Волчонок

      Так называемый Димушка улыбнулся, бесцеремонно вошёл в квартиру и заключил Алексея в крепкие объятия.       Совершенно игнорируя присутствие ошарашенного Рейха.       — Я так соскучился, — нежно протянул он, огладив широкую грудь. — А ты что, не рад мне совсем?       Руди кашлянул громко и очень раздражённо. Тот даже не вздрогнул, обратив меланхоличный взгляд на него. Изогнул бровь, мол, что нужно?       — Здравствуйте, — юноша выпрямился, взглянув сверху вниз на незваного гостя. — А вы кто и почему липнете к моему дяде?       Алексей вышел из транса, смешливо фыркнул. Деликатно отодвинул от себя Диму, потрепав округлое плечо.       — Дмитрий, это Рома, — он указал на юношу. — Мой племянник.       — Брешешь, — сквозь зубы бросил тот. — Мне-то можно и правду сказать, я твою подноготную знаю. Сын, что ли?       — Да нет же, — мужчина снова стушевался. — Правда племянник.       — Конечно, — мурлыкнул тот, и лицо у него стало прям как у хитрого кота. — Смотрю, не похожи — и правда. Заморыш какой-то, и лицо… мудростью прошлых лет не обезображенное.       Рейх поперхнулся от такой наглости. Покраснел ярче «дяди», только воспылал от поднявшейся волны злости.       Нет, совершенно не ясно: вот это и есть тот самый «Димушка»? Нежный, романтичный юноша, полный жизни и трогательной одержимости?       Да на него без слёз не взглянешь! Весь какой-то побитый, заплывший и — совершенно точно — состарившийся.       Рейх сжал кулаки: да как Лёша может смотреть на этого урода так…       Так, как ни разу не смотрел на того, чью амфору принял.       — Дима, — хмуро бросил Алексей, — столько лет, а ты всё такой же…       — Обаятельный? — быстро перебил тот, состроив милую улыбочку.       — Ага, — мужчина фыркнул.       Их взгляды пересеклись, и Руди резануло как ножом по свежей ране. Он сжал кулаки, чувствуя, что сейчас такого наговорит, что оба вылетят из квартиры. Гляньте только на них! Два пыльных голубя!       — Димка! — вскрикнули из открывшейся двери соседней квартиры. — Ну паразит! Я тебе что велела?!       Мужчины вздрогнули, отпрянули друг от друга. Засмеялись коротко, как два школьника, пойманных за проделкой. Дима бросил очень уж подозрительный взгляд из-под опущенных ресниц.       Рейх закипал, потряхивало от пробудившейся злости, коловшей в челюсть. Не было печали, да с потолка постучали.       — Иди, — Алексей смешливо сморщил нос. — А то мать твоя как в старые времена за уши оттаскает.       — Да обождёт, я же тебя столько лет не видел!       Их перепалку прервала тётя Маня, вышедшая из квартиры. Пыхтя и ворча, она вошла в соседскую. Её злость немного смягчилась, как только обратила взгляд на юношу:       — Ромочка, золотце! — она всплеснула руками и тут же аккуратно взяла его лицо в свои удивительно мягкие ладони. — Божечки, температуришь, родной! Всё лицо красное, а эти два бестолковых тебе мешают отдыхать!       — И вам не хворать, — весело бросил Алексей.       Та обернулась на него, продолжая держать лицо Руди в руках. Удивительно, как милая забота в её глазах быстро переключилась на колючее раздражение.       — Не сдох! — утвердительно кивнула. — Что ребёнка мучаешь?! Вы свои пьянки бросьте мне тут! Ни на что не посмотрю, выпорю розгами, ясно вам?!       — Вот так вот, — Дима печально вздохнул. — Родного сына и добрым словом не назовёт, а чужого…       — Живо домой! — рявкнула она, уперевшись руками в бока. — Вёл бы себя как сын, а не козёл последний, и слова ласкового на тебя нашлось бы!       — Мама́, — он положил руку на сердце, — что же вы сцены перед соседями устраиваете?       — Я сказала: живо домой!       Дима вздохнул, лениво развернувшись в сторону выхода. Прежде чем выйти, обернулся и подмигнул Алексею. Тот расплылся в тихой улыбке. Тётя Маня, не выдержав, сорвала шаль с плеч и хлестанула «сынка». Тот не увернулся, устало терпя наказание. Женщина бухтела уж совсем еле слышно, приговаривая, что тому по возрасту надо вести себя приличнее.       Рейх дождался, пока гости уйдут, и, не рассчитав силу, хлопнул дверью.       — Это ещё что за показательные выступления? — Алексей фыркнул.       Руди не стал ничего говорить, сверил его злым взглядом сверху вниз. Молча обошёл.       — Опять себе что-то надумал, беда на ножках, — устало выдохнул Алексей, запрокинув голову к потолку.       — Иди ты! — он обернулся, зло сжав кулаки. — Глянь на себя! Аж весь засветился! И на кого?! На потасканного временем пердуна!       — Тихо, тихо, — Алексей начал откровенно смеяться. — Эк как в тебе ревность-то взыграла!       — Ах, смешно тебе?! — рыкнул Рейх, делая широкий шаг к нему обратно.       Их вновь начавшуюся войну прервал робкий, короткий звонок в дверь. Алексей пожал плечами, отворив.       На пороге стояла Алевтина. Лицо у неё было опухшим, под глазами залегли глубокие мешки. Увидев Рейха, она, всхлипнув, минуя мужчину, бросилась к парнишке. Юноша не успел даже шагу сделать, как его заключили в тяжёлые тёплые объятия.       — Ромка! — всхлипнув, пискнула она. — Спаситель мой, хороший!       Она разразилась горькими рыданиями, едва не упав на колени. Руди кое-как оттащил её к дивану, но вырваться из объятий не смог.       — Боже! — всхлипнув, бормотала она. — Если бы, если бы только быстрее сообразила Лёшу позвать! Тебе так не досталось, хороший мой! Ну ничего, ничего, получит этот гад своё!       Руди поднял взгляд на Алексея. Так вот в чём заключался секрет его появления. С одной стороны, обидно — неведомо, почему. С другой — ринулся же. Отбил. Надо всё же быть благодарным. Рейх осторожно погладил дрожащие плечи.       — Ладно вам, — легонько похлопал он.       Женщина разразилась ещё более горькими рыданиями. Рейху пришлось терпеливо сидеть и быть «жилеткой». В конце концов, потерпит. Ей тяжело досталось. Кто знает, как ещё эта ситуация повлияет на неё в дальнейшем. Пускай выплачется.       Краем глаза Рейх заметил, как Алексей, встрепенувшись, обратил взгляд на этаж. Всё это время он стоял, отворив дверь. Звонкое «дядя Лёша!» оповестило о появлении Санька.       — Дядя Лёша! — парнишка прижимал к груди старую добрую трость. — Вот, принёс! Ой, что творится там! Дядя Лёша, идти надо, срочно-срочно!       — Тпру, — мужчина поднял руку. — Соберись, Александр. Что случилось?       — Там! Такое! Это видеть надо, дядь Лёша! — на лице парнишки, как свет на гальке, переливались эмоции от восторга до паники. — Пойдёмте скорее, без вас ну никак! Ой, Рома, привет! Живой! Ох, ну ты герой! Мне мужики рассказали, как ты первый бросился в бой! Ну волчара боевой!       Рейх нервно хихикнул: ага, боевой. Три удара — и мордой в землю.       — Герой, герой, — мягко улыбнувшись, подтвердил мужчина. — Ладно, пойдём уж.       Последние слова он сказал с невыносимой тяжестью. Рейх обеспокоенно взглянул на него. Алексей подмигнул, накинув на плечи куртку:       — Ты тут уж не чу… А, что я опять. Постарайся дома быть, ладно?       Всё, что осталось юноше, — покорно кивнуть. Не то что у него настроение покладистое было, просто. Всё равно ничего не хотелось, да и голова побаливала.       — Алексей! — Алевтина, спешно стирая слёзы, подскочила с места. — Божечки, я вас же не поблагодарила!       — Да бросьте, — он прижал ладонь к груди. — Дело чести благодарности не требует.       — Ну что вы! — она смахнула набежавшие слёзы. — Ох, пожалуйста! Время будет — зайдите с Ромкой, я вам, может, чего нужного сошью. Спасибо ещё раз. Рома, не хворай! Ты уж прости, мне надо идти: Люсенька сейчас вот уж проснётся.

***

      Шум покинул квартиру, оставив Рейха в одиночестве. Ему страсть как было любопытно, что ж там за дело. Догадывался примерно. Очень уж велика была охота посмотреть, как Фёдоровича наказывать будут публично. Но раз велено дома сидеть — посидит.       Через несколько часов позвонил Иван: сказал, что заедет ненадолго. Руди почувствовал в его голосе печаль и усталость. На скромный вопрос: «С Лёшей?» — тот лишь вздохнул. Понятно, опять поругались. Братья ещё называются.       Иван отказался от чая, оставив несколько пакетов и вручив юноше в руки пару толстых книг. Рейх уже внутри засветился от счастья, увидев на обложках иностранные фамилии. Одна, кажется, даже была немецкой. Попробовал расспросить, что да как прошло.       — Хреново, — совсем лаконично ответил мужчина.       Юноша совсем обалдел: услышать ругательство от Ивана чуду подобно!       — Ты молодец, Ром, — он устало потрепал его волосы. — Я знал, что сделал правильный выбор.       Рейх недовольно поджал губу, хмуро буркнув «да ладно», убирая голову от чужой руки. На это Иван лишь печально вздохнул, перед уходом добавив:       — Ты уж это, Лёшку не тревожь сегодня. И вообще ему на глаза не попадайся, настроение у него… подпорченное.       — Оно у него всегда такое, — бросил Руди.       — Да… да, — совсем потерянно пробормотал он, потирая блондинистую макушку.       Он ушёл, оставив юношу в полном смятении чувств.       В пакетах оказались новые шорты, пара сменного белья и носки. Опять скромный кулёк конфет, булка непривычной формы «косички» и завёрнутая в газету вырезка, судя по запаху, говядины. Последнее Рейх спрятал в морозильник. Он совсем с мясом обращаться не умел, решил оставить Алексею это дело. Взяв новые книжки, уселся на диване. Название «Корабль мертвецов» на потёртой чёрно-белой обложке обещало если не мистическое, то хотя бы интересное чтиво. Подумав, юноша зашёл в спальню, решив снять плотные шорты с бельём и надеть только условно домашние. В квартире было непривычно жарко, хоть юноша открыл все окна, впуская свежий воздух. Надев хлопковые шорты, расправил карманы. Взглянул в ящичек.       Серебряное кольцо с печаткой. Он снова забыл о нём. Вертя в пальцах, гладил грубоватый узор. Забавно.       Не так много времени прошло. Алексей Руди виделся ворчливой кочергой на двух ногах. Точнее, даже на одной. Злой, деспотичный, обидные слова говорил. Тростью чуть не прибил.       А сейчас что ни новый день, то сильнее буйствовали чувства в груди Рейха. Одно другому противоречило. Тяжело и отталкивающе. Хотелось быть близко, чувствовать его руки на своей спине. Ровное дыхание под ухом.       Руди спас ему жизнь однажды. Хотя, может, и спасать не надо было. Лёша спас его дважды. Нет, трижды. Или… больше.       «А я уж думал, преисполнился ко мне светлыми чувствами».       Да. Преисполнился. Потому что сам дарил тепло одинокой, брошенной душе. Может, грубо, холодно, неловко.       Рейх коротко поцеловал кольцо. Смутившись такому чу́дному порыву, бросил его на место и спешно задвинул ящик.

***

      Время близилось к обеду. Рейх время от времени тревожно посматривал в окно, расшагивая по кухне с тарелкой. Щи он больше туда-сюда ложкой гонял, чем ел. Останавливался, прислонившись к окну боком, выглядывал. Ну где его черти носят? Интересно же, что опять такого приключилось.       Увидев знакомую фигуру, облегчённо выдохнул. Шёл, важно переставляя с широким шагом трость. Плечи прямые, голова поднята. Карман не топорщила бутылка, не смолил сигаретой. Это же хороший знак?       Сейчас придёт, Руди ему поставит полную тарелку и отрежет кусок булки-косички. Они помолчат немного, юноша спросит, как дела. И всё узнает. Утешит и вдохновит на новый день.       — Лёша! — донеслось откуда-то со стороны, кажется, окно соседней кухни. — Поди ко мне на минуточку!       Низкий, с хрипотцой. Рейх с силой стукнул тарелкой об стол. Вот нарисовался, пиявка кучерявая!       Минута, не час. Юноша переживёт, он выше этого.       Через полчаса завозился ключ в двери. Рейх, убрав за собой беспорядок и задвинув поглубже кастрюлю со щами (перебьётся, болтун несчастный!), сидел на диванчике, приняв самый грозный вид.       — Проходи на кухню, — Алексей отошёл с прохода, пропуская Дмитрия внутрь.       Тот обольстительно улыбнулся, поудобнее перехватив здоровой рукой бутылку настойки. Рейх рассмотрел вблизи, что вторая рука у того была плотно обмотана бинтом. Видимо, травма: неправильно как-то у него лежали пальцы. Тот бросил быстрый взгляд на сидевшего на диванчике Рейха. Подмигнул ему.       Юноша сжал ткань на шортах до треска. Нет, этот человек — погань редкостная. Вот он чувствует!       — А ты, — Лёша подошёл к юноше и, наклонившись, серьёзно произнёс: — Не смей уши греть. Понял?       — Сдались мне вы оба, — фыркнул Рейх, приняв самое холодное выражение лица.       Только предательски дрожащая нога выдавала.       — Руди, — мужчина положил ладонь на его плечо, — я серьёзно.       — Я у себя в комнате! — юноша вскочил с места, уходя к себе, и, прежде чем хлопнуть дверью, гаркнул: — Сами за собой посуду мойте!       Сдались ему их сердечные беседы. Пускай хоть что там делают — и носа не покажет! Захочет — из вредности зайдёт в спальню и всю их подноготную в письмах прочитает!       Только не стал этого делать. Обещал же, слово он держать умел. Хоть иногда. Но дверь в свою комнату плотно закрывать не стал.       Чтение не шло. Жаркое дневное солнце медленно гасло за окном. Он лежал, смотря в потолок и думая о своём, время от времени погружаясь в дрёму. Плохо было как-то на душе. Раз за разом в мыслях прогонял обмен взглядами этих двоих. Столько времени прошло: с кухни ни звука не донеслось. Молча, что ли, пили? Да нет, наверное, говорили доверительным шёпотом, чтобы «кое-кто» уши не грел.       Руди вздрогнул. Дверь кухни отворилась с характерным щелчком. Рейх осторожно подкрался к щёлочки: вышел Дмитрий и совсем поникший Алексей. Они молчали. Дима смотрел куда-то ниже головы мужчины, взгляд печальный, на губах тихая улыбка. Лёша выглядел несчастным и опустошённым в конец. Рейх сжал кулаки: что ему этот бес седой наговорил?       Дмитрий обнял мужчину, уткнувшись ему в грудь. Кажется, что-то сказал, потому что Алексей вздрогнул, как от удара плетью в спину. Дима отстранился и, низко опустив голову, вышел из квартиры. Едва закрыв дверь за собой дверь. Будто говоря: иди за мной или закройся от меня.       Лёша стоял, неестественно выпрямившись, не мигая. Рейх смотрел на него, внутри всё сжалось в тугой ком. Поднял взгляд к лицу мужчины.       Алексей плакал. Слёзы бесконтрольно катились по сухому лицу, крупными каплями падая вниз. Он резко развернулся, со всей силы ударив кулаком по стене. Ринулся на кухню, захлопнув за собой дверь.       Руди моргнул. Плакал? Алексей?       Нет, этого Дмитрия надо предать пламени костра! Даже он со всеми своими выходками, нервотрёпкой не вытащил из мужчины и крупицы таких эмоций.       Внутри распрямилась тугая пружина. Рейх выскочил, рванувшись на кухню.       Алексей сидел за столом, спрятав лицо в ладонях. Два пустых гранёных стакана и бутылка, разложенные на тарелке маринованные помидоры из дальних углов шкафчика, совсем не тронутые.       — Лёша, — прошептал Руди, осторожно ступая к нему, — что случилось?       Он не чувствовал отвращения, совершенно точно нет. Только горечь в груди и желание сделать всё, чтобы мужчина вновь стал собой. Грубым, но спокойным.       — Иди прочь, — прошипел Алексей.       — Не молчи! — Рейх положил ладонь на его крепкое плечо. — Расскажи мне, я всё-всё пойму.       — Не твоё собачье дело! — рявкнул тот, обратив пунцовое лицо.       Глаза, налившиеся кровью, мокрые дорожки на бороде. Он резко встал и, совершенно бесцеремонно схватив парня за ухо, не обращая внимания на жалостливый вскрик, вышвырнул с кухни.       — Иди вон! — рявкнул он. — И не смей меня трогать, понял, погань немецкая?! Живо пошёл в свою комнату и чтобы носа не казал до утра!       И захлопнул дверь. Рейх с ужасом прижал ладонь к горящему уху. Скривился зло, яростно. Ах вот как. «Погань».       Больше он ни слова этому барану не скажет. И ничего делать не будет до самого конца августа. Надоел, достал! Что он ему, реально щенок какой-то?! Бегает за ним, а тот только ногой отпихивает. Тварина старая, чтоб там и издох, захлебнувшись!       Руди яростно потёр ухо, продолжая стоять на месте. Грудь распирало до боли, всего трясло от приступа совершенно слепой ярости. И боли. Ему стало так до одури больно, тошно. Натурально завыть в голос захотелось.       Один шанс, чтобы показать: вот он я, я могу тебя спасти!       А он оттаскал его за ухо. Рейх вдохнул рвано, крепко сжимая зубы. Нет, нет, не дождётся! Ни слезинки он не стоит, ни жалкого всхлипа. Ничего.       Немец тёр глаза, едва пытаясь нормально дышать. Надо посчитать до десяти. Нет, в обратном порядке, чтобы огненная лава мыслей застыла в ледяном спокойствии. Девять, восемь, семь…       Дверь кухни отворилась. Руди не успел удрать, замерев так, со сжатыми кулаками на глазах, и скрючившись, будто в поддых ударили.       Крепкие объятия выбили дыхание, Рейх оцепенел. Он ничего не видел, не успел убрать руки. Чувствовал тяжёлое дыхание, неправильно холодное тело.       — Прости, прости, — прохрипел Алексей над головой, поглаживая тому затылок. — Прости.       Руди совершенно ничего не понимал. Попытался отстраниться, но его ещё крепче прижали к себе. Ещё раз неловко погладили затылок. Юноша задёргался сильнее, злость с новой силой наполнила тело. Дурацкое «прости» совершенно ничего не решит после такого! Хоть и опомнился, но поздно. Всё. Хватит. Он не будет псиной какой-то, сейчас как даст тому под здоровое колено!       Он со всей силы, как заряженная катапульта, поднял ногу и ударил того по стопе.       Только забыл в моменте, что одна нога деревянная.       Рейх завопил от острой боли, пронзившей до самого темечка, аж искры из глаз брызнули. Столько скопившейся ярости вложил в этот удар, и обернулось против него.       — Да ну что же ты! — вскрикнул Алексей, наконец-то отпустив его.       Отстранил от себя, крепко обхватив узкие плечи. Рейх наконец-то опустил свои руки, сжимая зубами нижнюю губу. Сейчас, сейчас. Пройдёт. И вмажет снова. Только по здоровой ноге.       — Беда на ножках, — тихо и совсем потерянно произнёс тот, медленно приопустившись.       Сухие губы коснулись взмокшего от перенапряжения лба. Руди замер, ошалело хлопая ресницами. Вскинул голову. И увидел в тёмных, как крепко сваренный кофе, глазах боль и печаль. Всё колкое, острое и ядовитое сдуло, как ветер сдувает шапки с одуванчиков.       — Дурак, — бесцветным голосом ответил Руди, обхватив его лицо ладонями. — Что же ты за дурак такой великовозрастный.       Повело, как верёвку натянули.       В этот раз он попал. Спешно прижался к узким губам, чувствуя солоноватый привкус, едва-едва горчивший крепким алкоголем. Отстранился, жадно наблюдая чужую реакцию.       Алексей потерянно замер. Нелепо — ссутулился и рот приоткрыл от удивления.       Рейх не мог больше терять возможности, вновь прижался, пытаясь понять, как правильно. Нижняя губа зацепилась за чужую; не дышал, боясь спугнуть.       Но волшебство как вспыхнуло, так и лопнуло режущей реальностью.       — Руди! — Алексей схватил его за плечи, отстраняя от себя, и резко разогнулся.       И вновь совсем по-мальчишески покраснел до самых корней волос.       Поздно. Он урвал свой первый поцелуй. Может, совершенно не так, как представлял, путаясь в ощущениях. Сгорая от желания продолжить. Давай, давай, пути назад больше нет! Прими целиком чувства сердца, что так бешено билось в узких рёбрах.       — Господи, ёб твою мать! — прошипел Алексей, хватаясь руками за голову. — Руди!       — Да что «Руди»?! «Руди-Руди-Руди», заладил как заевшая пластинка!       — Тихо, не ори! — Алексей схватил его за плечи и притянул к дивану. — Ну-ка, сядь! Живо!       — Хватит мной командовать! — он оттолкнул широкие ладони.       Ринулся напролом. Мужчина ухнулся задом на подлокотник, едва удержав равновесие, чтобы не завалиться спиной. Рейх решительно упёрся коленом между его разведённых ног, уложив ладони на широкую грудь. Ни шанса на отступление! Решительно, здесь и сейчас возьмёт то, чего так долго ждал. Надеялся, кутал в туманные образы, отгонял, как назойливую мошкару, из мыслей.       Поймёт наконец-то. И получит ответы на то, что заводило юное сердце как мотор.       — Ой, кажется, я не вовремя, — хмыкнув, бросили за спиной.       Рейх обернулся, увидев в проёме входной двери Дмитрия. Вспыхнул с новой, убийственной злостью:       — А ну пошли вон! — рявкнул жёстко он, грозно выставив палец в его сторону. — Чего шляетесь по вечерам по чужим квартирам?! Вы, сволочь распоследняя, Алекс… хмпф!       Мужчина резко зажал его рот ладонью, с силой прижав к себе. Даже спиной Руди чувствовал, как тот горел от смущения и смятения.       — Ох, Лёшенька, — Дима артистично прижал ладонь к губам. — А я уж понадеялся, что твоё сердце всё ещё свободно, а ты нашёл себе на воспитание…       — Это, блять, совершенно не то! — мужчина сжал рот брыкающегося юноши сильнее. — Он просто дурака валяет!       — А-а-а-а, — тот длинно фыркнул. — Вот как нычне это называется. Божечки-божечки, совсем не поспеваю за современными веяниями.       — Дима!       Алексей в панике совсем не заметил, что кроме рта немца сжимал тому нос. Руди начал откровенно задыхаться, да ещё распалённое частое дыхание стремительно уменьшало запасы лёгких.       — Дима, это не… Тьфу, не кусайся, бестолочь! — Лёша прижал ладонь сильнее, совсем перекрыв тому воздух. — Я клянусь, это всё одно недоразумение!       — Чего ты так стесняешься? — Дмитрий наигранно печально вздохнул, картинно прижав руку ко лбу. — Старая кобыла уже не такая лихая, понимаю.       — Прекрати этот цирк!       Рейх не выдержал. На кону стояла жизнь. В глазах мелькали чёрные мушки, грудь стянуло огненными обручами. Он, быть может, вложив в это ещё и злость, выгнулся всей возможностью своей спины и со всей дури ударился тазом в то место Алексея, которое было уязвимие всего сейчас. Мужчина, задохнувшись, матюгнулся, всплеснув руками. Руди вырвался, как пущенная стрела. Ринулся на Дмитрия тараном. Тот одарил юношу лишь откровенно насмешливым взглядом.       — Пошёл вон, — рыкнул Рейх и оттолкнул нахала. — И да, старая кляча должна дрыхнуть в стойле!       И с чувством абсолютной победы захлопнул дверь, для верности ещё повернув ручку замка.       Алексей лежал спиной на диване, прижимая ладони к паху. Сквозь зубы матерясь так, что Руди узнал много новых слов. Очень интересных слов.       — Опездол ты таврический, — смаргивая слезинки, шипел он в потолок. — Пиздец ебаный, по нерождённым детям ебашить со всей ебаконской силы!       — Сам виноват, — Рейх встал над ним, сложив руки на груди. — Ты меня чуть не придушил!       — А чего ты, блять, молчал?!       — Так ты мне рот зажал, идиот!       Алексей сжал зубы. Зажмурился. Облизнул пересохшие губы, хмыкнул.       И разразился громогласным хохотом. Руди впервые видел, чтобы мужчина так ушёл в весёлый разнос. Искренне, громко. Как-то по-бешеному ярко.       — Ой бля-я-ять, — протянул он, дёргаясь и пытаясь успокоиться. — Я с тобой в богодельню уеду, вся кукуха в конец отъебнула и издохла, кубарем прокатившись!       И вновь заржал. Если Сашка смеялся, как сиплый гусак, смех Алексея напоминал что-то близкое к конскому всхрапыванию и медвежьему короткому рёву. Так громко, что Рейх даже поежился. Смеятся в ответ не хотелось, в нём взрывалось короткими хлопками переплетение чувств и эмоций.       Он запрыгнул сверху на мужчину, вновь беря право вести в этот вечер. Командовать и получать то, что хочет.       — О-о-о нет! — Алексей схватил его плечи, продолжая сквозь сжатые губы фыркать. — Хватит уже! У меня печень не выдержит!       — Она у тебя и так скоро лопнет, — зловеще прошептал Рейх. — Столько пить бессовестно.       — Воспитывать меня, что ли, решил? — Алексей гоготнул, тут же кашлянув, серьёзно добавил, едва кривя губы: — Ну-ка, слезай!       — Нет, — как отрезал юноша, уложив руки и плотнее сжав ноги на чужих бёдрах.       — Некалку сейчас тебе отдеру! — мужчина стал совсем серьёзным. — Слезай! Живо.       — Достал командовать. Достал, понял? Устроил, как сам говоришь, показательные выступления. Ты мне очень-очень больно сделал. И я тебе сейчас мстить буду.       — Мстюлка отросла, что ли? Брось дурить, волчонок.       Руди ничего не ответил. Преодолевая сопротивление чужих рук, низко наклонился. Пускай болят наутро все конечности. Своё получит, и сполна.       Вновь мазнул губами по чужим губам. Непроизвольно закрыл глаза. Так жарко, так правильно. Как и должно было быть.       Юноша двинул бёдрами, потеревшись о то, что беспощадно несколько минут назад отбил.       Алексей молчал. И это уколом трезвости ударило в темечко. Хватит, нет. Нет, должен продолжать! Иначе сгорит до самых костей, испарившись. Изломает всего, сомнёт внутренности в липкий ком.       Хватка на плечах ослабла. Руди, ощутив полную свободу действий, наклонился низко. Густые пряди облепили лицо и краешек губы, легли на чужие впалые щёки. Повинуясь инстинкту, позволил себе абсолютную наглость: коротко и мокро лизнул чужие губы.       Мягкая ткань сидушки дивана от силы удара оказалась будто каменной. Рейх ойкнул, зажмурившись. Алексей навис над ним, сжимая в руках тощую талию.       Руди замер, широко открыв глаза и тяжело глотая воздух. Пекло до помутнения в глазах, коленки подрагивали. По позвоночнику веером вспыхнули искры. Он опустил взгляд и, выгнувшись, потёрся животом о ширинку рабочих брюк.       Лицо Алексея стало каким-то каменным, непроницаемым. Он жёстко схватил его за шею, другой рукой резко, неприятно сжав бедро. Дёрнул одежду, обнажив настолько, чтобы уже совершенно не деликатно прижать сухую ладонь. Пугающе резко, грубо. Сминая нежную кожу, оставляя болезненные следы.       Страх сковал тело, каждая клетка завопила: «Беги! Беги!» Опасность, так нельзя. Так не должно быть. Руди сжался, дёрнул ногами, пытаясь закрыться. Ладонь опустилась ниже.       Рейх по-настоящему испугался. Икнул, цепляясь короткими ногтями за сжимающую горло руку. Задёргался, пытаясь выскочить.       Но Алексей держал его крепко, не мигая смотря глаза в глаза.       Так не должно быть. Это неправильно! Больно, тошно.       — Вот что будет, тупая ты башка, — зарычал Алексей, — если меры знать не будешь. Кто-то возьмёт и твои дурацкие игры за чистую монету примет. А потом возьмёт тебя, считая правым. Будет больно, будет отвратительно. Ты меня понял?! Ну-ка, кивни, что понял!       Рейх кивнул, тяжело сглатывая. Горло саднило; он чувствовал, как на шее останутся следы. Страх смешивался с тошнотворным отвращением. Кивнул ещё, лишь бы отпустил. Алексей встал, напоследок подтянув тому шорты. Заговорил, смотря так же назидательно сверху:       — Это тебе урок.       Юноша улёгся на бок, крепко сжимая ткань майки в кулаке. Дышал прерывисто, захлёбываясь. Зажмурился, трясло и било крупной дрожью. Кожа казалась липкой, грязной.       — Зачем ты так? — глотая слова, забормотал Рейх и, вскинув голову, обиженно прошептал: — Ты мне опять сделал больно!       — Если ты человеческим языком не понимаешь, — жёстко отрезал тот, — пришлось объяснить понятно.       — Что понятно?! — Руди зажмурился, глубоко со всхлипом вздохнув. — Что ты мразь последняя?!       — Пускай так.       Не понимал. Горячка какая-то, не могли такие нежные руки сделать так, что хотелось кожу мочалкой до костей отодрать! Он совершенно не понял, зачем? Почему, почему Алексей так обошёлся с ним?!       — Ты с таким поведением рано или поздно попадёшь в беду, — Алексей вздохнул, закрыв глаза. — Большую. Это ты понимаешь?       — Нет, — Рейх соскользнул с дивана, шмыгнул носом. — Я совсем тебя не понимаю.       — Руди, нельзя так к людям лезть! — мужчина яростно затряс руками. — Что тебе — невинное дурачество, другим — откровенный призыв к действию!       — К какому?! — вскрикнул тот, обхватив себя руками. — Кому, о ком ты говоришь вообще?!       — О других людях.       — Да причём тут они?! — он чувствовал, будто распадается на части. Ломается, как стекло под каблуком. — Я же к тебе! Тебя только так… так! С тобой только.       Алексей нахмурился. Матюгнулся, уперевшись руками в бока. Сжал пальцами переносицу.       — Мы это обсуждали.       — Так ты говоришь одно! — рявкнул юноша. Слова дрожали, и каждая буква будто сгорала в горле. — Делаешь другое! Ты меня совсем запутал!       — Руди.       — Хватит, — он потёр глаза, пряча их от мужчины. — Хватит. Я… я же те…       — Руди. Нет.       — Да пошёл ты, — совсем обессилев, прошептал юноша, его скрутило. Живот прижался к спине, каждое сочленине наполнилось болью. — Пошёл ты, Алексей. Лгун и трус.       Он убежал в ванную, захлопнув дверь. Прижавшись спиной к поверхности, сполз на кафель и, уткнувшись в колени, тяжело, хрипло дышал. Плохо, мутило. Ринулся к ванной и его стошнило. Из него рвалось всё что из безумно прекрасного истлело в мазутную желчь.       Легче не стало. Он умыл горящее лицо холодной водой, пытаясь очистить дно ванной. Бросил это дело, весь мир ходил мутным вихрем. Сжал до боли собственные волосы, тяня с ненормальным остервенением.       Лучше бы его застрелили тогда. Как, как можно пережить эти чувства?! Его бросало из пламени в Ад. Выло долгой, выводящей из себя нотой. Хоть из окна, хоть вены вскрой! Это было невыносимо мучительно.       Но, кажется, он знал один рецепт. Научился у сраного «дядюшки».       Не обращая внимания на обстановку, Руди метнулся на кухню. Ноги дрожали, пальцы тряслись так часто, что заболели суставы. Он кинулся к первому попавшемуся ящику: нет, не здесь! Второй. Третий. Всё, что ли, выпил, алкоголик проклятущий?!       Чудо, заветная бутылка с красным горлышком оказалась под раковиной. Полная, не распечатанная. Рейх попытался сорвать крышку, но та была плотно скреплена отрывным кольцом. Ругаясь сквозь зубы, он взял нож. Подцепил, чуть не воткнул острие себе в ладонь. Открутил нервными движениями и залпом проглотил так много, что едва не захлебнулся. Опалило в носу. Но, кашляя, согнулся, держа бутылку в сжатой руке. Опять затошнило. Мало! Вновь глотнул, кажется, весь пищевод себе обжёг. Мало! Ещё, ещё, пока не затопит эту ноющую боль.       Голова пошла кругом, он прижался спиной к раковине, едва не завалившись на пол. Кое-как устоял, прижимая к себе бутылку, как круг утопающий. Морщился, кашлял. Чувствовал, что совсем безобразно выглядит. И плевать.       Глоток. Начало отступать. Голова отяжелела, боль растаяла слабостью.       Ещё, уже меньше. Спокойнее. Кажется, он немного начал понимать это дело. Взгляд затянуло белёсым, в голове поднимался волнами бушующего океана шквал мыслей.       Погань. Погань! Это про него, не про Рейха. Вот он, настоящая плесень, мох токсичный!       Глоток. Тепло. Он стёк по створке ящичка, усевшись задом на пол. Обхватил руками и коленями бутылку, едва отметив, что осталось больше половины. Он так мало выпил? А казалось, что она должна быть пустой уже.       Ещё. Ещё, пока не выжжет из себя всю дрянь, облепившую органы.       Взгляд едва фокусировался на обстановке вокруг. Темно, только свет из гостиной едва разбавлял сумрак. Тошнотворная клеёнка, тошнотворные обои в полоску, плафон с тошнотворной жёлтой лампочкой.       Тошнотворная страна. И тошнотворный Алексей.       Руди прикрыл глаза, уронив голову на колени. Наконец-то, отпустило. Только пекло в желудке, жгло горло. Отяжелела голова. Штормовой вал мыслей утихал в одну, сверкающую блеском луны на разбитом борту корабля.       Хватит. Просто хватит.       Холодное стекло бутылки вдруг растаяло. Тепло опалило грудь, руки удобно легли на что-то крепкое. Откуда этот звук?       Тук-тук. Тук-тук.       Убаюкивало. Если вслушаться, будто слышал слова нежного голоса матери.       «Знаешь, что снится пчёлкам в улье?»       Безопасность. Как кокон из чистого шёлка. Чувство, что все невзгоды мира не смогут проникнуть в сплетение настоящего тепла и любви.       «Что снится птичкам в их мягком гнезде?»       Мама, почему ты ушла? Ушла, унесла с собой это чувство.       Бросила с самым страшным в мире: холодом страха и боли.       Мерзавка ты, мама. Давно надо было ей об этом сказать. Да, мамы не должны бросать своих детей.       Руди фыркнул, потеревшись щекой. Мягко, пахло мылом и чуть-чуть ландышем.       И так тепло обволокло до самых кончиков ног.       Едва ощутимое касание волос, кажется, окно открыто. Как бы не заболеть. Чтобы не пить мерзкую амфору Алексея, даже разбавленную.       — Волчонок, волчонок, — голос тихий, полный печали. Мягкий, добрый. — С ума меня сведёшь.       Рейх фыркнул, едва ворочая языком, ответил вечернему ветру:       — Замрз Лёшу, чтб сдх.       — Сдохну, сдохну, — смешливо ответило ему тепло. — Обожди своё, глупый. Хотя нет… глупец тут я. Я как лучше хочу, а всё по-плохому выходит. Волчонок, будь между нами хоть не такая пропасть лет… правда мог бы.       — Мгм?       — Да, — смешок. — Но такова жизнь. Ненавидь меня, пожалуйста. Всем своим волчьим сердцем.       Какой добрый голос ветра. Наверное, он дул с самого Баден-Бадена. Места, где отступала хворь. И на каменистый берег набегали чистейшие волны озера Тургояк.       Алексею у ветра стоило поучиться. Природа никогда не врёт, в ней нет человеческой лжи.       Алексей. Какое имя всё-таки. Греческое будто, благородное. Так легко оборачивается в нежное «Лёша».       Хотя стоило так назвать какую-нибудь болезнь. Специальную, только для юных исстрадавшихся немцев с дурацким, насмешливым именем Руди.

***

      Рейх проснулся резко. Открыв глаза, тут же пожалел об этом: проклятущая головная боль. Солнечный свет бил по глазам белым пламенем. Руди заворочался, запоздало осознавая, что места подозрительно много. Приоткрыв глаза, удивлённо уставился на зеркало в полный рост. Осторожно сел, огладил большое пуховое одеяло. Завернулся в него, как в кокон.       Совершенно ничего не помнил.       Повернул голову: подушка округло торчала своими краями, простынь без единой складки.       Алексея не было рядом сейчас и явно не было ночью.       Руди поморщился. Головная боль не могла заглушить сжавшееся от боли сердце. Юноша уткнулся носом в ткань одеяла. Глубоко вздохнул.       Как же чертовски вкусно пахло.       Когда стало немного терпимее смотреть на белый свет, Рейх осторожно вышел из спальни. Тикали часы в гостиной, дверь его комнаты была открыта настежь. Его кровать была в том же виде. Диван в большой комнате — тоже. Тёмные брови задумчиво сошлись к переносице: где он спал?       И куда делся?       Руди зашёл на кухню. Стакан воды, упаковка каких-то чёрных таблеток. И прикрытая тарелка. Рейх кашлянул, спешно выпил стакан воды. Вдруг понял, как его мучила жажда, и залпом выпил ещё три. Хлебая четвёртый, скосил взгляд. Тетрадный лист. Кажется, он его давно не видел. Очень. Ополоснув лицо в раковине и хорошо протерев глаза, Руди взял листок в руки.       «На столе таблетки, выпей пять штук разом с водой. Очухаешься более-менее, собирай вещи. Завтра вечером приедет Иван.       Так больше продолжаться не может».       Лист упал на пол. Рейх медленно осел на табурет.       За окном детишки весело верещали, играя в понятные одним им игры. Звенел резиновый мяч об асфальт, гудели голоса соседей и прохожих. Громко чихнул старый автомобиль.       Июль ещё не закончился. Рейх собирался в Москву.