Волчонок

      Рейх не подал виду, что проснулся, даже когда Алексей и Сашка в полный голос что-то обсуждали на кухне. Тошно было до ощутимых спазмов в желудке. Юноша злился и в порыве бессильной злобы глубже забирался под одеяло. На первое предложение встать и вместе позавтракать даже голову не показал. На второе, более настойчивое, с тычками в плечи от Саши, огрызнулся, что тому стоит поберечь силы для вечернего нагоняя от матери. Друг бросил что-то расстроенное и нехотя оставил того в покое.       Гляньте на них, как спелись! Не разлей вода прям парочка. Алексей небось и рад такой компании. Весёлый, озорной, не то что некоторые.       И в душу не лезут.       — Ром! — жалостливо протянул Санёк, в последний раз толкая того в плечо. — Ну будет тебе! Я тебе кровать перестелил, на чистое.       — Оставь его в покое, — Алексей, кажется, встал за спинку кресла. Его голос сквозь одеяло звучал очень глухо. — Бывает так, хочется погрустить, да, Ром?       Рейх не ответил, сильнее сжимая в кулаке ткань. «Просто так», — как легко он обесценил чувства юноши. Обидно стало до горечи.       — Пока, Ром! На выходных увидимся, — донёсся добрый голос Сашки.       Кажется, те покинули квартиру. Пора бы. А то сидели так долго, будто есть о чём поговорить. К чёрту их.       Немец откинул одеяло, чтобы наконец-то в тишине и одиночестве дать волю чувствам.       Алексей хмыкнул, нависнув над ним.       — Ну, — он выпрямился, — что за детский сад устроил?       Рейх сморщил нос, будто учуял что-то ужасно вонючее. Демонстративно отвернулся, плюхнувшись боком на кровать. Помолчав с минуту, грубо бросил:       — Ничего делать не буду. Вон у тебя помощник есть!       — Руди, — Алексей смешливо фыркнул. — Ты меня ревнуешь, что ли? К Сашке?       — Сдался ты мне! — рявкнул тот. — Иди куда шёл! Пень старый!       — Ой-ой, какие мы! — кажется, у Алексея было настроение довести юношу до белого каления. — Как к девчонкам потом ходить будешь, после первого отказа, нежный ты наш?       — Какие девчонки?! Какой нежный?! — Рейх резко сел, пылая от злости каждой клеткой тела. — Ты чего меня бесишь?!       — А ты чего? — мужчина фыркнул в усы. — Ты посмотри на себя, цирк да и только. А волки в цирке не выступают, знаешь ли!       — Да я тебя! — юноша схватил подушку и швырнул в нахальную улыбочку.       Алексей ловко перехватил пуховый предмет, швырнув отправителю. Рейх швырнул ещё раз. И снова прямо в лицо прилетело. Нет, он такое терпеть не будет. Взяв своё грозное оружие в обе руки, от души хотел зарядить по темени противника. Только мужчина, хохоча, увернулся, перехватив тонкие кисти. Они завалились на диван, мужчина почти подмял его под себя.       — Выдыхай, волчоныш, — Алексей дунул тому прямо в нос.       — У тебя там последняя старческая клетка отмерла, что ли?!       Рейх в порыве ярости и раздражения цапнул зубами того за щеку. Чтоб знал, с кем дело имеет, и не такое отцапать может! Но вместо воспитательной оплеухи в ответ получил лишь смешливую улыбку сквозь плотно сжатые узкие губы.       Нет, он точно издевается.       Юноша тяжело выдохнул, отворачивая голову.       — Полегчало? — тот аккуратно переложил руки, поднимаясь. — Или мне ждать ночных проверок?       — Хватит издеваться, — Рейх поморщился, невольно сжимаясь в комок. — Мне неприятно.       Алексей замер над ним. Грубые пальцы осторожно убрали густые чёрные пряди с глаз. Юноша скосил взгляд: вид был раскаивающимся.       — Извини, — он хмыкнул. — Не нравится мне, когда ты такой грустный.       — Так не давай поводов, — юноша закрыл глаза, крепко сведя брови на переносице. — Вали уже.       — До вечера, волчонок.       — Не подохни где-нибудь по дороге.       Тот вновь фыркнул, поднявшись. Напоследок щекотнул босую пятку. Рейх брыкнул уже воздух, рыча сквозь зубы.       Вот и как его можно ненавидеть? Хотя и правда — легко. Маразматик, забыл, видимо, что вчера говорил.       Но злиться у юноши больше сил не было. Ровно как и лежать бревном целый день и жалеть себя. Встряхнув волосы рукой, заглянул на кухню: тарелка, накрытая полотенцем, сулила что-то вкусное, кружка с чаем ещё не остыла, полупрозрачный дымок едва заметно извивался, растворяясь в прямых солнечных лучах, падающих из окна. Рейх вдохнул: тепло. Кажется, сегодня можно будет и погулять. Подумать о всяком.       Надеется, что Иван привезёт что-то интересное из книг и новую пару шорт.

***

      Юноша зашёл в гости к тёте Мане. Та выглядела намного лучше, уже вовсю хозяйничала в своей квартире, наводя порядок, о чём говорили спрятанные под косынку волосы и веник в руках. Шпротинка лениво вылезла из-под шкафа, потеревшись о ноги юноши. Тот мягко почесал её под подбородком, погладил между ушей. Получив свою порцию ласки, кошка, смешно растопырив лапки, вновь залезла в свой укромный уголок.       — Ромочка, извини, мне сегодня не до занятий! — женщина тяжело вздохнула, смахнув пот со лба. — Давай, пару гам и «Ода радости», как учили! Ты играй, я послушаю. Давай-давай, с минорной, дорогой!       Пришлось послушно сесть за пианино и настроиться на занятия. Преодолев первые порывы вязкой лености, он сжал и разжал пальцы. Ля, си, до. Отлично, дальше: ре, фа и соль.       — Ми! — мягко крикнула женщина с кухни.       Ага, точно. Что же, сначала. Дурацкое это дело — в чём-то стараться.       Хоть женщина сказала, что ей «не до занятий», пару раз юноша получил лёгкий нагоняй за невнимательность. Заложенный час на занятия растянулся на два. Пришлось ещё помогать тёте Мане, которая никак не могла достать до верхних стенок кухонного гарнитура пыль протереть. Потом помог ей выбить тяжёлый, пахнущий чем-то мокрым и мыльным ковёр в ажурную сумасшедшую роспись. Из хорошего: его покормили. Из не очень: тётя Маня попросила сходить за хлебом всё в тот же магазинчик у завода. Юноша поинтересовался: неужели других нет?       — Родной мой, есть, конечно! — она чуть обернулась, продолжая натирать отмытые до блеска гранёные стаканы. — Коммерческие, рядом с Кремлём и на Новослободской. Но там дороже, а тот государственный! Всё, что нужно, да и Алевтина — золотце, никогда не обвесит, всё знает. Скажи, что от меня, — тебе ещё половинку чёрного домой отрежет!       Рейх пожал плечами: туда так туда. И хорошо: не заблудится и погулять время выйдет.

***

      Дорога выдалась приятной: припекало солнце, ветер не давал задохнуться от поднимающегося жара с асфальта. Юноша по дороге учтиво поздоровался с престарелым мужчиной, выгуливавшим старенькую дворняжку. Узнал, что тоже сосед, с того же этажа, что и продавщица: Пётр Семёнович и его верный спутник — Шарик. Пёс был сварливым и на доброе желание погладить оскалил клыки, совсем хрипло рыкнув. Но морду не убрал. Даже чуть зажмурился, когда Рейх, ни капли не боясь, потрепал его меж ушей. Важно чихнул, деловито завалившись на седой бок. Кого-то он такими манерами немцу напоминал.       Юноша встретил по дороге ещё «соседей» и понял, что дом-то был полон жизни. И соседние тоже. Имена, фамилии, свои взгляды на «племянника». Много он интересного послушал про дядюшку: кто-то звал его запойным, кто-то «белым дерьмом». Удивительным образом нелестные слова сплетались в вполне удобоваримые, достойные: работящий, ответственный и в помощи не откажет. Рейх не понимал людей вокруг. Как можно человека за глаза называть чуть ли не врагом всего мира и при этом хвалить, что не бросил в трудную минуту? Разве в этой стране каждый друг другу не брат и сват? Сплочённость и подобное ему.       Но нет, на каждое доброе слово находился целый абзац неприятных.       Кажется, Лёша был прав — нечего быть добрым. Правда, с оговоркой.       Доброты в ответ ждать не стоит.

***

      Рейх со своей непривычной социальной активностью дошёл до магазина, когда на небе густели дневные краски. Лазурь неба подёрнулась сумраком, поднялся прохладный ветер. Юноша подошёл к магазинчику, аккуратно постучав в закрытое деревянное окошко.       Тихо, никто не спешил отвечать.       Ещё раз постучал. Ничего не изменилось. Опоздал, что ли? И не проверишь, часы-то он не носил.       Рейх хотел было уходить, когда услышал слабый стук. Глухой, о стенку. Замер, вслушиваясь. Повинуясь внутреннему чутью, он тихонько обошёл здание магазинчика.       Отворённая дверь выглядела неправильно. Что-то было не так.       Он шагнул, заглядывая внутрь, и замер.       Девушка лежала на полу, прижатая тяжёлым телом мужчины. Белый халат был задран, с волос содрана косынка, и густая рыжеватая коса растрёпана, как шерсть дикого кота. Плечи дрожали, лицом она была вжата в древенчатый пол.       Рейху не надо было много знать, чтобы понять, что происходит что-то совершенно неправильное.       — Эй! — рявкнул он, хватая крупное покатое плечо.       Знакомое отвратительное лицо обернулось на него. Юноша сразу признал в этих мелких глазёнках борова Фёдоровича. Мерзкий, гадкий начальник Алексея прижимал слабую женщину к полу.       Рейх не мог стерпеть подобного и, даже не пытаясь сдерживаться, вмазал кулаком тому прямо в заторможенно думающую рожу. Тяжёлую лысую голову мотнуло, тот громко и надрывно матюгнулся. Соскочил с женщины, кое-как подтянув рабочие брюки:       — Ты что, прыщ мелкий?! — он сжал свои кулаки. — Белены обожрался?!       Немец смолчал, решительно пытаясь нанести второй удар. Фёдорович схватил его за кисть и со всей дури швырнул о бетонную стену. Что-то хрустнуло, юноша сполз на землю, мотнув головой. Больно, но не так, чтобы потерять сознание и окончить бой. Рейх отскочил, вскакивая на ноги и вновь бросился в атаку. Он врезал тому в живот, только солидный слой жира погосил удар. Прилетело в ухо. Отшатнулся, встряхнулся и, рыча проклятья, смог ударить в оплывшую челюсть. Ещё, повалил! Сейчас он проучит этого хряка!       Удар в живот, как наковальней. Мелкие камни впились в загривок. Фёдорович, ревя, вновь ударил кулаком прямо в нос. Ещё. Бил парня, игнорируя женский вопль за собой.       Нет, Рейх так просто не сдастся! Сплюнув кровь, увернулся, что есть мочи лягнул тучное тело. Отбился. Вскочил, ринулся всем своим весом, метя кулаком туда же. Кровавая пелена застелила взгляд, он потерял из вида чужие кулаки. В ухо, в челюсть. Крепкий удар снова в челюсть; Рейх ощутил, будто потом не досчитается зубов. Вновь завалился затылком в землю.       — Убью… — холодно захрипел Фёдорович, вмазав наотмашь кулаком в висок парню.       Мир тряхнуло. Кровавая пелена в глазах подёрнулась фейерверком чёрных точек. В ушах зашумело. Он лягнул мужчину, но тот всем весом навалился на его ноги. Вжимая в землю, лупил тупо, сильно, в одно и то же место. В глазах на секунду померкло, тут же озарилось снопом искр. Рейх зарычал, чувствуя языком сгустки крови.       Не сдастся! Отобьётся!       Только собственные удары касались воздуха, слабея с каждым поднятием.       Вот и бесславный конец. Погеройствовал.       — Ты что творишь, скотина?!       Не может быть. Нет, он не мог прийти на помощь.       Как же Рейх был рад слышать этот голос. Тяжесть с тела будто сдуло. Юноша разомкнул веки, едва повернув голову, и замер в немом восхищении.       Алексей схватил своего горе начальника за шкирку и со всей силы приложил тупую голову о стену. Раз. Вновь схватил за засаленный воротник рубашки и стукнул так, что юноша готов был поклясться: что-то лопнуло в мерзкой головёнке.       Откуда-то появились ещё мужчины, хватающие Алексея за локти. Зачем? Зачем они пытались разъярённого в праведном гневе оттащить от этого недочеловека?       — Уберите его! — визгнул жалко Фёдорович, сжимая свою покрытую ручьями крови голову.       — Я тебе бошку оторву, тварь! — орал Алексей. — Как ты посмел на него руку поднять?! Ты свинья! Говно с подошвы!       — Уволен! Завтра в кутузке будешь! — орал тот в ответ.       Мужики что-то согласно говорили.       Нелюди. На чью сторону они встали?       Рейх не смог додумать, сознание померкло сдутой ветром огнём свечи.

***

      Очнулся он от припекающего тепла под грудью и тонкого запаха ландыша, щекотавшего нос. Юноша поморщился, его мутило.       — Эй, — тихий голос у самого уха, — очнулся?       — Мхм-м-м, — только смог ответить Рейх, морщаясь.       В ушах звенело. Мутило страшно. Мир вокруг качался и дрожал. А ветви деревьев всегда росли на уровне его глаз?       — Потерпи, — прошептал Алексей. — Почти дошли.       Дома? Они скоро будут дома? Юноша повёл плечами и понял, что лежит. Или сидит. Сложно было сообразить свою точку оси в пространстве. Всё, что он видел, — чужой отросший затылок, как собственные руки свисают через широкие плечи. Алексей нёс его на спине?       Как только протез выдерживает?       Чудо, что он вообще про это подумал. Мысли путались, вязли мухами в меду. Он квакнул, сильно сжав зубы.       — Держись! — Алексей остановился.       Рейх мешком скатился с его спины, едва устояв на ногах. Согнулся, не стесняясь выплеснув всё, что было, из желудка. Не полегчало, стало только хуже. Скрутило от подступающей тошноты. Сплюнул желчь, уперевшись руками в колени.       — Давай, дыши, — его легко похлопали по щекам. — Вон, парадная Фёдоровича.       Совсем дурак, что ли, к этому тащить?! Тот же его и отмутузил, как полудохлого котёнка!       Понимание, что его ведут к «правильному» Фёдоровичу, догнало смутное сознание, только когда они поднялись на лестничную площадку.       — Да-а-а, — протянул старик, светя фанариком юноше в глаза. — Да…       — Пизда, — рыкнул Алексей. — Что с ним?!       Врач обернулся, осуждающе сверив того взглядом сверху вниз:       — Не материтесь в моём доме, юноша!       — Так скажи как есть! Навёл тут интриги на ровном месте!       Рейх хотел было прикрикнуть на обоих, что шумят. Голова болела ужасно. И даже удобное ложе с мягкими подушками не спасало.       — Что у него может быть?! — старик развёл руками. — Сотрясение и тяжёлые травмы головы.       — Я убью эту сволочь…       — Остынь, кровь-кипяток! — он развернулся на скрипучем табурете на колёсиках. — Сначала этого надо вылечить. Я без нужной техники не скажу, как всё плохо. В городскую надо. Сам знаешь, я только штопать да таблетки назначать могу.       — Да как так-то?! — Алексей появился из-за ширмы и как-то совершенно обречённо обратился к юноше: — Беда на ножках! Куда ты полез-то?! Ты больше не такой живучий, мать твою, герой без будёновки!       — Так… — прохрипел немец, медленно моргнув. — Он Але… Ольху обижал… плохо делал, как я мог?..       Врач покачал седой головой, потрепав острое колено. Мужчина всплеснул руками, нервно сделав два шага в сторону.       — Городские под завязку, — произнёс старик. — Сам знаешь, что его вмиг вылечит.       — Знаю! — рыкнул Алексей. — Потому к тебе и пришёл. Надо состав, больше чистым поить не буду. Дуреет он с этого.       — Чего-чего? — тот подозрительно сощурился.       — Ду-ре-ет, всё, на оба уха оглох?!       — От чистого дуреют только женские особи, и то по большой лю… А-а-а-а. Ничему не учит жизнь стреляного воробья, да?       — Отставить эти глупости! — рыкнул тот, окончательно потеряв самообладание. — Он молодой просто, глупый! В руках себя держать не умеет. Буквально.       — Да пошёл ты, — сплюнул Рейх, морщась.       — Язык так точно, одного поля ягоды, — врач погрозил пальцем. — Прощу на первый раз. В следующий — язык стопроцентным спиртом продезинфицирую, понял?       Юноша не ответил, чувствуя, что снова вот-вот потеряет связь с реальностью. Как же это его уже достало. У него может хоть пара недель в ясности и здравии пройти?       — Садись, — старик кивнул за ширму Алексею. — Сделаю. Но лучше чистым.       — Сам потом ему ноги-руки вязать будешь.       — А ты и рад, содомит двухметровый.       — Не доводи, мне и так вагон и малую тележку говна разгребать после!       — Тебе сейчас раствором по языку поганому пройтись?!       — Ага, закусь найди только.       Врач что-то проворчал, тяжело поднявшись с места. Рейх остался в неком подобии одиночества. Компанию ему составили головная боль и вновь поднявшаяся тошнота.       — Ведро сбоку от тебя! — крикнул Фёдорович.       Немец не стал отказываться от такой услуги.       Пилось тяжело. Амфора, разведённая в некотором наборе химических реагентов, становилась горькой, покрывалась белёсыми хлопьями осадка и оставляла на языке жгучий, тошнотворный привкус. Но свойства свои не теряла. Выпив половину колбы, юноша сжал губы и надул щёки. Лекарство упорно просилось наружу.       — Терпи, — Фёдорович хмыкнул. — Дядька-то зажал чистую.       — Хватит уже, — буркнул Алексей.       Его кожа приобрела нездоровый серый оттенок. Когда его последний раз «доили»? Вроде не так давно. Он успел восстановиться за это время? Как бы они вдвоём в этом очаровательной квартирке ноги не протянули.       — Там в столе, третий ящик, — бросил врач, махнув рукой. — Гематоген зажуй, поможет немного.       — Откажусь.       — Ох и ишак, — тот покачал седой головой. — Ему как лучше, а он нос воротит. Мученик великовозрастный.       Алексей буркнул, потирая глаза:       — Нам домой пора, нас, наверное, Иван потерял.       — То-то же, — старик кивнул. — Идите; если что, пускай вас ко мне везёт. Брату привет.       — Обязательно, — Алексей поморщился. — Идти сможешь?       Это он обратился уже к юноше. Рейх сел, не ощутив тяжести в голове и желудке, согласно кивнул. Дойти точно можно. А там уж найдёт угол, в котором можно пострадать без нарушения правил приличия.

***

      Путь до родной квартиры дался с трудом для обоих. То Алексей замирал, тяжело дыша и матюгаясь, то Рейх оставлял в придорожной траве жалкие остатки щедрого обеда. Жалкое зрелище. В какой-то момент, когда Алексей едва не рухнул на колено, а юноша замер, не понимая, идут они прямо или назад, обоих разобрал нервный смех. Засмеялся первым мужчина, когда взглянул на развернувшегося на пятках немца. Тому будто в голову вернули адекватное восприятие мира, развернулся обратно, обиженно сощурился и, не удержавшись, рассмеялся тоже.       Машины Ивана не было видно. Ни у кого не было сил узнавать и искать родственника, оставалось только кое-как взобраться по лестнице до нужной площадки.       — Хлеб! — обречённо прошептал юноша, нащупав в кармане деньги.       — Дома есть, — не поняв суть печали, бросил Алексей, пытаясь вставить ключ в замочную скважину.       — Тётя Маня за… за хлебом послала. А я не купил.       Мужчина развернулся, сверил горе-родственника тяжёлым взглядом и так же тяжко вздохнул.       — Сейчас.       Он едва не завалился на соседскую дверь и громко постучал.       Дверь отворилась тут же:       — Ромочка! Я уже переж… А ты чего?!       — И вам доброго вечера, — Алексей отшатнулся, едва-едва подняв руку и отдав некое подобие «чести». — Доношу до вашего сведения, что Руди не запамятовал о вашей просьбе. Некоторые обстоятельства-а-а… гхм, сложились так, что он не смог.       Тётя Маня выпрямилась, охнула и едва не фальцетом протянула:       — Ты что, совсем упился до белочки, солдафон?! Что за речь?! Кто такой Руди, господи?!       — Он хотел сказать Рома, — подал голос юноша, привалившись к соседской стене. — Просто на… а-а-а, в общем-то, да.       Женщина пребывала в таком состоянии шока, что, видимо, не знала, за что хвататься. За голову, за парня, за ненавистного соседа, чтобы из того дурь вытрясти. Наконец, она взмахнула руками, яростно шипя:       — Ты что, ребёнка теперь спаиваешь?!       — Во-первых, — Алексей поднял палец, — юноша он уже, имейте уважение. Во-вторых, нам обоим просто, простите уж за прямоту, крайне хуёво от физических повреждений. Роман вступился за честь девушки, а я уже за его голову, чтобы не разбили. И в общем-то победа нам далась с потерями.       Её воинственный вид стёк в самое невинное и милое проявление доброты, на которое могло быть способно старческое сердце.       — Господи… вам врача нужно!       — Мы от Фёдоровича, — Алексей наконец-то отлип от стены. — С вашего позволения, мы откланяемся. Если Рома завтра будет в здравии, сходит вам за хлебом.       — Да что вы! Господи, — она прижала ладонь к необъятной груди. — Не подохну без куска хлеба, а вы! Ох, повезло мне с соседями, господи. Господи-господи… вас, может, покормить хоть?       — Откажемся, — мужчина шагнул к квартире. — Его тошнит, меня тошнит. Перевод продуктов.       Рейх согласно кивнул, едва не рыбкой ныряя в квартиру. В спину донеслось жалостливо-ласковое: «Вы хоть завтра покажитесь!» Ага, покажутся. Если ночь переживут.       Да откуда в нём столько мрачной обречённости?

***

      Алексей и Рейх сидели, привалившись плечами, на диване. Часы на стене так раздражающе громко тикали, что юноша хотел было попросить мужчину разбить их к чёртовой матери. Спать и хотелось, и не хотелось. Всё, что оставалось, — тупым взглядом созерцать покрытую обоями в полоску стену.       — Ты как? — прошептал Алексей, водя рукой, ища, видимо, свою трость по привычке.       — Плохо, — немец скосил взгляд. — А где трость?       — Там оставил. Мешалась только.       — А как меня поднял? И донёс?       — Каком кверху, — проворчал тот, закрывая глаза.       Снова повисла тишина. Рейх тоже закрыл глаза. Хватит на сегодня. Спектакль окончен, гасите свет.       Тепло так, но жёстко. Очень, как на балку голову уложить. Или деревянный брусок. Разве подушка была такой жёсткой? Может, свалилась и он на подлокотнике головой улёгся?       Рейх открыл глаза: что-то гостиный столик слишком близко к глазам. Юноша закрыл глаза, чувствуя, как спину беспокоит ощущение движения. Дыхание.       Немец провёл рукой по чужим брюкам, повёл плечом, чувствуя чужую ладонь. Вот как.       Он вновь закрыл глаза, слабо улыбнувшись. Приятно.       Раздражающая трель окончательно разбудила задремавшего юношу. Он сонно сел, чувствуя, как волосы на голове сбились с одной стороны. Дремавший до того Алексей, кряхтя, проворчал какое-то ругательство.       — Возьми трубку, — прохрипел он.       — Сам возьми, — буркнул юноша, потирая ладонями глаза. — Я самый здоровый, что ли?       — На огрызание силы есть — на это найдёшь тоже.       Рейх закатил глаза, нехотя поднимаясь. Шатаясь, он едва дошёл до коридора, колени подгибались, ноги еле отрывались от пола. В голове хотя бы не шумело.       — Аллё? — прохрипел он.       — Рома, наконец-то! Со вчера до вас дозвониться пытаюсь, вы куда с Лёшей пропали?!       Иван?       — Да… долго объяснять, — Рейх потёр глаза, пытаясь не заснуть стоя, с зажатой в руке трубкой. — Ты уехал вчера?       — Не доехал, звонил предупредить. Я сейчас не в Москве. Объясни, что у вас случилось! Хотя лучше Лёшу позови.       — Он не может… плохо ему.       — Так. Так. Ладно, я понял. Можешь сказать ему, что ему нужно позвонить… эм, он поймёт, куда.       — Он не даст больше амфоры! — рыкнул Рейх. — Хватит, вы его в могилу загоните!       — Да что ты… нет, не поэтому. Про Фёдоровича. Он поймёт, надеюсь. Потому что я ничего не понимаю! Всю Рязань на уши подняли!       Ах, Фёдорович, значит. Настало время поговорить:       — Этот боров избил меня, — голос юноши был спокоен и холоден, — потому что я пытался оттащить его от бедной девушки, которая не могла дать отпор.       — Он что с тобой сделал?! — Рейх даже выпрямился, впервые он услышал голос Ивана злым. И не по его душу. — Вот оно что… ага, вот оно как! Ну, попляшет он у меня на благо Родины-матери, ещё клеветать смел! Никто не смеет трогать мою семью. Ничего не надо, Рейх. Я сам разберусь. А Лёша пусть дома посидит.       — Эм… ладно.       Трубку повесили. Что-то будет. И грандиозное.       — Ну, герой в полосатых доспехах, — подал голос Алексей, — Иван будет правосудие вершить?       Рейх уловил в его голосе… раздражение? Сильно, видимо, тому досталось, видать, не соображал, что к чему. Это же хорошо! Все получат по делам их.       — Да, — юноша подошёл к дивану.       — Замечательно, — Алексей зло сощурился.       — Почему ты злишься?       Мужчина тяжело вздохнул, вновь зашарил рукой в поисках своей трости. Выругался. Откинул голову. Хлопнул себя по коленям и грузно поднялся с места.       — Я вопрос задал, — Рейх упёрся руками в бока и преградил тому дорогу.       — Уйди.       — Я. Задал. Вопрос.       — Ты, блядь, не представляешь, что будет! — вскипел тот. — Сейчас Иван выпишет Фёдоровичу путёвку в ГУЛАГ, всем покажет, что я — псина служивая! Ты не представляешь, сколько я воевал за себя! — он ударил себя кулаком по груди. — За своё право зваться честным рабочим! И что теперь?! Будут мало того что пидором за спиной звать, так ещё шлюхой кремлёвской окрестят! Панибратсво вшивое будут припоминать!       — Ты злишься попусту. Он накажет насильника! И преступника!       — Это должен был сделать я! — рявкнул тот. — По закону! По уму!       — А чего столько лет терпел?! — юноша сжал кулаки.       — Да… ты!       — Что?! Сам мне столько раз говорил: цени помощь! Цени наши старания! А братскую помощь принять не можешь!       — «Помощь»! — саркастично передразнил тот. — Помощник он, как из гвоздя скрипка! Никак отбрехаться от его помощи не могу!       — Дурак!       — Сопляк!       Рейх сжал рукой волосы, чувствуя, что его это уже так бесит, что физически не может это выразить. Что за ошалелая упёртость! Нет, идиотия — вот что это!       И ради чего? Что о нём подумают те, что как трусливые шавки прикрывали своё гнилое начальство?!       Если это — коммунизм, то не зря его во всём мире порицают.       Алексей вдруг вздрогнул, посерел и грузно рухнул на диван обратно.       — Ты чего? — обеспокоенно подскочил юноша.       — Давление уже от тебя скачет, — мужчина сжал виски.       Совсем бессильно откинулся на спинку дивана. Дышал тяжело, будто забывая, как это правильно делается. Рейх заметил, что его взгляд нехорошо помутнел.       — Не смей умирать тут! — юноша завертелся, отчаянно ища хоть что-то.       Что — сам не знал. Но что-то полезное, нужное сейчас!       — Не дождёшься, — едва слышно прошептал тот, морщась.       Амфора! Точно, он отдал хоть и немного, но не восстановился. Его тело травило само себя, пытаясь наверстать нехватку.       Спасать. Чего бы это ни стоило!       Наскоро обработав столовый нож очередной спрятанной в глубинах шкафа водкой, сделал пробный надрез. Давай! Давай! Он знал, чувствовал: есть ещё. Его собственная, не такая сильная, но есть.       Он едва не закричал от радости, увидев сверкающие бусинки на ранке.       Побежал, силы в его теле появились из ниоткуда. Чуть ли не с прыжка забрался на острые коленки, пихая свою руку к чужим губам:       — Пей!       Тот замотал головой, крепко сжимая губы и отворачиваясь. Рейх бесцеремонно схватил его за волосы, разворачивая. Вжал руку, надеясь, что порез ещё не затянулся.       Прижимал, моля прекратить упрямиться. Длинные пальцы дрожали, кожа стремительно теряла краски.       — Да ну не упрямься же! — вскрикнул парень, чувствуя, как глаза щиплет. — Пожалуйста! Ну же! Не оставляй меня больше одного! Я не переживу, слышишь?! Тут же из окна выкинусь, понял?! Кто… кто меня обзывать десантурой тогда будет, Лёш?       — Не угрожай мне, — тот открыл глаза и серьёзно добавил: — Нет. Я справлюсь. И не оставлю тебя.       — Но!       — Верь мне.       Да как ему можно верить?! Рейха это не убьёт, он знал. Почему он так упрямился, отчаянно и совершенно глупо! Плевать ему на Рейха, но на себя не должно быть!       Широкая дрожащая ладонь легла на узкую спину. Он прижал к себе юношу, другой рукой приобняв тонкую шею.       Ранка затянулась, поток амфоры иссяк. Рейх задёргался, пытаясь вырваться, обессиленно стуча кулаком по костлявому плечу.       — Пусти!       — Тихо, тихо, — прошептал тот. — Замри, просто замри, волчонок. Чувствуешь?       Послушно замер. Вслушался. Чужое сердце будто билось о его же грудь. Ровно, неправильно громко только. Рейх ослаб, прижавшись сильнее, зажмурился.       Вслушивался ещё, став будто всем телом одним слухом.       Дышал. Ровно. Руки на спине и шее больше не дрожали.       — Я — сверхдержава, — шептал мужчина, хмыкнув. — Я — народ. Меня так просто не убить.       — Дурак. Вот кто ты.       — Пускай так, — он прижался носом к его плечу.       Рейх шмыгнул, попытался незаметно смахнуть влагу с щеки. Кусок идиота. Придурок. Маразматик старый.       Как он посмел так напугать великого Третьего Рейха?       Когда дыхание мужчины стало ровным, а кожа приобрела более-менее здоровый оттенок, юноша слез с него. Хоть и очень не хотелось. Было что-то естественное в том, как он держал его в объятиях. Не крепко, но так нежно.       — Ну и ночка, — прохрипел Алексей. — Умеешь ты… суету устроить.       — Иди и сдохни, — Рейх нахохлился, поджав ноги к груди. — В углу вон там, я там не мыл давно. Пыль под стать такой плесени.       Алексей тихо засмеялся, встряхнув волосы на голове парня. Тот не отдёрнулся, наоборот подставил голову. Мужчина поддался этому, задержав руку в этом жесте, аккуратно перебрав спутавшиеся пряди.       Свет фонаря за окном погас, погрузив комнату в сумрак. Тёмные полосы обоев на стене теперь напоминали прутья решётки, тишина с врезанным остриём тиканьем часов ощущалась густой, налитой тяжестью.       — Спать, — Алексей поднялся. — Давай без фокусов. Хотя что я? Тебе что в лоб, что по лбу.       — Я тебе сказал, где ты сдохнуть можешь.       — Не рычи, — хмыкнул. — Иди в кровать.       — Что завтра будет?       Мужчина вздохнул, потрепав свою шею. Запрокинул голову, сжал челюсть так, что проступили скулы. Выдохнул:       — Чёрт его знает. Не хочу об этом думать.       Подумав, сделал шаг в сторону спальни. Замер, подёргав ногой. Посмотрел на кухню. На соседнюю спальню. Будто боролся с чем-то внутри себя. Наконец, едва обернулся к юноше:       — Поможешь мне?       Рейх вздрогнул, замерев в состоянии полусидя.       — С чем?       — С протезом, — хмыкнув, ответил Алексей. — С чем ты мне ещё в спальне помочь можешь?       — Ну…       — Молчи. Заклинаю тебя, просто молчи.       Юноша смешливо сморщил нос: сам же напрашивался.       Рейх с нескрываемым мальчишеским интересом смотрел на протез. Вместо литого деревянного бруска со стопой он увидел сложный механизм: шарниры были раздвинуты так, что стопа изгибалась и держалась на крепких, толстых пружинах. Он осторожно качнул мысок: движение, как у настоящей.       — Рот закрой — муха залетит, — произнёс Алексей, протягивая отвёртку.       — Как? Почему?       — Ну рот открытый — вот и залетит.       — Да я не про это!       — А, — Алексей подтянул своё туловище, удобнее забираясь на подушки. — Это ещё древним грекам и египтянам спасибо скажи. И одному французу.       — Ты сам его сделал? — Рейх восторженно поднял взгляд.       Мужчина кивнул и настойчивее протянул отвёртку:       — Зажми со всей силы и затяни вот эти болтики, — он указал на нужные детали.       — А почему, — едва хватило сил одной рукой сжать деревянную стопу, — ты всегда не используешь это, ну… пружины?       — Как тебе сказать, — он внимательно следил, как неумелые пальцы затягивают болты. — Износ. Сильный. Я, м-м-м, не придумал, как сделать это более практичным. Через день-два активной носки пружины застревают, вылетают и ещё много чего. Поэтому хожу по старинке. Да и не так это практично, как кажется. Отвлечёшься — занесёт в ближайшую канаву.       — Всё равно это нечто, — юноша пошатал пальцами болтики. Крепко сели. — Правильно?       — Ага, — тот удовлетворённо кивнул. — Теперь откручивай верхние, дальше я сам.       Рейх послушался. Закончив, разогнулся, думая: это же додуматься надо было. Сделать.       — Всё, иди, — Алексей отстегнул ремни на культе.       — Я правда считаю, что то, что ты сделал, — это невероятно.       — Спасибо на добром слове, — мужчина положил протез рядом с кроватью. — Но к себе не пущу. Не доверяю я тебе.       — И не напрашивался, знаешь ли! Ты храпишь, как стадо носорогов!       — Это волков отпугиваю. Наглых, мелких и бестактных.       — Мы можем нормально общаться? — юноша упёрся руками в бока.       — Всё в твоих руках. Только на уровне глаз, пожалуйста.       — Твоих или моих?       Алексей озадаченно склонил голову. Задумался. Фыркнул:       — Подловил.       — Я не такой глупый, как ты считаешь, — хвастливо бросил тот.       — Я вообще не считаю тебя глупым.       — По тебе не скажешь.       — По тебе тоже.       — Доброй ночи.       — Доброй.       Рейх смахнул пряди с глаз, покачивая головой. В Камелоте всё по-прежнему.

***

      На следующий день юноша поймал себя на том, что что-то поменялось. Они завтракали вместе, Алексей никуда не спешил. Из открытого окна сквозь белоснежный тюль просачивалось свежее дуновение ветра, нагретого солнцем. Мерно гудела жизнь вокруг площадки и во дворе. Но дышалось по-другому. И по-другому ощущался рядом Алексей. Тот, не достав свежий номер газеты, скучающе смотрел куда-то сквозь своего соседа. Думал о чём-то своём, явно не радостном, ведь лоб опять рассекли глубокие морщины.       — Тебе бы поменьше хмуриться, — произнёс Рейх, с интересом рассматривая чаинки на дне чашки.       — М-м-м? — задумчиво протянул тот.       — Морщины, — юноша постучал по лбу, — как у китайского старца.       — Это чтобы все знали, что я думать умею, — лениво протянул тот. — Чем глаже рожа, тем прямее извилина. Слышал такое?       — Нет… — честно ответил он.       — Правильно, — тот фыркнул. — Сам придумал.       — Да ну тебя.       Рейх взял свою тарелку и его. Начал неспешно мыть посуду, задумавшись о своём. Погрузившись в мысли, поддался порыву, тихо мурлыкая под нос мелодии, которые знал.       — Как уроки музыки? — вдруг спросил Алексей.       Рейх пожал плечами.       — Не стараешься? — мужчина откинулся, уперевшись спиной в подоконник.       — Тебе какая разница? — юноша взглядом был полностью сосредоточен на пене. — Сам же говорил: бесполезное дело.       — Я много чего говорю, — тот уложил руки под шею. — Это не значит, что меня всегда надо слушать.       Рейх изогнул бровь: вот как.       Может, не всё потеряно? Его руки вчера говорили больше, чем все произнесённые слова до того.       Хотя и слова были совсем другими. Вот и как разобраться во всём этом?       Звонок в дверь. Рейх стряхнул пену с рук, обернувшись к Алексею.       — Наверное, ведьма пришла проверить нас, — пожал плечами тот. — Так и быть, выйду. А то давно меня не обливали словесными оборотами приличного содержания, но грубого смысла.       — Ты иногда чýдно так говоришь.       — В академии, знаешь ли, — он, кряхтя, поднялся, упираясь ладонями в колени, — учили не только шашкой махать. Я даже поэмы писал.       — Какие?       — Дурные. Ладони месяц сжимать не мог, так учитель линейкой отхаживал.       — Значит, твой характер у тебя с рождения?       — Ага, с мамкиным молоком впитал.       Юноша фыркнул. Поддавшись порыву, махнул мокрыми руками в сторону Алексея. Тот озадаченно посмотрел на брызги на своей майке и, закатив глаза, длинно цокнул.       Рейх решил пойти с ним. Чтобы тётя Маня не думала, что богу душу отдал под присмотром нерадивого родственника. Алексей обернулся, понял всё без слов.       На пороге стояла далеко не тётя Маня. И вообще никто из тех, кого знал Рейх. Мужчина, очень взрослый. Лицо усеяно шрамами, голова покрыта редкими завитками кудрей, которые тронула грязно-серая седина. Лицо круглое, глаза большие и голубые, только цвет бледный, потёртый будто. Низкий, но весь полный скрытого изящества. Он стоял, придерживая свободной рукой накинутый на плечи потрёпанный китель.       — Дима? — удивлённо выдохнул Алексей, делая шаг назад.       — «Дима?» — передразнил тот его. Голос у него был низким, с хрипотцой. — Ах, Лёшенька! Что за грубость? Где же твоё нежное, трогательное «Димушка»?       Рейх моргнул. Перевёл взгляд на покрасневшего до самых корней волос «дядю».       Да, спокойных дней им ждать, как рыбаку улова. В пустыне.