Волчонок

      Нет, не может всё закончиться. Не так!       Рейх вскочил с табурета, схватив листок. Вчитывался, раз за разом надеясь, что ошибся с больной головы. Но «Так больше продолжаться не может» остриём врезалось в самую мякоть сердца.       Вот так, решил просто избавиться от проблемы в своей жизни.       Руди скрючился, обхватив себя руками за бока. Больно, так сильно больно — хуже, чем когда началось отторжение. Он тяжело задышал, воя сквозь сомкнутые зубы.       Один. Брошенный.       Рейх соскочил с места, метнувшись в свою комнату. Он горел, дрожал всем телом, хватая вещи с пола. Сейчас, сейчас! Добежит до завода и всё выскажет! Пускай все знают, какой Лёша подлец!       Рухнул на пол, сжимая волосы на голове до боли. Глубоко вдохнул, подавился. Закашлял, делая ещё более глубокий вдох. Обессиленно откинул голову, уперевшись макушкой в мягкую ткань. Дышал прерывисто и с хрипом. Успокоиться, надо успокоиться. Время есть, ещё можно всё переиграть.       Убедить Алексея, что все вчерашние безумства ничего не значат! Что угодно, будет мышью по углам ходить!       Только бы не выгонял. Хоть бы ещё денёк, нет, неделю! Месяц! Побыть вместе.       Ничего не кончено, справится. Только надо прийти в себя, не бросаться стремглав в пекло. Показать, что с ним можно спокойно поговорить. И всё решить.       Никаких фокусов. Никаких чудачеств.       Только не в Москву. Там он никому не нужен. Потухнет, как задутая свеча.       Рейх спокойно выдохнул, прикрыв глаза. Поморщился, прижимая ладонь к груди. Как же болело, сжало, оплело колючим.       Посидев немного в тишине, спокойно поднялся. Открыл ящичек. Достал кольцо, сжав в ладони, как тонущий спасательный круг.       Вот. Он покажет кольцо. Напомнит, как всё может быть спокойно и мирно между ними.       Надо выйти на улицу. Подышать свежим воздухом. Остудить голову и мысли.       Дойти до завода. Без сцен, просто… дойти. Подождать у проходной, чтобы у мужчины не было и шанса сбежать.       Открыв дверь квартирки, юноша сжал в кармане кольцо. Серебро пучками от ладони охлаждало душу. Всё будет хорошо. Всё решится. Замок в соседней двери щёлкнул, скрипнуло.       Рейх настороженно замер. Дмитрий улыбнулся, шире отворив дверь квартиры тёти Мани.       — Ну, прошу к моему стойлу, — фыркнул, махнув рукой внутрь. — Заходи, заходи, тебе это нужно.       С какой стати ему вдруг нужно? Что этот седовласый гад может предложить? Руди нужно найти Алексея, срочно. Он чувствовал, будто с каждой секундой рушится тот хлипкий мостик, который был между ними.       — Заходи, — мужчина держал вытянутую улыбку, но глаза недобро сощурились. — Незачем бегать за Алексеем по всей Рязани. Оставь, понял? Лучше зайди и послушай, что скажет тебе мудрый человек.       — Старость и мудрость — не одно и то же, — рыкнул Рейх.       Дмитрий не обиделся, беззаботно пожал плечами. Ушёл вглубь квартиры, оставив дверь приоткрытой.       Руди сделал шаг на ступеньку вниз. Замер. Опустив голову, осторожно достал руку из кармана.       Зайдя в квартиру тёти Мани, притворил дверь, оставляя себе возможность спокойно уйти, если что-то пойдёт не так.       — Проходи, — Дима указал на две чашки на столе. — Чай недавно заварил. Извини, мама ушла по своим делам, так что нечем тебя прикормить.       — Я не звёрек какой-то, — буркнул юноша, оглядываясь.       Диванчик, на котором он обычно сидел, был разложен и наспех прикрыт одеялом. Рейх осторожно сел на край, опасливо принюхиваясь. Пытался уловить знакомый запах табака и ландышей.       — Ты что, думаешь, Лёшенька настолько отчаялся? — мужчина фыркнул, сел за стол. — Мама бы его утром подушкой удушила, реши он тут заночевать.       — Где же он был всю ночь?       Дмитрий развёл руками, лениво бросив:       — Мало ли у него мест. Может, к Катьке ушёл.       От женского имени в груди Руди противно сжалось. Да ну нет, сказал ведь: всё кончено. Он же не настолько отчаялся от выкрутасов «племянника». Ведь так?       — Ах, эта молодость! — тот придвинул к себе чашку, смотря в тёмную гладь и плавающие чаинки на дне. — Чувства закипают в груди пламенем, да?       — О чём вы хотели поговорить? — Рейх повёл плечами, нервно постукивая ногой. — У меня дела ещё есть.       — Милый мой, — Дмитрий уложил щеку на раскрытую ладонь, — какие у тебя могут быть дела? Крапиву палкой бить?       — Ближе к делу.       — Деловой какой! — он низко посмеялся. — Что взять… с воплощения.       Сердце замерло, в ушах поднялся гул. Откуда он узнал? Алексей рассказал? Да, но зачем? Чтобы вместе посмеяться над глупым юнцом? Обсудить всё, разобрать по косточкам дурное поведение подростка?       В глазах так и предстала картина, как они смеются, прижимаясь друг к другу. Близко и тепло.       Любовь не может просто так угаснуть. Даже спустя столько лет.       Подожди, подожди, не гони бешеных коней! Может, Дмитрий и правда его сыном Алексея считал? Да, Ростика-то тот не застал, откуда ему знать про существование настоящего сына?       Руди облегчённо выдохнул, чуть расслабившись.       — Видишь ли, какое дело, — мужчина говорил, но взгляд устремлён сквозь собеседника. — Даже те, кого посылают «мясом» на фронт, имеют чёткое представление, с кем воюют. В деталях, с точным описанием. А если, как мне, повезёт выжить и дойти до самой Польши, можно увидеть местные газеты. В которых публикуют даже статьи с фотографиями. Хоть ты на них ещё совсем мелкий, тебя легко узнать.       Рейх замер, не мигая смотря на собеседника.       — И вот какая смешная ситуация, — тон мужчины жестел. — У меня за плечами такой огромный могильник из сослуживцев, столько сожжённых дотла деревень и повешенных вдоль дороги мирных жителей. А я сижу тут, в Рязани. И смотрю в глаза настоящему воплощению зла, которое вдруг решило, что имеет право не просто на спокойную жизнь, а на любовь. И не абы с кем, а с воплощением страны, которую пытался обратить в могильник и возвести на костях советского народа монумент с расправленными крыльями орла. И какая занятная ситуация вырисовывается: Алексей, оказывается, совсем на тебя не злится. Более того! Заботится и пытается воспитывать. Смешно, да?       Ни капельки. Совершенно. Жутко так, что онемели кончики пальцев. И в животе застрял ледяной валун.       — Так вот, милый мой, — Дмитрий отставил чашку, медленно поднявшись с места, — кто тебе дал право так беззаботно пользоваться чужой добротой?       — Вы что-то путаете…       — Ах, думаешь, уже в маразм впал? — он ухмыльнулся, сделав шаг к нему. — Нет, с рассудком у меня полный порядок, память отменная. Такая хорошая, что ночью просыпаюсь в ледяном поту.       Руди прерывисто дышал. Жуть пробрала от взгляда в блеклые зрачки. Угроза была ощутимой, такой сильной, что он впервые за всю свою жизнь замер, не в силах пошевелиться.       Он уже забыл. Будто это было столетия назад. Пригрелся, прижился. Все эти военные парады, толпы людей, костры на площадях и агитационные речи из динамиков посерели, чувствовались дымкой сна. Происходило не с ним, с героем книжки, выдуманной и написанной свободной рукой. А его жизнь была здесь и сейчас. Его разум занимали чувства насущного времени, солнечные дни, та ночная прогулка с Сашей, стук сердца под ухом. Запах пирожковой, звон трамвая, блеск солнца на глади речки.       Но никак не молчаливое согласие и сосуществование с новым политическим режимом. Где он был не просто зрителем. Участником, подтверждением — страна выбрала верный курс.       — Алексей — офицер. Солдат ребёнка не обидит, — лицо мужчины исказила кривая улыбка. — А я вот уголовник, член стройбата. Знаешь, кто это? Люди, которых брали на убой. Один призрачный шанс отвоевать свои грехи перед отечеством — служить живым щитом для тех, кто должен принести победу и вернуться домой. А знаешь, что это значит? Мне терять уже нечего.       Рейх вскочил со своего места, пытаясь вырваться из квартиры. Мужчина схватил его за шкирку и со всей силы приложил об стол. В голове прошлась адская боль — так, что ноги отнялись. Руди упал на спину, морщась и шипя. Дмитрий навалился на него всем весом, не мигая смотря глаза в глаза.       Его лицо херувима стекло в дьявольскую жуть. Он прижал покалеченную руку к здоровой, сжав и надавив тому на шею. Руди закашлял, смаргивая слёзы и пытаясь дышать. Но тот жал с холодным расчётом, сдерживая любую попытку отбиться.       Это не должно было кончиться так.       — Тварь немецкая, — шипел тот, наклоняясь к синеющему лицу. — У Лёшеньки сердце слишком мягкое, мысли чистые. Будь он хоть капельку таким плохим, каким себя считает, — только Иван за порог, свернул бы тебе шею. Нет же, пригрел змею. Ничего, ничего, я всегда знаю, как лучше!       Руди отчаянно беззвучно звал на помощь. Алексей, где же ты? Всегда приходил на помощь, всегда спасал, когда тот сам рвался на тот свет. А теперь, когда так люто хотелось жить? Бросил, сидел и даже не подозревал, как «волчонок» сейчас раз и навсегда исчезнет из его жизни.       Ор поднялся на всю квартиру. Дмитрий резко выпрямился, дёргаясь и пытаясь что-то схватить за своей спиной. Рейх лихорадочно хватал ртом воздух, смаргивая тёмные круги со взгляда. Грудь болела, как и шея.       Кашляя, он кое-как сел, пытаясь понять, откуда пришло спасение. Крик человека смешивался с нечеловеческим жутким воем.       Когда Дмитрий, дёргаясь, развернулся, юноша с ужасом увидел.       Шпротинка. Милая пушистая дурёха яростно драла задними лапами спину нападавшего.       Мужчина схватил её за шкирку и со всей силы шарахнул о стену. Кошка тяжело мяукнула и упала на пол, тряхнув мохнатой головой.       Дмитрий — весь багровый, с руками, покрытыми кровавыми капельками, — попытался ринуться к ней.       Нет, нельзя! Он же её убьёт! Маленькое, беззащитное существо!       Руди ринулся на него, напрыгнув со спины. Хватался за что мог, повалив мужчину на пол. Тот, падая, зацепился за скатерть, со звоном чашки разбились о пол, горячий чай брызнул во все стороны.       — Не трожь Шпротинку! — взревел Руди, пинаясь и бья руками куда ни попадя. — Ты сволочь!       — Жалость взыграла, тварь?! — Дмитрий пнул его локтём в солнечное сплетение. — Знаешь, сколько мы таких Шпротин жрали с голодухи?!       Не знал и знать не хотел. Защитить чего бы это ни стоило. Даже если придётся убить эту сволочь.       Рейх вцепился зубами в поднятую руку. Дмитрий заорал благим матом, резко перевернувшись, вмазал покалеченной рукой по бледной щеке. Руди отшатнулся, но не сдавался, с новой силой включаясь в бой.       Он действительно мог убить. Так удобно лёг осколок чашки в руку. Одно движение — и всё кончено.       — Вы что тут устроили?!       Явился.       Алексей выдернул Руди, как щенка, за шкирку. Сжал одной рукой его ладонь, стиснувшую осколок.       — Руди! Руди, мать твою!       Тот не слышал, превратившись в чистый импульс ярости. Брыкался со всей мочи в чужих руках, мир застилала алая пелена.       — Пусти! — взревел он, дёргаясь.       — Руди, успокойся! — Лёша прижимал его к своей груди. — Дима, какого хуя?!       — Большого и важного, — рыкнул тот, кое-как усаживаясь и стирая с разбитых губ кровь. — Я должен был закончить то, на что у вас, грёбаных воплощений, яиц не хватило!       — Опять возомнил себя вершителем судеб?! — Алексей вырвал наконец-то осколок из рук Руди, швырнув подальше. Прижал ладонь к бьющейся от ярости груди, оставив неровный кровавый след. — Тебя ничему жизнь не учит, дурака кусок?!       — С какой стати он должен жить?!       — С такой! — рявкнул мужчина и обратил взгляд в сторону. — Ёбаный в рот… Кошку-то за что?! Ты совсем умом тронулся?!       — Тварь она, а не кошка, — сплюнул тот и повернулся в сторону пушистого тельца. — Да живая она, оглушил только.       — Да она беременная, тварь ты такая! — мужчина отпустил юношу, опустившись на колено к трясущемуся тельцу. — Ёб… Руди, живо хватай её!       Юноша попытался броситься на Дмитрия, но фраза остудила его. Обернулся: кошка лежала на боку, тяжело дыша. Как ушатом ледяной воды окатило. Стало так страшно и тревожно до дрожи. Нет, она же такая маленькая и беззащитная!       — Хватай, хватай! У тебя ноги быстрые, — он агрессивно махал рукой. — Давай, пулей к Фёдоровичу! Что бы ни говорил, стой на своём!       Руди мотнул головой. Собрался. Нельзя терять время! Спасёт несмотря ни на что!       Схватив маленькое тело, бережно прижал к себе и что есть духу помчался из квартиры, едва не летя кубарем со ступенек.       Поймав взглядом, как Алексей, закатывая рукава, направился к Дмитрию.       Вот. Пускай всё дерьмо из этого недочеловека выбьет!       Фёдорович не упирался. Увидев огромные от испуга глаза юноши и дрожащие губы, холодно кивнул на кушетку. Как только Руди уложил трясущееся тельце, потребовал уйти. Сказав: «Нечего. Только мешать будешь. Не человек, но я сделаю что смогу». Рейх пробовал упираться; сжимая кулаки, требовал своего участия. Но, встретившись со взглядом мудрых старческих глаз, дрожа принял и покинул квартиру, плотно закрыв дверь.

***

      Руди сидел, прижимаясь спиной к двери, и почти не дышал. Ему было так страшно и больно внутри. Он вспомнил последние минуты жизни отца. Как его колотило, как страшно закатывались глаза и беззвучно открывались потрескавшиеся губы. А он стоял и молился.       Чтобы побыстрее всё закончилось. Сжимал сухую руку, шепча одну единственную молитву, которую знал.       И сейчас шептал её, прижав сложенные в замок руки ко лбу.       — Руди?       Он не поднял головы, не убрал руки. Продолжал, сосредоточив всё своё существование на этом глупом, никому не нужном действии.       — Руди.       Совсем тихо, нужно. Тёплые ладони мягко сжали кисти, убирая руки от лица. Юноша шмыгнул носом, смаргивая крупные слёзы. Улыбнулся дрожащими губами.       — Так глупо, да? — Рейх сглотнул, громко вдыхая. — Это же просто кошка. А я плачу… Не плакал, когда умирали люди. Что свои, что чужие. Мне было всё равно. А тут маленькая глупая кошка. Шпротинка…       Он разразился рыданиями. Слёзы бесконтрольным потоком лились из глаз, под носом расползалась влага, оседая на губах.       — Не глупо, — произнёс Алексей, прижимая его к своей груди. — Если человек плачет, значит, у него всё ещё есть сердце.       Руди вжался в него отчаянно, срываясь совсем на безобразную истерику. Навалилось всё одним тяжёлым комом.       Брат Сашки, который не вернётся. Муж Алевтины. И многие-многие люди, которые тоже просто любили пить чай, гладить кошек на своих коленях, мечтать о будущем. Коротать вечера за разговорами, радоваться солнечным дням, читать газету и просто жить.       — Я так виноват, — воя, почти кричал Рейх. — Я винова-а-а-ат!       — Тише, тише, — Алексей крепче сжал объятия. — Ну-ну, волчонок, что же ты…       Он не слышал, что бормотал ему в макушку мужчина. Жался, пытаясь уцепиться хоть за что-то осязаемое. Живое, спокойное и ставшее таким родным. Всё его существо обратилось невыносимой острой иглой боли осознания.       Ничего исправить нельзя. И это — его вина.       — Волчонок, — он гладил дрожащие плечи, — что ты мог сделать?       — Умереть, — хныча, произнёс он, пытаясь стереть мокрые дорожки и громко шмыгая носом.       — Опять ты… Дурак, какой же дурак. Ну, давай-ка, — он попытался аккуратно отстранить от себя рыдающего. Руди вцепился в него крепче. — Ладно, ладно, дай я тебе хоть нос вытру.       — Не бросай меня, — захныкал Рейх, сжимая в кулак ткань пыльника. — Я исправлюсь! П-пожалуйста, я больше не буду! Я буду хорошим!       — Руди, — он тяжело вздохнул, мягко погладив макушку, — я не бросаю тебя. Спасаю. Пойми. Ладно-ладно, поплачь хорошенько. Отпусти всё. Будет легче… обещаю.       Рейх прижался щекой к его груди, плач утихал. Под носом заболело, как и в висках. Он еле-еле дышал, сквозь всхлипы. Зажмурившись, прижимался что есть силы. Только бы не потерять.       Алексей покорно сидел в неудобной позе, почти баюкая в объятиях. Гладил, молча составляя компанию в такой невыносимо тяжёлый переломный момент жизни.       Руди позволил обтереть своё лицо застиранным платком. Вздохнул, наконец видя мир не через мокрое марево. Удивлённо выпрямился: нос у Алексея был распухшим, там виднелась неглубокая царапина.       — Это… Дима? — изумлённо прошептал он.       — Ага, — Алексей печально фыркнул. — Совсем в разнос пошёл, кретин.       Хотелось разозлиться, но слёзы вынесли из души всё, оставив уставшую пустоту. Он смог лишь зло скривить губы.       — Ты зачем к нему пошёл? — спокойно спросил мужчина, большим пальцем огладив почти сухую кожу на подбородке юноши. Руди скосил взгляд: на ладони виднелся затянувшийся порез.       — Не знаю. Просто… ну, позвал меня на разговор. Я же не знал, что он захочет меня убить.       — Никто не знал, — Лёша печально вздохнул. — Он… не тот, кем был.       Руди сжал губы в ниточку. Нет, люди так не меняются. Значит, было что-то в душе этого вшивого романтика и раньше.       — Руди, война ломает людей, — мужчина мягко взял платок, скомкав и убрав в карман. — Особенно тех, у кого душа слабая. Я… пытался его спасти. Но он всегда делал то, что хотел.       Юноша непонимающе поднял взгляд. Замер, смотря глаза в глаза. Столько боли, глубокой и ноющей. А он находил силы утешать всех и каждого.       Что же он… Алексей не был трусом и слабаком. Он просто был слишком добр ко всему миру.       Что его и сломало, оставив в глубоком одиночестве.       — Почему, — юноша сглотнул, чувствуя, что не может больше молчать, — ты меня пожалел? Ты же знал, кто я. Никто не обманывал, не юлил. И сам вначале говорил, что паразит, попивший крови своего народа. Почему же ты здесь и утешаешь меня, а не помог добить?       Алексей медленно моргнул. Задумчиво отвёл взгляд, явно подбирая слова. Помолчав некоторое время, всё же нашёл ответ:       — Никто не должен нести ответственность за весь мир. И за ту жизнь, которую дали. Ты был ребёнком, брошенным и напуганным. Я… прекрасно понимал Ивана, хоть и очень злился. Он дурак наивный, но именно поэтому он дал тебе шанс. И не прогадал, я теперь это вижу. У каждого должен быть шанс исправить свои ошибки. Твоя ошибка в том, что ты родился не в то время и не в том месте. Откуда тебе знать такие вещи, что не каждый взрослый понимает? По всему миру происходит зло, за которое несёт ответственность каждое воплощение. Думаешь… у меня нет такого? Есть. И будет ещё долгие, долгие годы. Никто не может жить абсолютно правильно. Тогда мир должен быть одной зелёной пустыней. Мы воплощаем в себе не только всё плохое от общества, но и что-то действительно хорошее. Дарующее надежду, что мир когда-нибудь станет лучше. Я знаю, ты станешь только лучше, как человек. И принесёшь в мир что-то действительно хорошее, — он погладил щеку Руди и, наклонившись доверительно, смотря глаза в глаза, произнёс: — Ведь теперь ты осознал. Так?       Юноша сжал губы. Закрыл глаза. Может, не полностью, но кое-что он и правда понял. И готов это понимание сохранить в своём сердце и взрастить нечто. Без пафоса и громких речей. Сейчас ему было больно, стыдно. Тошно от собственного существования.       Но чувствовал: станет лучше. Приложит все усилия.       Дверь отворилась. Рейх вскочил со своего места, чуть не снеся Лёшу. Тот хмыкнул. Ворча, кое-как взял прислонённую к стене трость и разогнулся на обе ноги.       — Наговорились? — Фёдорович хмуро поправил очки согнутой рукой в перчатке.       — Как Шпротинка? — нетерпеливо спросил Руди, сжимая ткань рубашки. Сердце вновь болезненно завыло.       — Жить будет, — старик кивнул своим словам. — И два мелких безымяныша тоже.       Юноша облегчённо вздохнул, засияв от счастья. Алексей со спокойствием выдохнул.       — Фёдор Фёдорович! — мужчина усмехнулся. — Святой человек и ребёнка спасёт, и кошку!       — Я тебе сейчас синяков на морде-то добавлю! — проворчал тот. — Нашли тут скотника, тьфу на вас. Хоть знаете, как это тяжело было?!       — Фёдор Фёдорович! — Рейх, поддавшись волне чувств, ринулся обнимать старика.       — Ну что за телячьи нежности! — заворчал тот, покорно позволив себя обнять. — Нашли из-за чего тут драму устраивать!       Алексей радостно засмеялся, уперевшись руками в бока. Руди сжимал тщедушное старческое тело, счастливо улыбаясь.       Шпротинка тихо мурлыкала, наминая лапками простынь. Два котёнка лежали под её боком, пища и дёргая крошечными ушками. Рыжий и такой же серый, весь в маму. Руди не мог сдерживать умилительную улыбку, глядя на чудо рождения.       — Полосатого, как от мамкиной сиськи отлипнет, — ворчал старик, — себе заберу. Этот боевой мне пригодится. По вечерам уже мыши скребутся меж стен.       Никто не стал с ним спорить. Рейх прижался щекой к боку Алексея, желая, чтобы этот момент никогда не кончался. Ведь так тепло и нежно сжимала плечо грубая, но такая тёплая ладонь.       Но всему приходит конец. Фёдорович выгнал их за дверь, переложив новоиспечённую мамашу в коробку и всучив парочке. Велел больше его по пустякам не беспокоить и запер дверь. Рейх и Алексей молча покинули его дом. Юноша нёс коробку, шепча слова благодарности кошке. Та, будто всё понимая, щурила свои зелёные глазища, продолжая мурлыкать.       — Боевая зверюга, — Алексей нежно почесал ей под подбородком. — Разодрала спину Диме будь здоров.       — Если бы он сильнее швырнул её…       — Не думай об этом. И пойми, человек и правда был в местах, где… нет любви к животным. Это умирает. С концами.       — Думаешь, он… правда кошек ел?       — Руди, правда, не думай об этом.       Юноша поправил коробку, берясь поудобнее. Задумчиво посмотрел вперёд.       Они шли в тишине. Когда показался знакомый двор, Руди почувствовал, как страх накатил волной. Встал, прижимая коробку ближе к себе.       — А вдруг, — он поднял большие испуганные глаза, — он её добить решит? И котят задушит.       — Нет, — мужчина тяжело вздохнул, потрепав тонкое плечо. — Не переживай, его дома нет уже.       — А… как же?.. А тётя Маня? А куда он делся?       — Руди. Не думай. Я всё решил.       Юноша сжал губы, но страх сердце не отпустил.       Поднявшись на площадку, Рейх заметил, что дверь квартиры тёти Мани по-прежнему распахнута. Стало ещё тревожнее. Он поспешил, перепрыгивая через ступеньку.       В квартире было чисто. Кровать убрана в диван, стол прибран, осколки подметены. Только смятый ковёр намекал о произошедших событиях. Тётя Маня сидела за столом, спрятав лицо в ладонях. Свет во всей квартире не горел, только вечернее солнце разгоняло сумрак.       Алексей осторожно толкнул Руди внутрь и тихо-тихо ему на ухо прошептал:       — Твой шанс. Ей сейчас очень тяжело.       Рейх глубоко вздохнул, делая шаг внутрь.       — Тётя Маня! — робко позвал он.       Она резко подняла голову. Её лицо было опухшим от слёз, но, увидев юношу, она засияла.       — Ромочка! Ох боже, Рома!       Юноша поспешил ей навстречу, бегло произнося:       — Родила Шпротинка! Смотрите, как и хотели — только двое!       Женщина засмеялась, что-то говоря, но слова больше напоминали кудахтанье. Она так волновалась, переживала, не зная, что первее хватать: юношу или коробку с любимицей.       Алексей, тихо улыбнувшись, осторожно притворил дверь квартирки.       Успокоившись, тётя Маня, едва сдерживая слёзы, рассказала, что произошло. Она видела, как Руди мчался из квартиры с кошкой, когда возвращалась из церкви. Естественно, она побежала в свою квартиру, чуя беду. Она увидела, как Алексей хладнокровно и спокойно бьёт родного сына по лицу. Молча.       Это был долг матери: она ринулась на мужчину. И разбила ему нос, пытаясь оттащить от сына. Когда ей удалось, горе-сын сам себя выдал: он орал, что тот совсем головой поехал защищать какого-то немецкого ублюдка. И тупую полосатую скотину.       В голове женщины пазл сложился.       Ни теряя ни минуты, она вызвала милицию.       Разрыдавшись, женщина поведала о своём решении: её сын был окончательно потерян для этой жизни. Некоторое время он побудет в отделении милиции. А после… она его на порог не пустит. У них в Подмосковье, далеко от Рязани, был дачный дом. Завтра она соберёт его вещи, вручит ключи от него сыну. Более ему в этой квартире места нет. Как и в сердце матери.       — Рома! — всхлипывая, она смахивала слёзы с щёк. — Он же ещё тогда, во время Гражданской, умом тронулся. Пытался своими руками убить Алексея. А тот вступился за свою семью… Я тогда на него обозлилась, ведь именно он отправил Димушку в лагерь. А я же не знала! В Петербурге была, с мужем в больнице… Думала, они просто не поделили что-то. Не простила! Ведь сам, зараза красная, и так поступил… Но теперь я понимаю, понимаю. Он пытался навредить и Ивану с женой. Алексей пожертвовал собой, чтобы их спасти. А я, дура старая, своим материнским сердцем на него обозлилась! Слепая, глупая. Как же я не поняла тогда…       — Тётя Маня, — Руди сжал её ладонь, — может… не всё потеряно? Не гоните вы его… Он же совсем один будет.       — Поделом ему, — она улыбнулась дрожащими губами. — Нет бога в его сердце, значит, и нет души. На невинного кинуться! Удушить тебя пытался, совсем умом тронулся.       Видимо, она не поняла. Не знала. Рейх почувствовал невыносимую горечь. Ведь не будь его в этой квартире, может, обошлось. И сын жил бы рядом с мамой, стал здоровее и добрее.       — Будь у меня такая мама, как вы, — он погладил её ладонь, — я бы постарался исправиться. Дайте ему шанс… А дядя Лёша, если что, быстро ему мозги вправит.       — Да куда там ему! — женщина всплеснула руками. — Господи, Ромка! Столько лет вместе служили — и не вправил. Я понимаю теперь, он всегда был бедовым.       И она вновь разразилась рыданиями. Руди не знал, что ещё сказать. Не было у него тех самых волшебных слов, чтобы всё исправить. Только молчаливое сочувствие.

***

      Руди сидел у тёти Мани до тех пор, пока она на выпила полный стакан воды с каплями валерьянки в ней. Проводил её до спальни, немного поговорил с ней, пока она умилённо рассматривала любимицу и прибавление. Сказал, что полосатого очень хочет Фёдорович забрать. Она облегчённо вздохнула, слабо улыбнувшись. Закрыв дверь её спальни, юноша тихо вышел.       Алексей сидел на кухне. Смолил сигарету, задумчиво смотря в окно. Водку не достал. Хорошо или плохо это, Руди для себя не понял.       — Ты как? — спросил юноша, усевшись за стол.       Опустил руку в карман. Нащупал кольцо. Осторожно достав его, крутил в пальцах, рассматривая печатку. Не ждал ответа, привыкнув: его это не касается. И касаться не должно.       — Хреново, — выдохнул с дымом Алексей.       Руди молчал, не смея расспрашивать. Перевернул кольцо, всматриваясь во внутреннюю гравировку. Раньше он не замечал, что там что-то написано, да и подзатёрлись буквы. Но теперь, всмотревшись, смог разобрать: «Офицеру и сыну. Неси свою службу с достоинством».       Понятно. Теперь предельно ясно, почему Алексей так дорожил этим кольцом.       Жаль, Рейху от отца совершенно ничего не осталось. Только место в сердце.       — Это первый и последний подарок от отца, — мужчина развернулся и обратил внимание на юношу.       — Он у вас был… сложный, да?       — Суровый и деспотичный, — он грустно хмыкнул. — Не любил, когда ему кто-то перечил. Иван подростком ему все нервы вымотал. Да и я… мог довести. Но, знаешь, родителей не выбирают.       — Знаю, — юноша поднял взгляд на него, чувствуя, как горечь поднимается в груди. — Ты… всё равно спас его.       — Да, — Алексей сделал последнюю затяжку, потушив сигарету о край блюдца.       — Лёша, — Руди сжал в пальцах кольцо, — ты самый добрый человек во всём мире.       — Глупости, — тот фыркнул. — Я просто живу по чести и совести.       За окном сгущались сумерки. Рейх чувствовал, как песчинки отмеренного времени побыть вместе таяли с каждой минутой. Он не мог смириться. Готов был бороться до победного, чтобы быть с тем, кто всегда приходил на помощь. За объятия и самые искренние слова настоящей доброты.       — Пожалуйста, — слёзы снова подступили к глазам, — не выгоняй меня. Я в Москве погибну.       Алексей тяжело вздохнул. Потёр устало глаза. Отвернулся, прижав ладонь к губам. Вёл незримую беседу сам с собой. Руди ждал. В голове молясь, чтобы тот одумался.       — Руди, — он закрыл глаза, — так будет правильно. Тебе надо начинать взрослую жизнь.       — Почему я здесь не могу? Тут же школа есть…       — Дело не в месте. И ты сам это понимаешь.       — Я больше не буду к тебе приставать! — Руди вскочил с места, продолжая сжимать кольцо, как отчаявшийся крест. — Буду себя хорошо вести, клянусь!       — Дело не в поведении.       — Ты меня вообще не заметишь! Лёша! — он сделал шаг к нему, но тут же одёрнул себя. Надо показать: стал спокойнее и разумнее. — Я каждый день так квартиру мыть буду, что с пола есть можно будет! Честно! И тот проклятый угол до блеска отмою! И шторы каждый день стирать буду!       Алексей засмеялся. Грустно. Он всё для себя решил, и слова ничего не исправят.       — Руди, ты умный парень, — мужчина отвернулся от него, не желая смотреть глаза в глаза. — Пойми уже: нет у нас с тобой общей судьбы. Тебе нужно взрослеть. И не ради меня, Ивана или тёти Мани. Ради себя.       — Да в чём правда-то?! — вновь вскипел он. — В чём разница?!       — Во многом. — он сжал и разжал пальцы на набалдашнике трости. — Скажи, кем ты хочешь стать?       — Кем? — юноша замялся. — Ну… я могу математику выучить! Стану таким умным, что к тебе на завод подмастерьем пойду! Стану инженером!       Вновь засмеялся. Тихо, обессиленно.       — Волчонок, волчонок, — он наконец повернулся к нему, — ты такой ребёнок сейчас.       Больно. Снова так больно, хоть сядь и плачь. Только огромным усилием воли юноша подавил всю поднимающуюся ярость в груди. Не сдастся, не дождётся. Сейчас, сейчас найдёт слова, как волшебный ключик. И дверь отворится.       — Руди, — Алексей не дал сказать ему и слова, — между нами ничего не было и быть не может. Я взрослый, ты взрослеешь. Ты не должен подстраиваться под меня, мой образ жизни, чтобы угодить. Понимаешь? Ты достоин большего.       — Я не хочу большего! — внутри как щёлкнуло, голос сорвался на крик. — Я тебя хочу! Жить с тобой. Ты обещал меня не бросать!       — Я не бросаю.       — А что ты делаешь?!       — Спасаю. Ты должен уйти, и это правильно.       Руди не выдержал. Он швырнул кольцо в него и выбежал из кухни. Слёзы вновь градом катились по щекам. Идиот, дурак. Придурок. Смел так смотреть на него! Будто всеведущее существо.       Нет, нет! Так не должно быть! Руди знал, как лучше, как правильнее! А он совершенно ничего не понимал, просто упёрся рогами, как баран!       Он упал лицом на кровать, сотрясаясь громким плачем. Надеясь, что услышит, одумается. Придёт, обнимет. И никуда не отпустит.       Надежда таяла с каждым щелчком минутной стрелки. Руди сидел на диванчике, бессильно плача и шмыгая мокрым носом. Смотрел на потёртую фотокарточку, где тот молодой и улыбчивый. Повинуясь поднявшемуся гневу, взял и порвал фотографию пополам. Бросил на пол, спрятал ладони подмышки.       Всхлипнув, схватил половинки и прижал к себе.       Хоть так, но будет рядом. У самого сердца.

***

      Утром, окончательно опустошённый внутри, Руди понял, что вся его новая жизнь легко уместилась в плетёную авоську. Четыре книги, стопка одежды. Пара нотных тетрадей.       Алексей не показался утром. Только кольцо блестело в лучах утреннего солнца на столе.       Руди погладил пальцами предмет. Спрятал в карман брюк.       Заглянул в спальню. Пусто. Обошёл кровать, взглянул на себя в зеркало. Жалко улыбнулся сам себе. Присмотревшись, обернулся.       На тумбочке не стояла фотография. Как давно он её убрал? Руди не замечал таких мелочей. Давно? Может, ещё после той ночи, когда они лежали в обнимку?       Юноша затряс головой. Нет. Всё кончено, нечего цепляться. Надо отпустить.       Вечером приехал Иван. Он пытался выяснить причины у Руди. Тот лишь молча пожимал плечами, прижимая авоську к груди.       — Рома, да что у вас тут происходит-то? — мужчина всплеснул руками.       — Ничего, — спокойно ответил он. — Я ему никто. Вот и всё.       Иван замер. Моргнул медленно. Обречённо выдохнул, уперевшись руками в бока, и сказал как отрезал:       — Дурак.       Руди тихо улыбнулся: да. Дурак тут один, и это он. Решил, что сможет занять место в жизни мужчины, пережившего так много. Будто тот станет терпеть такое ничтожество.       Терпеть глупую влюблённость того, кого просто жалел.       Руди попросил дать ему время попрощаться с тётей Маней. Женщина не смогла сдержать чувств, заключила его в объятия, плача тихо и смиренно. Он погладил напоследок Шпротинку. Та, тихо и жалобно мякнув, попыталась подняться. Рейх остановил её, мягко уложив ладонь между ушей. Вышел из квартиры, пообещав через Алексея передавать письма. И, может, когда-нибудь заехать в гости.       — Вы, пожалуйста, Алексея не обижайте, — наивно попросил он, взяв её руки в свои. — Он правда хороший.       — Да разве хорошие гонят родню из квартиры?!       Руди не нашёл, что ответить. Молча обнял её в последний раз и, кивнув Ивану, направился вниз. Выйдя из подъезда, бегло осмотрелся. Глупо. Будто тот мог просто прятаться, тайком провожая. Не выскочит из-за поворота, не откроет дверь машины, смеясь: «Шутка. Это просто шутка, волчонок. Что кислый такой? Улыбнись, это тебе урок впредь не прыгать на старших. Знаешь же, юмор такой».       Сидя в машине, он был готов закрыть глаза и проспать всю поездку, как его одёрнул надрывный вскрик:       — Ро-о-о-ма!       Сашка?       Рейх выскочил из машины и замер. Бежал, так отчаянно и быстро, что кепка слетела с головы. А он и внимания не обратил, мчась на всех порах к другу.       Сашка заключил Руди в объятия. Крепкие и отчаянные.       — Ро… пфх! — он сжимал плечи друга, дрожа от усталости. — Рома! Как же так? Куда?       — Домой, Саш, — юноша похлопал его по спине.       Парень ещё крепче его обнял, так, что, кажется, кости заскрипели. Заговорил глухо, куда-то в плечо:       — Как же так? Я думал, мы мой день рождения вместе отметим! На дискотеку в ДК сходим, ночью опять сбежим! Мы же столько всего ещё не сделали…       Шмыгнул носом. Нашёл, по кому слёзы лить. Руди тяжело вздохнул, так же крепко его обняв. Слова не нужны были.       Так и закончится их дружба длиною в два месяца. Хотя по ощущениям прошла вся жизнь.       — Ты уж следи за дядей, — Рейх отстранился, дав возможность парню суетливо стереть слёзы, — ладно?       — Ладно, — нехотя буркнул тот.       — И не злись, — он мягко улыбнулся. — Так надо. Тем более… я ещё приеду.       — Обещаешь?       — Обещаю, — юноша выставил ладонь. — Клянусь.       Они скрепили рукопожатие. Руди смотрел в светлые глаза Сашки и всем сердцем желал ему счастья. Нечего ему дружбу с такими водить. Он лучше.       Иван смотрел из-за лобового стекла машины и, кажется, вот-вот сам был готов расплакаться. Все плакали. А вот у Руди на слёзы уже не было никаких сил.       Хотя в душе выла вьюга, и сердце не билось — дёргалось бабочкой в ядовитой паутине.

***

      Они ехали в тишине. Вечернее небо набухло красками ночи. Пейзаж за окном погрузился во мрак, который разгонял свет фар. Рейх почти задремал, прижавшись лбом к стеклу. В кармане он сжимал и поглаживал кольцо. Не думал ни о чём, просто погрузившись в тёмное зыбучее дно чувства полного одиночества.       Машина остановилась у обочины. Вдалеке виднелась алая вывеска с белыми буквами «Москва».       — У меня ноги затекли, — Иван поставил машину на ручник. — Давай выйдем, подышим.       Руди не стал сопротивляться и упрямиться. Послушно открыл дверь машины с пассажирской стороны.       Они сидели на капоте машины, смотря в небо, которое украшала россыпь звёзд. Луна, как самая большая драгоценность на этом полотне, сверкала чистой белизной.       — Знаешь, — вдруг заговорил Иван, спрятав руки в карманы куртки, — когда-то давно я чуть не замёрз насмерть. И, лёжа в парке, в снегу, смотрел в небо. И оно было точно таким же.       Рейх повернул к нему голову, не понимая, к чему тот.       — Зимы в те годы были лютыми, — он усмехнулся. — Мне было около десяти. Сбежал из дворца, где меня держали. Не хотел там быть, хотел домой. Где всегда было очень-очень тепло. Глупый: думал, дойду. Сил не было терпеть надменного отца, который порол меня за то, что я говорил на родном языке. Хоть воплощения не понимают разницу языков, чувствуют, свой или чужой. Пытался выбить из меня мою суть. Ненавидел его жутко. Поэтому долго готовил свой побег. Выждал момент, когда слуги будут заняты и оставят дверь чёрного выхода незапертым. И сбежал. Всё продумал, кроме того, что морозы в Петербурге безжалостные. Знаешь, там воды много и мороз такой, до костей пробирает даже через шубу. А я на ноги ещё ничего толком не надел. Спёр шубу какую-то и в платок завязал горбушку хлеба и кусок сыра. Ну дурак, скажи? Бежал такой счастливый. Свободный. Только далеко не убежал. Свалился в каком-то парке в сугроб, так ноги заледенели. Ночь глубокая, ни души. Так и лежал, чувствуя, как покрываюсь тонким слоем снега и инея. Думал, всё. И знаешь, что случилось? — Рейх покачал головой. — Лёша в этот день гулял на увольнительной. Так совпали карты, уж не знаю. Но он шёл домой глубокой ночью. Сам молодой ещё, кажется, лет шестнадцать. Но уже такой сильный и высокий. Он мне когда небо заслонил, думал, смерть за мной пришла. У него лицо такое бледное и скуластое было. Смотрит на меня и пытается понять, живой ли. А я так жить захотел… Едва просипел что-то. Лёша тут же спохватился, начал снегом мне заледеневшие конечности оттирать. Снял своё пальто, укутал меня крепко-крепко. И побежал что есть мочи со мной на руках домой. Ох и шуму тогда было! Толком не помню, как в тепло попал, — отключился. И болел потом долго. Отец не стал меня трогать, мама изредка приходила, супом с ложечки кормила. Откуда в ней любовь ко мне? Чужой же. А вот Лёша день и ночь сидел у моей кровати, успокаивал, говорил со мной. Обнял, когда мне совсем страшно стало. И вот, спустя столько лет, знаешь, что я понял? У него руки по локоть были в бинтах. Он их отморозил… пока меня нёс. И не смел на меня ругаться или осуждать. Только попросил: «Пожалуйста, цени свою жизнь, братец». И, веришь, нет, с тех пор только на том и жил. Боролся. У меня жизнь во дворце была тем ещё испытанием. Уроки каждый день, несколько языков надо было учить и ещё много-много чего. Отец, у которого что по делу, что настроение плохое, порол по-страшному. У меня до сих пор на спине шрамы остались. Держался. Потому что когда становилось совсем тошно и одиноко, он приходил. Как ангел-хранитель.       Рейх слушал его, чувствуя параллели. Великий сердобольный ангел. Жалеющий всех и вся.       Но только не себя.       — И вот пришла революция, — Иван печально вздохнул, обхватив себя. — Я с женой и родителями бежал в Рязань. Они бы сразу поняли, кто я. И Зину бы… использовали. Не мог позволить. Выкупил квартиру у бежавшего купца и спрятался, как мышь трусливая. Он нас нашёл. Представляешь? Как сердцем чувствовал. Не щадил себя, шёл к нам. Притом воюя не за своих. Белый офицер в тылу врага. И всё равно встал грудью за нас. А я… у него невесту увёл. Жизнь отнял. Всё, что от него требовалось, — избавиться от нас и забрать Зину. Но он не стал так поступать, сколько я его ни умолял. Просил, требовал: «Убей меня! Покажи всем, что ты — истинное воплощение». Отказался. И вот в один вечер нагрянули красные. Среди них был тот мерзавец, Дмитрий. Он орал на Алексея, чтобы валил к чёртовой матери и исполнил свой долг. А он ему, знаешь, что? «Мой долг офицера и сына — беречь свою семью». Битва страшная была, бесчестная. Он еле отбился, скрутил этого мерзавца. Лёша дал мне свою саблю и велел: руби ногу. Никто не признает калеку воплощением. Велел не переживать: Зина, медсестра, залатает как надо. И я… послушался. Никогда себе этого не прощу, — мужчина потёр глаза ладонями. — И так, когда гражданская закончилась, всё выяснилось. Алексея оставили в Рязани, велев никогда и никому не говорить, кто он. Отдавать свою амфору по первому требованию. И он согласился, взяв официальные бумаги, что меня никто и никогда не тронет. И мать с отцом. Понимаешь? Он был с ними до самого конца. С теми, кто, следуя дурацкому предсказанию какого-то мошенника, прятал его и отрёкся, как от сына. Но он выполнил свой долг и с честью проводил в последний путь. Никогда не чувствуя любви от матери и тем более от отца. И всё равно… тогда он погас. Не было того офицера, того героя, который со всей доблестью и честью нёс свою службу ради страны. Истинное воплощение великого народа сейчас гниёт на каком-то заводе, потому что любит. Любит меня, Зину, Ростика. Последний белый офицер.       Иван сглотнул, запрокинув голову. Он будто уронил тяжёлый, мучительный камень с души, рассказав это Руди. Повинуясь секундному порыву, юноша осторожно приобнял мужчину. Коротко, быстро. Тот не стал тянуть руки, благодарно улыбнувшись. Глаза у него сияли от невыносимой тоски и боли.       — Я правда думал, что ты… его взбодришь. Подаришь силы бороться. Но нельзя спасти того, кто не хочет. Это я хорошо уяснил.       Рейх понимающе кивнул, выудив кольцо из кармана. Сжал в кулаке, разжал пальцы. Осторожно, как можно незаметнее спрятал обратно.       Он сделал свой выбор. И всё, что мог правильного сделать Руди в этот момент, — принять.       И больше не лезть. Рейх — не ангел-спаситель, а очередная бесовская сила в жизни уставшего одинокого мужчины.       Спасал он не Руди. А себя.       И юноша это принял со всем достоинством.