Смерть, забвение, любовь

      Когда Сатана ушёл со всеми своими приспешниками, мы ещё стояли на помосте и я держала маму за локоть, и я поняла, что она мгновением позже отбросит мою руку и, упреждая, отпустила её сама. Не хочу давать ей ещё одну возможность сделать мне больно. — Ты не сдержала обещания, — сказала она, не глядя на меня. — Я не смогла… — Неужели? — тут её губы тронула ядовитая улыбка. Наконец, повернулась ко мне. — В какую игру ты играешь, дочь моя?       Похолодели внутренности. В чём могут быть её подозрения? Дочь моя… Так она сказала. Я посмотрела вниз на лужу крови и на голову Винчесто — это я сделала? Вот палач, опустивший топор; вот архангелы, вынесшие приговор; вот Ребекка, с которой он преступил закон. И я, отказавшаяся спасать. Несправедливо винить именно меня. А Шепфа — законодатель и господь этого мира? Не он ли виноват больше моего?       Я ничего не ответила и маму увели опять в Башню за неимением других мест, подходящих для заточения и вместе с тем безопасных для особой узницы. Учеников тоже разогнали и, оглядываясь, я видела, как убирают голову в мешок и моют место казни. Я шла, оглушённая… Что теперь будет?       Война началась днём позже: демоны штурмовали Башню. Маме желали смерти, в этом даже не было ничего личного, убийство как политический акт, как торжество своеобразной справедливости. Вошли в школу в поисках сына Сатаны. Кроули предупредил всех учеников спрятаться, но я, конечно, не послушала. Вокруг шла ожесточённая борьба, лилась кровь. Я устремилась к Башне.       Кто-то попытался остановить меня, только не вышло. Зная, где расположена её камера, я взлетела одним сильным движением крыльев и вошла через разбитое окно в коридоре. В камере мама оказалась не одна, там стоял советник Ада, оба они о чём-то спорили и замолчали, увидев меня. — Виктория, — сказала она.       Я так отвыкла от своего полного имени, что почти забыла, как оно звучит. Я сделала несколько шагов, просеменила, дрожа, и встала между ними. — Отойдите, — сказала я. — Вы должны немедленно отойти. Оставьте мою маму.       Рондент действительно сделал несколько шагов назад. Он выглядел поражённым. — Дар убеждения от Змея-искусителя? — спросил он, хмурясь. — Может, этот фокус избавит вас от моего внимания сейчас, но никакое убеждение не спасёт Ребекку от меча правосудия. — Выйдите вон, — Ребекка вторила мне.       И он подчинился, не в силах противостоять сразу двоим, подавляющим его волю. Мы остались наедине. Мама развернула меня к себе, опять осматривая лицо, как в тот раз. — Ты безрассудна. С тобой всегда было сложно, — она поморщилась. — Всегда? — я не вполне понимала, о чём она, но была счастлива от её близости, от того, как пристально она рассматривает меня, как я чувствую колебание воздуха от её дыхания. — Это была тяжёлая беременность, тяжёлые роды и ты постоянно плакала, — глаза её вновь затуманились, как тогда.       Я подумала, что могла бы податься чуть-чуть вперёд и тогда мы разделили бы поцелуй — могу? Хватит смелости? Безрассудства? Раз-два-три… Она отпустила меня. Что-то волшебное хранится в этом рассказе: признание памяти, признание прошлого, признание родства. Я была её ребёнком, когда-то она качала меня на руках, проводила бессонные ночи над колыбелью, пытаясь усыпить капризного младенца. Это было, и я представила это. Наверняка она выглядела так же, разве что слегка моложе. — Неважно, — она поджала губы. — Винчесто мёртв, хотя мы условились, что ты выведешь его из заточения, верно? — Верно. Я не смогла, ты должна мне верить… Я не знала, где его камера, мой союзник… — Это Бонт?       Таиться нечего. Я кивнула. Закусила губу. — Неужели ты так любила Винчесто? — голос задрожал. Обида. Ревность. — Нет, — сказала она, — я любила тебя и твоего отца. Дело не в любви, мой план… Я желала избежать войны. А теперь жди, дочь, кто поднимется по ступеням: демоны или ангелы? Я поборюсь в любом случае.       У меня потемнело в глазах. Мнимый соперник не только мёртв, но повержен и вместе с тем я понимаю, что вина моя не в жестокости, а в близорукости: ведь знала требование Сатаны! Думать уже не о чем. Если она будет бороться, то я тоже. Послышались шаги, топот, лязг стали. Поднималась целая толпа и не понятно, какая сторона победила. Ангелы? Демоны? Мы умрём? — Я люблю тебя, мама, — сказала я.       По её лицу скользнуло удивление: поднялись брови и раскрылись розовые губы. Люблю, люблю…       Дверь отворилась. Ангелы.