Смерть, забвение, любовь

      Хотя в воздухе витала угроза, Кроули предпочёл делать вид, что всё в порядке и уроки продолжились в штатном режиме. Но некоторые занятия проводились со ссылкой на текущие события: «Вам нужно научиться блокировать воспоминания, это может понадобиться», — сказала Мисселина. Ко мне первым подсел Дино, дружелюбно предложил покопаться сперва в его мыслях, прежде чем он вторгнется в моё сознание.       Я увидела перед собой Фенцио, склонившегося надо мной, будто над кем-то очень маленьким; я протянула к нему пухлые детские ладони. — Я так ошибся, милый… Сын мой, я совершил роковую ошибку, — сказал учитель, одетый иначе, чем я помню.       Белая рубаха и золотая вышивка, символизирующие высокий чин. Это маленький Дино стоял перед отцом и слушал его стенания — и я видела всё его глазами, будто сама была тем ребёнком. Я ахнула, когда за Фенцио увидела маму, мне показалось, что я могу побежать к ней и прижаться к ней, но это воспоминание Дино и я не малышка семи лет. Проследив за моим (Дино) взглядом, ангел встрепенулся, вскочил и злобно начал: — Это из-за тебя, Ребекка, я всё потерял. — Из-за меня ли? — она остановилась.       Ребекка явно шла куда-то по своим делам, на руках её развевались голубые ленточки — символ праздника и принятия в стан белокрылых. Дино был напуган в тот момент и одновременно посчитал незнакомую женщину красивой и печальной — да, такой она и была в тот момент. — Я потерял всё, всё, к чему шёл… Из-за тебя. И ты даже… Что ты сказала? Что не давала мне надежды? — Престол Фенцио, — теперь она казалась уставшей. — Ваше покровительство многое мне дало, но я не собираюсь расплачиваться за него… Вы просто были добры ко мне, не так ли?       Дино попытался взять отца за руку, но тот отмахнулся, и в этом возникшем горьком чувстве я распознала много своего. — Добр, да уж, добр. Ты обманула меня, воспользовалась моей приязнью, чтобы взобраться вверх, не так ли? Это я желал твоей любви, но те, кто выше, могут пожелать кое-чего другого и ты им подчинишься… — Я больше никогда не буду подчиняться, — она шипела, задетая его словами. — Я возьму своё, я взберусь так высоко, что ни один из тебе подобных больше не будет ожидать от меня, что я лягу под них… Твоё покровительство лишь ускорило то, что и так бы случилось. Это ты подчинишься мне, это уже происходит. Земная женщина поставила на колени небесного Престола, не смешно ли? — на устах её заиграла самодовольная улыбка.       Фенцио ударил маму. Я встала с места. Кипела ярость. — Так и было? — спросила я у Дино. — Это воспоминание, — ответил тот, кривясь. — Вики, сядь, — Мисселина.       Я слышала звон в ушах, стало дурно. Скольких я должна убить? Мама действительно взяла своё, став Советником Цитадели, чем я хуже? Каждый, кто делал ей больно — покойник. Запомню, составлю список, потом задушу голыми руками — Фенцио в первую очередь, потом пусть будет Ости… Все смотрели на меня, тяжело дышащую, и Дино пришлось дёрнуть меня за руку, принуждая сесть. — Теперь я попробую вторгнуться в твоё сознание, а ты блокируй, как можешь, — ангел шептал. — Нет.       Но он не послушал и сломал все преграды, которые я выставляла, добираясь до самых постыдных вещей: Ребекка, к которой я хочу прикоснуться… Он отвернулся. Молчал. — Чтобы блокировать мало ставить стены, надо бороться, — губы его дрожали, пока он говорил.       Я разглядывала его, насупившись. Почему из всего на свете он увидел именно такие образы? Я хотела материнской любви, тепла, объятий, поцелуя… Это ведь то, чего желают все дети. Я хотела было что-то сказать, но урок прервался из-за объявления.       Снова общий зал. Все ждали Кроули, смеялись, демоны скалились, говоря о своём положении почти заложников. Но Кроули не вышел. Послышался мерный стук каблуков и вышла мама. Свободная, гордая, величественная. — Спасибо, что вы все здесь собрались, — сказала она без тени подобострастия. — Сперва я хотела бы извиниться за собственную оплошность, но даже сильные сего мира могут дать слабину. — Ты не слабину дала, а кое-что другое! — восклик из толпы и смех.       Я стала высматривать крикнувшего, мысленно добавляя того в свой личный список смертников. Я ещё не знаю как, и может это только глупая бравада, всего лишь буря в стакане, а всё же мне казалось, что мне действительно выпадет шанс расправиться со всеми обидчиками. Его хлопали по плечам друзья, гогоча — демон, почти подросток по виду. Мать не изменилась в лице, продолжила: — Грядёт война, как вы могли заметить. Сатана не заботится о Равновесии и справедливости, его интересует только самоутверждение, он хочет показать, что может покушаться на жизнь Серафима и остаться безнаказанным, но это не так. Я предлагаю самым сильным ученикам, способным и смелым, присоединиться к обороне школы.       Улыбалась, глядя на неё, такую прекрасную в своей силе и непоколебимости. Кто из нас мог выдержать вот так злословие? Я помню, что даже добродушие толпы плохо переносимо, не то что злонамеренность. Она никогда не согнётся… И она всегда во всём права. Сатана желал её головы, а теперь ей не грозит даже тюрьма, по крайней мере, не сейчас. Противясь ей все даровали только силу, не умея подчинить. Мне не мешал поднявшийся гул — это только фон, их недовольные крики лишь свидетельство её могущества. На подол белоснежного платья упал необычный цветок. — Это чёрный обелиск, — сказал Ади, давно превратившийся в тень самого себя. — Знак ненависти и правосудия.       Я сжала губы, крутя головой, и не могла понять, кто бросил. Да разве теперь поймёшь? Того демонёнка потеряла из виду, толпа роптала. Мама наступила на цветок, больше напоминающий кристалл, и тот хрустнул под её каблучком. — Я и не знала, что бессмертные хуже земных детей, — сказала она.       Взгляд у неё был — два белых солнца. Два белых пламени. Демонам это не понравилось и они — подростки, юноши, девушки, целая половина зала — стали рваться к Ребекке. Я не могла стоять на месте, я пошла к ней, расталкивая локтями недовольных, я хотела встать между ней и толпой. Впервые видела, как она сделала пару шагов назад, впервые видела испуг, и это принесло мне столько глубокого страдания… По ступеням поднялись архангелы, загораживая её, усмиряя демонов, спустили вниз. Я последовала за ней. — Мама! — догнала в коридоре и голос свой услышала: такой высокий, звонкий, почти детский.       Она обернулась и одним властным жестом заставила архангелов расступиться передо мной. Я никогда не перестану восхищаться ею, каждым её движением. — Обстановка не из лучших, — она так просто вступила в разговор. — Демоны только тявкать могут, но перед архангелами робеют, — я взяла её за руки; это скорее пожатие любовницы, чем дочери.       Она не отстранилась, но хотела — слабо дёрнулись пальцы. Не стала унижать ни меня, ни себя — о, что я могу позволить себе ещё, чтобы она вот так стояла передо мной, не делая шаг назад? Ей некомфортно, судя по тому, как неровная судорога хмурит её лицо. Это длилось лишь одно сладкое мгновение, прежде чем она разорвала наше рукопожатие, увлекая меня идти вперёд. — Я довольна, что ты разделяешь моё мнение, дочь, — из её уст степень родства звучала, как титул.       Мы дошли до беседки у статуи Равновесия. Здесь некогда я нашла тело Лоры… Моя Ребекка молчала, глядя на статую. Меня ломало снова прикоснуться к ней, к этим холодным рукам и согреть их своею горячей ладонью. — Я часто сидела здесь, когда училась.       У меня сбилось дыхание. Я будто узнавала нечто сокровенное, а не незначительную деталь. Всё в ней было значительно, от платиновых волос до пальчиков ног. — Пряталась от ухажёров? — я спросила и тут же ощутила пламя на щеках. Глупый вопрос! С неловким смешком, объяснила: — Ты очень красивая и всем нравилась… — звучало даже хуже. Пора заткнуться. — В этом есть доля правды, — мама фыркнула. — Судя по тому делу с Люцифером, ты и сама понимаешь, каково быть красивой и вместе с тем непризнанной.       Комплимент. Я помню, как на подобные слова от других лишь закатывала глаза, а тут ощутила тепло. Так и должно быть… Так правильно. Но вместе с тем удовольствием, которое я получила, я ощутила холодок по спине и мрачную решимость — Фенцио должен умереть. Но говорить ей об этом сейчас было бы опрометчиво. Мама не поверит мне и только причинит боль; есть много любви в том, чтобы не позволять любимым причинять себе боли. — У меня твои глаза, — мой голос тих и глух, когда я говорю это. — Да, — всё, что она сказала и она казалась сбитой с толку. Молчала, глядя впереди себя. Потом спросила: — Ты тогда признала, что причастна к побегу Бонта. Где он?       Я изучала это красивое лицо: её ресницы, длинные как стрелы, её высокие тонкие скулы, её прямой аккуратный нос, её пухлые губы. Она ожидала ответа, но я вздохнула и легла ей на плечо, наслаждаясь близостью. Ребекка позволила мне это — наверное, просто терпела, а всё же её терпение уже радость. Не в обретении крыл явился рай, но в воссоединении с ней, в узнавании её. Я опустила руку ей на колени тыльной стороной… это было ненавязчиво, это было невинно. — Мне нужен ответ, — её слова, это шумное дыхание коснулось моего уха, прозвучало будто изнутри меня самой.       Я знаю, что скажу ей всё, что она пожелает — кого бы потом не привели в цепях. Только бы ещё, ещё, целую вечность… Целую вечность сидеть с ней здесь. Магия разрушилась от криков поблизости. Я бы не двинулась, скорее умерла бы, но она встала и мне пришлось идти за ней. Видела перед собой золотые крылья, она одета, но я-то помню… Нет, не буду думать об этом. То кончилось, Винчесто мёртв. И снова споры ангелов и демонов, на этот раз у стены, на которой написано: «Мальбонте был прав?». — Что происходит?       Получасом ранее готовы были разорвать её, теперь замолкли при звучании этого сильного высокого голоса. — Мальбонте… В чём его правота? Виктория, скажи, — мама спросила.       Все смотрели на меня, я чувствовала это своей кожей, но только на один взгляд я обращала внимание — на её, моей Ребекки. Я не знала, что я думаю, я знала, что хотела услышать она, и я дала ей это: — Ни в чём. Его не существовало.       Вспомнились сны и видения, но чего они стоят, если Ребекка хотела слышать другое? — Вы слышали мою дочь, — она улыбнулась. Самая красивая улыбка. Она довольна. Потом она строго произнесла: — Вам нечего здесь делать, расходитесь.       Мы вновь остались вдвоём. Она поймала меня за локоть, развернула, чтоб я прямо смотрела в её глаза. Я поняла: она искала в моей памяти нечто конкретное и нашла. Местоположение Бонта. — Я бы и так сказала тебе, — я прикрыла глаза после такого вмешательства. Обидно. — Нет времени, — она казалась раздражённой. — Я наведу здесь порядок.       Прогудели трубы. Война продолжается.