Смерть, забвение, любовь

      Начались рождественские празднования и по такому случаю казнь Винчесто отложили. Сатана, естественно, продолжал переговоры, по большей части настаивая на казни моей матери — это так по-демонски… Администрация школы не распространялась о ходе переговоров, однако множество учеников, рождённых демонов и ангелов, являлись родственниками либо послов, либо высокопоставленных лиц. Я сильно волновалась. Её не могут отнять у меня снова. А Винчесто… Пусть живёт, если это сохранит жизнь моей Ребекки. Всё равно они расстанутся под давлением мира, подчиняясь древнему закону, и я окажусь рядом с мамой для доброго, дочернего утешения — посмотри, мама, как я люблю тебя, и нам никто больше не нужен. И может… Может, Бонт всё же поможет мне и я скрою её, сперва освободив из Башни. — Ангелы — бараны, — Мими швырнула очередную футболку в чемоданчик. — Наши условия ясны и справедливы, почему бы не согласиться? — Есть причины и они озвучены, — ответила я, обнимая чашку с горячим шоколадом. — По закону их обоих нужно казнить, но Серафимы очень важны для Шепфа. А Адмирон даже не Сатана. Это правильное решение, — сделала глоток. — Я понимаю, почему ты хочешь, чтобы твою мать пощадили. Но убийство Винчесто? Почему ты поддерживаешь это? — демоница выпрямилась, скрестив руки на груди. — Я… — я не знала, что ответить, и потому сделала ещё несколько медленных, глубоких глотков. — Я ревную, — ны выдохе. Так странно признаваться в этом запутанном чувстве. — Ревную маму к нему. Глупо, да? — Это очень по-детски, — Мими хмыкнула, — твоя мама имеет право на личную жизнь. — Ты не понимаешь, — я готова бросить эту чашку ей в лицо. — Понимаю. Я сама ложилась между родителями, чтобы они обнимали и целовали только меня, а не друг друга, — она рассмеялась, — правда, я была тогда совсем малышкой. Но я повзрослела. Тем более ты… Ты ведь даже имя её забыла, пока Мисселина не сказала, откуда ревность? — В том-то и дело! Моё прошлое… У меня осталась только она. Я видела, как Винчесто обнимал её и теперь не могу забыть этот момент, — мне пришлось проморгаться, чтобы избавиться от образа голой спины. — Типа… как будто она любит его вместо меня. Или, не знаю, он отнял её… У меня есть только она, как же ты не поймёшь? — У тебя могла быть я, — шаг ко мне и прикосновение, — полетели со мной, проведёшь каникулы в окружении моей семьи.       Я на мгновение представила, как бы была принята её родителями. Демон и демоница за величественным столом, смешки, пышные возлияния и Мими, касающаяся моей руки. Но вдруг предстала иная картина: Ребекка. Мы в комнате одни и она легко, без смущения и торопливости переодевается к какому-то торжеству, а я жду и беседую с ней и веселю её глупыми шутками. Доверительные отношения матери и дочери, у которых нет секретов друг от друга — вот, чего я хотела. Только этого. Что может быть доверительнее непринуждённой наготы? — Извини, я не смогу, — сказала я, выдавая ей ложную улыбку сожаления.       Ещё пара мягких приглашений и моих отговорок. Я говорила, что слишком волнуюсь о маме. В конце концов, Мими оставила меня.       Я разлеглась на постели, обнаружив нервозную взбудораженность во всём теле и, желая успокоиться, дотронулась до себя в паху. Ласки получились болезненными и я не могла устроиться удобнее, но и остановиться тоже не могла. Наконец, просто сжала руку между ног, пытаясь представить кого-то приятного. Было стыдно украсть чей-то образ для самоудовлетворения, но что делать? Сначала вспомнила секс с Мими. Это распалило, делая собственные прикосновения менее мучительными, но удовольствие не приходило. Готова взвыть из-за напряжения. Мисселина? Нет же, не подходит… Задыхаюсь. Лилу? Красивая девочка, которая так мило и восхищённо смотрит на Дино. Немного, хотя бы капля наслаждения, пожалуйста, пусть кончится, пусть лопнет натянутая струна… Ребекка! Мама! Резко. Внезапный образ, как стрела. Убрала руку. Колотится сердце. Не надо так, только не с ней в голове. Ребекка! Вздох и судорога, сладость, восторг. Мама… так странно совпало… Я продолжала лежать, сжимая ноги и продлевая этим блаженное мгновение. Когда-то, в земной жизни читала (почему же помню?), что во время секса или мастурбации можем случайно вспомнить родителей из-за детского стыда. Так и есть. Выкинуть из головы… Всего лишь психология. Ничего страшного не случилось. Надо в душ.       И надо спросить о Великом Заклинателе. Энди сказал тогда, что Фенцио может знать, и это оказалось правдой. Фидеро, вот это имя мне назвал учитель; однако неизвестно, где тот находится сейчас. Пришлось звать Бонта и делиться имеющейся информацией, и он поделился тоже — по легенде Фидеро превратил себя в ветер. И Бонт вновь сделал для меня потрясающий подарок: встречу с мамой.       Она сделала шаг назад от меня, вставая в настороженную позу, сощурила глаза. Я замерла. Сердце колотилось как бешеное. Протянула руку к ней в глупом, медлительном движении, и как только коснулась, легко обняла её. Била мелкая дрожь. Мы почти одного роста, но я сжалась и носом уткнулась в ямку над ключицей. Душный, взрослый запах. Нотки красного грейпфрута. Это тяжёлый вечерний аромат. Я люблю её. Мама отстранила меня, крепко держа за плечи и взяла моё лицо за подбородок, покрутила, разглядывая. Цокнула языком. — Что ты здесь делаешь? — Ты узнала меня? — и вздох. — Узнала. Отвечай.       Зачем так? Узнала… Но кого? — Как твоя дочь я имею право находиться здесь… — Виктория, — сказала она и глаза её поволокло дымкой на короткое мгновение. Моргнула, возвращая ясность. — Никому здесь нет дела до родства непризнанных и тебя бы не пустили. Как ты попала сюда? — У меня есть союзник, — ответила я, задирая подбородок. — Я освобожу тебя с его помощью. — У тебя будут проблемы, ты думала об этом? Зачем ты пришла? — Увидеться… — моя решительность угасала с каждым холодным вопросом. — Обнять. Может быть, в последний раз.       Я ощущала себя, будто продолжаю обнимать её. Стройный стан, едва различимое касание кожи и кожи, аромат грейпфрута. Так пахнет мама, возвращённое детство, обретённый рай. Так ощущается спасение. Моих щёк коснулось зарево стыда, ведь я вспомнила утреннее самоудовлетворение. Ей не нужно знать об этом. — Ты хорошо помнишь меня? — спросила я, мой голос опечалился и стих. — Обряд забвения… — Хорошо. Но ты была практически младенцем тогда, что я могла запомнить? Мой обряд прошёл легче, чем у прочих, ведь я вела себя примерно и нравилась учителям. Многое осталось, но от тебя… Ты была ребёнком, — она сказала это и пожала плечами.       Это пожатие плечами — всё то же, что делала и я сама. Эти глаза, унаследованные мной. Как прекрасно обрести её и слышать голос, как хорошо увидеть в ней себя и в себе — её. Я люблю её. — Теперь иди, — сказала она. — Скройся от охранников и посмотрим, что ты сможешь сделать. Я буду рада выбраться из Башни, — улыбка.       Красивейшая из всех улыбок. Я люблю её.