом, — всё хорошо, хорошо, не переживай. Весточку просто получила от сына, чтоб ему пусто было!       Рейх удивлённо изогнул бровь: радоваться вроде надо такому. А она — в слёзы. Неужели такой плохой сын?       — Возвращается, окаянный, — тётя Маня громко шмыгнула носом.       Из маленьких глаз полились крупные слёзы, лицо перекосило от сдерживаемого надрывного плача. Хрипя, она запричитала:       — Квартиру в Петербурге за его душу жалкую отдала! Всё фамильное серебро заложила, чтобы его к убийцам и ворам не посадили, а он! Устроил беспредел, сослали его, а потом на фронт… идиота кусок! Теперь обратно просится, с госпиталя под Москвой возвращается. Ромка, Ромка, как же я в его глаза бесстыжие посмотреть смогу и не огрести сковородкой по хребтине, бандюка этого?! Так не смогу, так и знай. Не смогу, мама я! Хоть и пятьдесят лет сволочи, а всё равно для меня тот маленький сорванец.       Интересное слово это: мама. Одни своих детей холят и лелеют до самой старости, когда у самих ноги уже еле-еле ходят, а другие бросают, даже не взглянув напоследок.       Хоть до того пели своему чаду колыбельные и грели молоко, когда одолевали кошмары в ночи.       — Я могу вам… помочь? — юноша сглотнул подступивший к горлу ком.       — Да что ты, — она обмакнула краем платка глаза. — Прости дуру старую, развела тут. Совсем от нервов сдала, мой хороший. Можешь мне за молоком сходить? Я денег дам, ты не думай!       Рейх и не взял бы, да за своей душой и копейки не имел. Поэтому послушно забрал принесённый бидон и пару бумажных купюр. Женщина подробно рассказала, где искать магазин. Тот был рядом с заводом, не так далеко. Не заблудится.

***

      По дороге юноша невольно остановился у едва заметной тропинки. Может, потом на место Алексея сходить? Посидеть среди белых соцветий, подумать о своём. Глядишь, и тот явится со своей неизменной пачкой сигарет и угрюмо поджатой губой. Рейх замотал головой, продолжив своё небольшое приключение.       Магазин представлял собой кирпичный короб с закрытыми витой решёткой окнами. Молодая женщина с покрытой головой косынкой мило улыбнулась парню. Тот немного смущался: впервые делал покупки в другой стране. Может, документы какие попросит? Но женщина лишь взяла его деньги, протянув в обмен полный бидон и пару тускло блестящих монеток. Поинтересовалась, откуда такой будет, ведь раньше его не видела. Рейх смущённо пробормотал свою «историю», упомянув мимоходом дядюшку.       — А так мы соседи! — она добро улыбнулась. — Я с дочкой этажом выше живу, странно что не виделись. Твой дядя, конечно, редкостный жук, но добрый. Пару раз мне коляску чинил, всегда продукты донести поможет! Мне, знаешь, без мужа тяжело, ждём его всё с фронта, а он не торопится. Хотя что с него взять? Вечно опаздывал, сколько его знаю. А мы со школы вместе, да-да. Ничего, вернётся, я ему взбучку-то устрою.       Рейх задумчиво хмыкнул. Кого ни спроси, все кого-то с фронта ждут.       А вернутся ли?       Он улыбнулся напоследок женщине, которую звали Алевтина, пожелав хорошего дня. Развернувшись, встретился почти нос к носу с до боли знакомой хулиганской физиономией.       Сашка отшатнулся, спешно отводя взгляд. Отвёл взгляд и Рейх.       — Привет, — буркнул тот, пряча руки в карманы потрёпанной куртки.       — Привет, — слабо ответил он, зачем-то пряча руки за спину.       Стояли, как два дурака. Не смотрели друг на друга, каждый ожидал первого слова. И не обязательно извинительного. Просто хоть какого-то. Рейх чувствовал, как свербит под языком, как пыли лизнув. Посчитав себя выше, чем всякие дворовые оболтусы, сделал смелый шаг навстречу:       — Плохо мы тогда разошлись.       — Ага, — Санька зло свёл белёсые брови. — Потому что у кого-то язык плохой.       — А у кого-то голова дурная! — юноша надменно фыркнул.       — Вот как?! — парнишка подтянул рукав куртки, задирая его. — За слова отвечать надо!       — И отвечу! — Рейх поставил бидон на землю и кивнул куда-то в сторону. — Что, разберёмся без свидетелей? Или только перед людьми выступать горазд, клоун?!       Сашка оторопел от такой наглости. Поджав губы, махнул рукой в сторону:       — Пошли, там за стенкой склада и разберёмся!       — И пошли!       Парни, зло пихая друг друга локтями, нелепо быстро утопали в указанное место «поля боя». Чтобы уж разобраться так, чтобы кто-то из них действительно начал следить за своими словами.

***

      Драка вышла нелепо короткой. Сашка первый вмазал Рейху крепкую оплеуху, тот тут же набросился на него, повалив в траву. Со стороны это напоминало то, как иногда всякие мелкие зверьки дерутся: суматошный клубок смазанных ударов и яростного пыхтения. Немец тянул парня за ворот куртки, пинался и пихался. Будто желание ударить по-настоящему ударялось о крупную моральную стену. Сашка тоже, только больно дёргал острые плечи, пытаясь подмять под себя. Они перепачкались в траве и земле, оставив друг другу ссадины и синяки. Бросившись друг на друга так яро, как-то быстро и подрастеряли запал. Санёк хотел врезать Рейху больше воспитательный хлопок по уху, тот перехватил его руку, заломив над головой. Дёрнулись, прокатившись по земле; рядом валялся какой-то кусок кирпича, о который немец и рассёк себе бровь. Капли крови отрезвили Сашку:       — Да ты что! — тут же вскочил он, замерев над пыхтящим на земле противником.       — А ты что?! — Рейх прижал ладонь к кровящей ранке.       — Нет, это ты что?!       — Что?!       — Хобот через плечо! — не выдержав, рявкнул тот.       Они замерли, нелепо моргая, смотря друг другу в глаза. Первым начал хохотать Рейх, осознав всю абсурдность этого диалога. Он откинулся головой на землю, заливисто так смеясь. Сашка сдунул налипшую травинку с губ и, шмыгнув, громко «гыкнул». И залился таким смехом, что Рейха скрутило уже от истерики. Смеялся парень, как осипший гусь. Такое хриплое «га-га» с глубоким придыханием слишком дотошно повторяло звуки проклятущей птицы. Чем больше распалялся юноша в неудержимом хохоте, тем больше расходился Санька. Это превратилось в замкнутый круг хохота молодых парней.       Они так смеялись, что у Рейха лицо залило слезами, а парень валялся рядом, обнимая свои бока.       — Ну ты гусь, — посмеиваясь, бросил немец.       — А сам-то! — Сашка сел, охая. — Барышня, даром веера нет!       — Я тебе в следующий раз пшено принесу.       — А я тебе — кринолин!       — Ты откуда такие слова-то знаешь, неуч?       — Из школы, — парень фыркнул. — Правда, не знаю, что это. Труселя, что ли?       Рейх фыркнул и снова разразился громким смехом. Да, нарочно такое не придумаешь.

***

      Саша помог Рейху встать, тот в благодарность стряхнул с его спины особо крупные комья грязи. Они посмотрели друг на друга, вновь сжимая губы и кривя лица, чтобы снова не забыться в припадке смеха. Немец осмотрелся, найдя излюбленную кепку друга, подцепил её с земли, гордо водрузив на белокурую голову.       — Больно? — обеспокоенно спросил парнишка, кивнув на лицо того.       — Да не, — Рейх коснулся пальцами. Уже даже не кровило. — Заживёт.       — Ты это… прости, ну, — он ковырнул ботинком землю.       — Да забыли, — горделиво вскинул нос. — Тем более я тебе тоже хорошо навалял!       — Чего ты там? Моя Анька и то сильнее бьёт!       — Ах вот как?! — Рейх упёрся руками в бока. — Вот в следующий раз тебя жалеть не буду!       — Я вот пожалею, — Сашка сложил руки на груди, как-то нелепо пафосно бросив: — Потому что сильный слабого не обидит!       Рейх вновь начал заводиться. Остывшая чистая мальчиковая злоба вновь заклокотала в груди:       — Я сильнее тебя! Ты вот ножом драться не умеешь!       — А ты умеешь? — Саша опустил руки, с любопытством взглянув на того.       — Ещё как, — Рейх надменно улыбнулся. — Могу с пяти метров в цель попасть.       — Брешешь!       — Хочешь проверить?       — Хочу, — парень засиял, будто ему предложили посмотреть на звездопад. — А давай… сегодня ночью! Я место одно знаю. И нож у меня есть отцовский, охотничий!       Юноша задумался. В ночи из дома Алексей его не выпустит.       Хотя нужно ли спрашивать? Ключи есть, спит тот так, что громом пушки не добудишься.       Да и звучало жуть как весело! Вдвоём устроят вылазку, как в приключенческих романах.       — Договорились, — Рейх протянул руку.       Они скрепили обещание рукопожатием, договорившись встретиться на площадке у дома юноши. Затем, охнув, немец заспешил: про молоко он напрочь забыл. Саша тоже засуетился: видимо, на заводе его могли потерять.       Рейх мчался к дому, сгорая от нетерпения. Ощущение маленького приключения распаляло его сердце. Только бы всё вышло.

***

      Вечером Алексей вернулся задумчивым и подозрительным. Встретившись на кухне с Рейхом, оглядел того с ног до головы, особенно уцепившись взглядом за рассечённую бровь:       — Ты вообще слово держать умеешь? — хмуро бросил он.       — О чём ты? — решил закосить под святую невинность тот.       — Ранения откуда? — мужчина поднял трость, указав на обнажённые коленки, покрытые ссадинами.       — Упал.       Алексей сощурился. И, помолчав с минуту, едко добавил:       — Там же, где и Санька упал?       Рейх пожал плечами:       — Откуда мне знать, где он падал? — и, мило улыбнувшись, кивнул на кастрюлю: — Картошку будешь?       Алексей закрыл глаза, массируя свободной рукой лоб. Вздохнул, решив оставить парня в покое. Уходя в ванную, поинтересовался:       — С маслом хоть или как обычно?       — А разве с ним надо?       — Понятно.       Рейх задумчиво взглянул на сероватые, слипшиеся картофелины внутри железной кастрюли. Видимо, надо было.

***

      Юноша сидел на кровати, нервно постукивая руками по коленкам. Вслушиваясь в звуки ночи, внутренне отмерял время. Полчаса прошло с момента, как закрылась дверь в соседнюю спальню. Пора.       Рейх осторожно высунул голову из двери, вслушался. Тихо. Выйдя, прижал ухо к соседней двери: глубокий звук храпа едва прослушивался. Всё складывалось как нельзя лучше.       Выходя из квартиры, вновь замер: ничего не происходило. Затворив дверь, он ринулся на улицу, бодро перепрыгивая ступеньки. Грудь распыляло от невиданного до того чувства азарта. Выскочив на улицу, завертел головой. Пустая детская площадка под светом фонаря выглядела совсем безлюдной и заброшенной. Рейх, перетаптываясь на месте, грустно вздохнул: надурил. Вот же он, доверчивый! Сашка над ним подшутил, а тот и повёлся!       Ну встретит, так ему бока намнёт!       — Рома! — тихонько позвали откуда-то из-за дерева.       Ладно, в другой раз.       — Думал, струсишь, — Рейх ехидно ухмыльнулся.       — Сам-то! Я тебя тут уже минут двадцать жду, если не больше, — Саша поправил козырёк кепки.       — Дядя долго на кухне сидел, — юноша кивнул тому на руки. — Нож-то принёс?       — А то!       Сашка приподнял куртку и показал потрёпанные кожаные ножны, из которых торчала костяная рукоять. Достав изделие, продемонстрировал блеснувшее сталью лезвие:       — Как тебе?       — Нормально, — тщательно подавив восхищение, надменно ответил тот.       — «Нормально»! — передразнил его Сашка. — С ним ещё дед на медведя ходил!       — Плюшевого?       Парнишка насупился, убирая изделие обратно в ножны.       — Ты и с таким не сладишь, врёшь же.       — Так пошли скорее, проверим.       Саша осмотрелся, особенно уделяя внимание тёмным провалам окон. Кивнув своим мыслям, повёл Рейха куда-то в другую сторону от знакомых маршрутов.

***

      Юноша всю дорогу с интересом осматривался: чудно было видеть деревянные дома старинного стиля на улицах среди кирпичных многоэтажек. Низкие постройки будто тонули в дороге, окна с резным декором выкрашены таким белым глазурным цветом, будто пряничные. Сашка вёл его куда-то вглубь, через площадь. На удивление, даже в такой поздний час нет-нет да попадались люди. Рейх с любопытством посматривал на гуляющих: то были мужчины преклонного возраста в рабочих одеждах, женщины в красных платках, шедшие в промзоны.       — Ночная смена, — пояснил Александр.       — Тяжело им, — Рейх проводил взглядом особенно уставшую фигуру девушки, нёсшую на плече холщовый мешок.       — Всем тяжело, но надо! Надо страну восстанавливать.       Немец молча подметил, что этот город война особо не тронула. А они пахали, убивались за станками за всю огромную страну. Или так везде было? В том же Дуйсбурге, к примеру, всю ночь портовые рабочие таскают щебень и камень, чтобы восстановить разбомблённые здания Берлина и Мюнхена?       Рейх поймал себя на леденящей мысли, что не знает, что происходит в родной стране. Как там люди? Загнаны в дома, как в клетки? Повешенные вдоль дорог в назидание будущим немцам?       Вздрогнув, он плотнее закутался в куртку.

***

      Саша привёл его к белоснежному зданию с золотыми купалами, за которым высился «большой брат» из красного кирпича с синими крышами-маковками. Рязанский кремль, Рейх запомнил это название ещё с экскурсии Ивана.       — Ты зачем сюда привёл? — прошептал юноша другу. — Тут же, наверное, охрана!       — Да, сдались мы им, — Сашка беспечно махнул рукой. — Давай, за мной!       Проведя Рейха вдоль белой, покрытой трещинами и сколами стены, юркнул в небольшой зазор, которые наспех прикрыли шифером. Замерев, махнул рукой: чисто. Они двинулись в глубь двора.       — Вот! — Саша указал на сложенные горкой мешки песка. — На них покажешь.       — А чем тебе деревья в парке не угодили?! — прошипел юноша.       — Так тут интереснее, — он достал нож. — Струсил?       Рейх отобрал у него орудие. Отошёл на положенные три метра и, почти не целясь, хорошо поставленным движением сделал бросок.       Лезвие, мягко чпокнув, легко вошло до рукояти в центр. Сашка удивлённо приоткрыл рот, потом, тряхнув головой, прошептал:       — Повезло!       — Давай, — тот вытянул руку, — три из трёх в то же место. Спорим?       — Спорим! На что?       — Не знаю, — удивился Рейх.       — Давай на… на… Не сможешь попасть — влезешь куда-нибудь и три раза прокукарекаешь!       — А если смогу?       — То я!       — По рукам.       Юноша взял предоставленное оружие, взвесив на ладони. Первый раз, и правда, больше наугад бросил. Теперь чувство азарта и нежелание позориться били по нервам, как молоточки по проволоке. Спокойно. Глубокий вдох. Он умеет, этот навык он со скуки освоил в совершенстве.       Бросок.       — Эх, попал! — Сашка досадливо притопнул. — Ну на третий раз точно не попадёшь!       Рейх смолчал. Вновь принял нож в руку, бережно обтерев лезвие от песка. Главное — правильный замах. Это — техника. Никакого везения. Замер, не дыша.       Бросок.       — Ух ты! Как так? — парнишка от удивления даже снял кепку и, не веря, почесал макушку.       — Сказал же, — немец прошёл мимо него, как победитель на пьедестал.       Достав нож, подкинул в руке, перехватил. Махнул, рассекая воздух и вновь перехватив, крутанул.       — Во даёшь… — восхищённо прошептал Саша.       — Ну что, гусь, становись петухом! — он усмехнулся.       — Эх, кто меня за язык тянул? — парнишка осмотрелся. — Если я на эти мешки взберусь, пойдёт?       — А мне бы разрешил с них это делать?       — Ну-у-у-у, — парень задумчиво прищёлкнул языком.       — Ладно, я не ты, — Рейх смешливо фыркнул. — Лезь. Три раза.       Сашка, поведя плечами, с грацией дикого кота легко взобрался. Выпрямившись во весь рост, набрав в грудь побольше воздуха, как гаркнул на всю округу:       — Ку-ка-ре-ку-у-у-у!       — Вы что тут забыли?! — гаркнули с другой стороны двора. — Я вас сейчас, шантрапа!       В воздух грянул выстрел. Сашка почти кубарем скатился с мешков, взяв Рейха за руку, потащил что есть мочи к лазу:       — Кукареку-кукареку! — ещё пару раз громко гаркнул он. — Бежим, сейчас так солью в мягкое место получим — мало не покажется!       Рейх захохотал в голос, едва не споткнувшись. Они мчались во весь опор и бежали ещё долго, даже когда Кремль остался далеко позади. Бежали и смеялись, радуясь своей проделке.

***

      Саша и Рейх гуляли по площади, обсуждая свой побег так, будто это был целый тактический манёвр. Немец дразнил Сашку, тот ни капли не обижаясь кудахтал, вызывая новые приступы смеха. Мягкая ночь наполняла юные лёгкие особым ощущением свободы и такими чувствами, от которых кружилась голова и учащённо билось сердце.       Их ночь. Та, которую они никогда не забудут, даже если их будут разделять целые километры и часовые пояса.       Они болтали обо всём на свете, меняя темы, как карты в шулерской игре. С одного на другое, чуть ли не перебивая друг друга. Пока не погрузились в такую беседу, от которой между ними возникла крепкая и нерушимая связь.       — Папка всегда буйный был, — Сашка пнул камешек с мостовой в речку, уложив грудь на перила. — Не знаю, зачем мама с ним спуталась.       — Не спуталась, тебя бы не было, — по-философски заметил Рейх, всматриваясь в тёмные силуэты на воде. — И твоих братьев с сёстрами.       — Может, оно и к лучшему было бы, — парнишка печально вздохнул. — Знаешь, какая она красавица была? Бабушка говорила, что она была самой завидной невестой в деревне! Даже столичные живописцы приезжали, чтобы запечатлеть её живые глаза и косу до пояса! Что улыбаешься? Не вру! У нас дома даже пара бумажных набросков лежит. Она там такая, такая красивая. Как царевна из сказок, ну Анька их любит, поэтому знаю. А сейчас… волосы обрезала до плеч, глаза пустые, как у рыбы. Замучалась.       — Я думаю, она сделала правильно.       Рейх не знал, как подобрать правильные слова. Саша поделился с ним чем-то очень личным, болезненным. Как ноющая боль. Её не видно, но она мучает денно и нощно. Надо было его как-то приободрить. Найти то самое, от самого сердца.       — Ты вон какой у неё, — он улыбнулся, пихнув друга локтем в бок. — Трудяга! Умный ещё. Вот правда, как станешь большим начальником и будешь её в Баден-Баден возить.       — Куда? — удивился Сашка.       — Ну… эм, не знаю, санаторий. Не у вас. Там. Очень красивое место! Там воздух такой лечебный.       — Лечебный? — парнишка выпрямился, крепко держась руками за перила, начал покачиваться. — Может, и правда свожу. Звучит так! Баден-Баден. Как…       — Кука-реку? — фыркнул Рейх.       — Да ну тебя! Зато я слово сдержал!       Они посмеялись. Небо, отражающееся в водной глади, начинало светлеть, яснее просвечивая отражение моста и двух загулявших ребят.       — Ром.       — Чего?       — Не говори больше гадости про дядю Лёшу, — он серьёзно посмотрел в глаза Рейха. — Он же и так от всех только плохое слышит. Хоть кто-то должен говорить хорошее. И лучше родственник. Кто у него ещё роднее будет, если не ты?       — Брат, — Рейх пожал плечами. — Ну… папа мой. Он его обожает.       — Скажешь тоже, — Саша развернулся, уперевшись спиной в перила. — Может, говорит одно, а делает так, что тому ещё хуже на душе. Дядя Лёша же совсем один.       Рейх раздражённо закатил глаза. А кто виноват в этом?       Мимо проскользил звеня трамвай, замерев чуть неподалёку. Сашка дёрнул юношу за рукав, таща к застывшему транспорту. Кивнул, призывая бежать чуть пригнувшись. Запрыгнул на нижний выступ и подтащил к себе друга.       — Держись! — кивнул на лесенку сбоку. — Сейчас за пять минут до дома домчим. Только шатать будет!       Немец ухватился за ступеньку. Трамвай зазвенел, стукнулись двери. Машина набрала ход, покачиваясь на рельсах. Рейх стоял, восхищённо наблюдая, как город окрашивается цветами золота, заливающего крыши и кроны деревьев. Небо расчерчивали суетливые чёрные штрихи птиц, город наполнялся жизнью. Открывались окна, двери, там и тут появлялись прохожие, живущие в своей кинохронике жизни. Некоторые, видя озорство парней, грозили кулаками или нравоучительно покачивали головами.       А те улыбались, прижавшись плечами друг к другу. Чувствуя абсолютное счастье.

***

      Саша проводил Рейха до подъезда. Попрощались, сонно зевая и передразнивая друг друга. Долго махали друг другу руками, пока Сашка не скрылся за поворотом. Потянувшись, юноша неспешно вошёл.       Тихонько отворив ключом дверь, скользнул в коридор. Вслушался. Тихо. Значит, спал ещё. Чувствуя абсолютную безнаказанность, Рейх стянул с ног промокшие сандали и прокрался в свою спальню. Отворив дверь, понял: попал.       Алексей сидел на его кровати, сложив руки на трости. Медленно повернул голову и холодно улыбнулся:       — Нагулялся?       Юноша уже и забыл это мерзкое детское чувство. Страх, что тебе сейчас влетит по самое не хочу.       — Что же мне с тобой делать? — вздохнув, спросил мужчина, подняв взгляд к потолку. — Смотрю, энергию тебе девать некуда?       — Есть куда, — глупо ответил тот.       — Ага, — он грузно поднялся, — вижу. Всю ночь где-то шаболдился — видать, не спалось. Иди в ванную, приводи себя в порядок.       — А зачем? — Рейх удивлённо выпрямился.       — За шкафом. Позавтракаем, и пойдёшь со мной. Будем твою буйную энергию… упразднять.       Плохо, ничем хорошим это точно не кончится.       Надо воспротивиться, сделать вид, что не виноват! Сашку сдать.       — Ладно, — угрюмо буркнул Рейх.       — С кем был? — добавил Алексей.       — Ни с кем. Один.       Мужчина покачал головой и, отодвинув его в сторону, холодно бросил:       — Двадцать минут на всё. Не успеешь — сам виноват.       Рейх сжал кулаки. Вот же, закон равновесия в полной силе.       Если было очень хорошо, значит, потом будет очень плохо.

***

      Алексей привёл его на площадку. Нет, не детскую, другую. Рядом было большое поле, явно то, где в футбол играют. Рейх такие поля раньше часто видел, в Германии футбол был в большом почёте. Мужчина подвёл его к стальным брусьям и конструкции, напоминавшей дверной проём, только из более тонких сваренных столбиков.       — Каждое утро перед работой, — Алексей снял куртку, бросив на потрёпанную временем скамью, — я подтягиваюсь пятьдесят раз. Для новичка это тяжело. Вот ты сегодня подтянешься десять раз. Пока не сможешь — домой не пойдёшь.       Рейх иронично изогнул бровь: всего-то? Нашёл чем пугать. Тряхнув волосами, юноша уверенно подошёл к конструкции. Замер, прикидывая высоту.       — Подсадить? — ехидно поинтересовался мужчина.       Тот не ответил, только бросил раздражённый взгляд. Подпрыгнул, пальцы соскользнули. Ещё. Нет, издевательство какое-то! Не так же высоко!       — Давай, недокормыш, — хохотнув, мужчина подхватил его за подмышки.       Рейх растерялся. Поднял так легко! Как танцор свою партнёршу. Юноша от смущения даже не с первого и не со второго раза зацепился. Наконец, ухватившись за перекладину, ощутил, как свободно повис.       — Раз.       Согнув свои руки, едва смог поднять подбородок выше уровня.       — Два.       Снова собственное тело ощущалось мешком с камнями. Ну же! Это легче лёгкого. Наверное, из-за бессонной ночи ослаб. Повис. Зло выдохнул сквозь зубы. И с большой яростью с толчка смог едва не выпрыгнуть над перекладиной.       — Хорошо. Три.       Вновь яростный бросок. Ощутив, что всё сможет, не обратил никакого внимания на боль в мышцах спины и дрожь. Сможешь. Пускай подавится, старая перечница!       На «шесть» Рейх повис мешком, тяжело пыхтя и сдувая капли пота с губ. Пытался, честно, но руки едва могли согнуться, не то что поднять вес тела.       — Что, сдулся? — прокомментировали ему в спину.       Рейх зло зашипел и что есть мочи потащил свою тушку наверх. Куда там: вновь повис, едва не соскользнув на землю. Тяжело дышал, мучительно кривясь. Не сдаться, сейчас. Только утихнет ноющая боль.       — Что ж, честно старался, — юноша вздрогнул, ощутив руки на своей талии. — Помогу на этот раз. Давай, шесть.       Его потянули наверх. Не сильно, больше подталкивая. Рейх поднял подбородок над планкой. В груди припекало, руки, касавшиеся его под майкой, чувствовались слишком ощутимо горячими.       «Десять» — звучало как хлопок финишного сигнала. Юноша едва не рухнул в руки мужчины, тяжело привалившись к широкой груди.       — Ну чего, — его похлопали по щеке. — Не спать, у тебя дел сегодня! Надо бы пыль со шкафов протереть, знаешь ли, занавески постирать.       Рейх обречённо застонал, жмурясь.       — Не можешь ты пятьдесят раз подтянуться, — слабо бросил юноша, делая шаг к скамейке и тяжело заваливаясь на неё.       Алексей не ответил. Повёл плечами, легко уцепился за перекладину, согнув ноги крест на крест.       Юноша едва дыша следил за ним. Подтягивался тот быстро, но с толком. Сухие мышцы двигались под кожей, как механизм. Так плавно и легко он поднимался и опускался. Рейх следил за его руками, спиной, ниже. Как наблюдать за хождением поршня — завораживающая монотонность. Крепкий хват рук, ровное дыхание, когда он приподнимался лицом над планкой, выдыхал коротко, громко.       Кольнуло; он, покраснев, сжал ноги. Опустил голову, чтобы густая копна волос скрыла лицо.       — Итак, — мужчина осторожно опустился на землю, скрипнул шарнир протеза. — Будешь со мной ходить три раза в неделю. Глядишь, мясо на твою цыплячью тушку нарастим.       — Не боишься, что сильнее тебя стану?       — За месяц? — Алексей фыркнул, ступая к скамейке. — Чтобы меня свалить — работы на год, если не больше. Ты не смотри, что я с тростью хожу. Это влияет на то, что я бегать не могу. На силу — никак.       — А про какие тогда упражнения Фёдорович говорил? — поинтересовался юноша.       Алексей закатил глаза, тяжело вздохнув:       — Про гимнастику он говорил. Мне это нахрен не сдалось, гнуть свои ноги в узел. Спина у меня в порядке, не беспокоит. И культя болит только в грозу.       — А там разве… может болеть?       — Конечно, — Алексей оказался на удивление словоохотливым сейчас. — Ноет больше. Ты ж с военными общался. Старые раны всегда болят в грозу.       — Почему?       — Хрен его знает, — он накинул куртку. — И ты, надеюсь, никогда не узнаешь. Давай, шуруй домой. Учти! Приду — если дела не сделаны, отжиматься заставлю, понял? А если и с этим косячить будешь, гимнастикой займёшься. Посмотрим, можно ли тебя в узел завернуть.       — А ты и рад?       Алексей выпрямился, покраснев. Рейх вновь ощутил: сейчас ответит.       — Да, я же гибкий ещё, — юноша встал на ноги, сделав шаг к нему. — Не задеревенели мышцы… А ты бы и рад посмотреть, куда я могу ноги закинуть, м-м?       — Руди.       Как ушат холодной воды. Какая-то магия была в том, как он произносит его имя. Отрезвляло сразу. Рейх накинул куртку, направившись домой.       Как бы сейчас было хорошо упасть в кровать и заснуть. Только от всех этих активностей сон как рукой сняло.       И ладно. По одному проступку за день. Надо как-то себя в руках держать.

***

      Рейх заканчивал с занавесками в ванной, когда услышал стук в дверь. Удивлённо взглянул на часы: время шло к обеду. Иван должен был приехать завтра да и стучать бы не стал. Тётя Маня? Возможно.       Открыв дверь, юноша с удивлением обнаружил Сашку. Тот выглядел жалко. Поникший, лицо грустное.       — Сашка? — удивился Рейх.       — Привет, — тот выдавил слабую улыбку. — Меня дядя Лёша прогнал домой. А я… э, можно у тебя пару часов побыть?       Тот кивнул, пропуская его внутрь. Такой несчастный, неужто нагоняй получил? Но за что? Рейх его не сдал.       Напоив друга чаем, отвёл к себе в комнату. Саша сел на застеленную кровать и тяжело вздохнул.       — Расскажешь? — поинтересовался Рейх, усаживаясь рядом.       Тот молчал. Смотрел в одну точку, сжимая и разжимая пальцы на коленях. Хотел было уже толкнуть застывшего в своих мыслях друга, как тот заговорил:       — Я пару ошибок сделал. Не серьёзных. Но дядя Лёша сразу понял, что ты со мной ночью шатался.       — Наругал?       — Лучше бы так… Нет, Ром. Хуже. Он просто отправил меня домой, — он скривился.       Рейх интуитивно понял горечь парня: видимо, Алексей смотрел на него своим фирменным осуждающим взглядом. Воспитатель чёртов. Подумаешь! Сашка столько работает, пашет! Один разочек поддался юношескому порыву!       — А дома знаешь сколько дел? — Саша шмыгнул носом. — Ни секунды спокойно посидеть нельзя! То тётка гоняет, то за Анютой присматривай, а она шебутная, играть хочет и липнет, как банный лист! Мама приходит — ей помочь надо, как же не помочь, она так устаёт! А я… тоже устал. Нытик, блин. Но так достало!       — Не нытик ты, — Рейх потрепал его плечо. — Ты устал.       — Очень, Ром. Веришь, нет, так хочется взять… и бросить всё.       Понимал, очень. Только у него это был каждодневный порыв, который пресекался жёстким «дядей». Дёргал, осуждал, ругался. Что всё желание таяло, как рассветная дымка.       А Сашка всё сам. Всё на себе.       — Я чуть-чуть глаза прикрою, ладно? — Саша привалился, откинув голову. — Ты меня через десять минут толки. Не буду тебе мешать.       — Ты мне не мешаешь, отдыхай сколько нужно!       — Да ну… я, знаешь, храплю.       — Дядя Лёша тоже храпит. Знаешь, как громко?       — Как?       — Вон, — Рейх кивнул на стеллаж. — Вся посуда ходуном ходит.       Саша смешливо фыркнул, медленно моргнув. Улыбнулся благодарно и тихо произнёс:       — Десять минут.       — Хорошо-хорошо.       Парень благодарно кивнул, широко зевнув. Зевнул Рейх.       Он сидел рядом, слушая, как тощее тело начало выдавать поистине громогласные звуки. Будто у него внутри какой-то зверюга бесновался. Уснёшь под такое музыкальное сопровождение!       Только так уютно завалился Саша на подлокотник. И хотя был тощим и костлявым, как речная рыба, больно удобно было уложить голову ему на бок.       И заснуть крепко до самого вечера.

***

      Рейх проснулся, резко сев. Осоловело огляделся, пытаясь понять, который час вообще. Обернувшись, увидел протянутую руку к себе.       Алексей не выглядел злым. Просто спокойно смотрел на парней. Юноша засмущался, сам не зная почему, и тихо буркнул:       — Отжиматься?       — Нет, — мужчина добро улыбнулся, шепча: — Ты всё сделал, за что мне тебя наказывать?       — Кто тебя знает.       Примирительно кивнул. Рейх удивился: надо же. Может быть нормальным. Временами.       — Идём, — кивнул себе за спину. — Тебе в гостиной постелил.       — А Саша? — Рейх обернулся на друга.       Тот храпел, как ни в чём не бывало. Его совсем ничего не тревожило.       — Пускай у тебя уже спит, — вновь добро хмыкнул. — Или тебе так теплее спится?       Обожгло до самых корней волос. Гад! Нашёл о чём говорить!       Он просто утомился. Рейх поднялся с кровати, отступив. Алексей одной рукой закинул ноги Саши на ложе, вытянув. Тот как тряпичная кукла совсем не сопротивлялся и не думал просыпаться. Мужчина подложил парню подушку под голову и накинул одеяло.       Свело лицо в презрительной гримасе. Зло так стало: нежничает, посмотрите на него! Рейха бы с кровати столкнул, если бы на его решил так задремать.       Может, прав в чём-то тот бандюган.       — Что? — Алексей смешливо фыркнул, толкнув того в гостиную. — Не кривись так, глядишь, позеленеешь ещё.       — Такой гостеприимный, аж тошнит, — бросил Рейх, пряча ладони в подмышки.       Мужчина не ответил, покачав головой.

***

      Рейх сел на расстеленный диван, обернувшись на Алексея:       — А его родственники волноваться не будут? Мама, наверное, испереживалась.       — Я позвонил ему в квартиру, — пожал плечами. — Сказал как есть.       — Так ему же влетит!       — Влетит, — тот согласно кивнул. — Но врать — себя не уважать, знаешь ли.       — Да? Ты прям такой честный? — Рейх поднялся и сделал шаг к нему. — И мне не врёшь?       — Никогда.       — Тогда скажи мне честно, — юноша, подрагивая от перевозбуждения, тяжело сглотнул. — Что между нами?       Алексей тяжело вздохнул, запрокинув голову:       — Руди.       — Нет, — чуть притопнул босой ногой. — Сам сказал — не врёшь. Вот и держи своё слово!       — Между нами ничего, — щёлкнул его по лбу. — Не выдумывай себе.       — Врёшь, — Рейх скрипнул зубами. Врал и не краснел. Лицемер.       — Прекрати, — Алексей развернулся к спальне.       — Да, тогда к чему это всё? — он сам не знал, что имел в виду. Схватил крепко так за край его майки, не желая отпускать. Пока не получит ответы.       — Я наговорил лишнего с пьяну. Так бывает, поэтому пить вредно. Понял?       — Значит, я пустое место?       Пусто. Теперь стало оглушительно пусто внутри. Действительно, раскатал губу. Все эти слова, касания. Нашёл за что зацепиться!       Нелепый поцелуй мимо и дурацкие выходки перевозбуждённого тела. А тот просто терпел.       — Ты не пустое место, — обернулся, мягко отцепляя руку от своей одежды.       Секундой дольше положенного держал пальцы юноши. Едва касаясь подушечек, скользнув как погладив.       Вот и как его понимать?       — Ты — Руди. Третий Рейх. Рома. А что за этим скрывается и будет значить — решать только тебе.       — А для тебя?       Хмыкнул, с лёгкой печалью покачав головой. Вздохнул, убирая руку.       — Ничего для меня не значит. Месяц закончится — и всё. Понял?       Рейх поджал губу, яростно отворачиваясь. Внутри скрутился тугой узел шиповника. Больно. Так, что хотелось кричать. Рвать, метать. Только всё, что оставалось, — рухнуть на своё временное ложе и спрятать лицо в подушку.       — Доброй ночи, — произнёс Алексей, уходя в свою спальню.       «Катись к чёрту! — орал внутри себя Рейх. — В преисподнюю, гори синим пламенем! Чтобы ты сдох в муках! Ты, сволочь, бессердечный ублюдок! Совсем не понимаешь меня! Мои чувства! То, что я теб…»       Юноша заткнулся. Глубоко в тишине своего сознания дрожа и мучительно воя.       Нет, нет и нет. Успокойся. Нет, это не правда! Такого быть не может и никогда не будет!       И то, что он зовёт его по имени, ничего не значит. Пусто, да. Алексей — пустое место для него! Точно, верно.       «Я тебя ненавижу», — мысленно поставил для себя точку Рейх.       Только в этих мыслях была отчаянная ложь испуганного ребёнка. Который больше никогда не позволит себе слово, сгоревшее в пепле брошенного дома.       Рейх сжал в кулаке подушку, цепляясь за осязаемое, как утопленник за соломинку.       Ненавидит. И будет ненавидеть. Крепко, яростно и месяц не закроет это чувство под замок.       И пускай оно из чёрного колючего комка стремилось распуститься нежным бутоном. Пускай засохнет ко всем чертям, оставив в душе только безжизненную пустыню.       И ничто никогда не заставит его думать по-другому.       Пускай раньше он считал, что не сможет радоваться солнечным дням в стране врага. Всё переменчиво.       Но не это. Нет.       Рейх уснул, задушив в себе острое желание вскочить и броситься в чужую спальню. Крикнуть в нахальное лицо всё, что думает. Перебьётся, недостоин.       Ведь сердце невозможно бесконечно латать от всех тех ран, что наносил этот заносчивый старый мерзавец.       Нет. Просто нет.       На самом пограничье яви и сна Рейх едва слышно, жалостливо, неразборчиво прошептал сам себе:       — А может, всё же не всё потеряно?..