Смерть, забвение, любовь

      Мама попыталась убить Мальбонте; в своём стиле. Копьё лишь пронзило его, но не убило. За древним существом взлетели множество демонов, среди которых Ади и Ости… Мы с мамой наблюдали новый раскол, теперь не ангелов и демонов, а сторонников Шепфа и последователей Мальбонте, и мы могли только стоять и смотреть, как они улетают. Она, державшая ещё одно копьё, сломала то о бронированное колено и бросила обломки в стороны. Ребекка злилась — крылья носа подрагивали, очертились желваки, горели белым пламенем глаза. Замерла. — Мама, — я позвала её. Не дождавшись реакции, сделала шаг к ней и вдруг стала оседать на землю.       Картинка поплыла красными пятнами. Села. Послышался лязг стали и перед собой я увидела металлические сапоги. Подняла голову и смотрела на неё снизу вверх — склонённая надо мной, выглядела старше своих лет. — Ты потеряла много крови, — ровный голос. — Где твоя комната? — Светлые палаты, — шептала, не в силах говорить громче.       Мама присела на колени передо мной и взяла меня за подбородок — как часто она будет делать этот замечательный жест изучения? Я прикрыла глаза, нежась об её руку. — Хорошо, когда-то моя комната была в том же крыле, — успокаивает меня. Любит! Любит! — Сейчас они разрушены. Рагуил! Отведи мою дочь в гостевые покои Серафимов!       Грохот. Касание. Архангел взвалил меня на плечо, как мешок картошки. Тряслась, ударяясь подбородком об его спину. Видела как поднимаются и опускаются пятки и как бежит земля. Опустил на что-то мягкое, верно, кровать. — Оставайтесь здесь, дочь Серафима, — сказал он, уходя.       Даже если бы я захотела, я бы не смогла: нет сил. Я не умру, это понятно, а всё же казалось, что умру. Не хватало воздуха. Крутилась, ныла, завывала. Как холодно. Саднят порезы на запястьях. Пульсация в висках. Это так мучительно долго. Темно. Холодно. Дрожу. Когда же кончится боль? — Мама, приди, — заплакала.       Уснула. На мгновение? Не знаю. Проснувшись, вновь звала её. Приди, приди… Мама, спаси меня. — Я здесь.       Это признание в любви. Это предсказание в сонете. — Мама? — Да. Молчи. Осмотрите её. Сделайте всё необходимое.       Я чувствовала, как взяли мои руки-ноги и раздели. Едва открыв глаза, зажмурилась от рези из-за пламени свечи. Влили в рот какую-то гадость, а у меня не было сил даже отпихнуть от себя чашу. Вспомнила другую чашу — ритуальную — и выблевала всё, что в меня влили. Ругань. Рот вытерли и снова стали лить. Пара безрезультатных спазмов. Оставили в покое. Где она? Где она? Я звала её до хрипоты…       Вдруг села. Утро. Значит, спала… Ребекка, сидящая за столиком, подняла на меня глаза. На столике чашка. — Ты очнулась. Хорошо, — она сделала глоток. — Если встанешь, тебя ждёт кофе.       Я несколько раз моргнула, пытаясь придти в себя. Я проснулась от собственного движения, верно? Так странно. Спустила ноги с кровати и поняла, что ночью меня оставили в одном белье. Запястья перевязаны. Встала. Шаг. Темнота в глазах. Согнулась. Стояла так, тяжело дыша. Выпрямилась. Шаг. Звон в ушах. Ещё шаг, уже полегче… Дошла до столика и почти рухнула на стул рядом с Ребеккой. Я покрыта испариной, как будто трудилась. Она подтолкнула ко мне чашку кофе. — У тебя нет времени на болезнь. Расскажи, в чём состоял ритуал?       Вот как. Я долго смотрела на неё, на эту восковую маску вместо лица. Холодность, равнодушие… Опрокинула чёртову чашку. Вспышка гнева тут же обернулась горячим сожалением, но я молчала вместо извинений. Только глухо стучало сердце… Мама сделала тяжёлый вздох. — В этом может крыться разгадка победы над ним… Я могла бы говорить с Люцифером, но предпочла тебя, — невозмутимо сделала ещё один глоток.       Мы сидели друг напротив друга. Так ли горят мои глаза, как её? Наше единственное неоспоримое сходство… Я смугла и темноволоса, когда как она состоит из фарфора и платины. Опустив взгляд, увидела свои дрожащие голые колени и рядом её колени в плотном белом платье — на них кофейное пятно. Не раздумывая взяла со стола салфетку и стала вытирать. Знала, что прервёт, потому начала говорить: — Нужна была моя кровь и кровь Люцифера… Дочь Серафима, рождённого на земле. Это только ты… — я улыбнулась. Это только она так могущественна, только она так высока. — А я твоя дочь. А Люцифер сын демона, никогда не спускавшегося на землю, сын Сатаны. Фенцио напоил нашей кровью Бонта…       Она фыркнула. Я знала, почему — я освободила этого Бонта, я виновна! Вот как она думает, да? Что никчёмная дочь натворила делов, что я глупа, что я… Должна исчезнуть. Сжала ткань платья. — Это всё, что было нужно?       Дышать. Не кипятиться. Я просто устала и у меня нет сил противиться внутренним сомнениям, оттого и глупые мысли. — Ещё смерть ангела, демона и непризнанного… Лора и Сэми. И Винчесто, — я всё ещё держалась платья. — Замешан ли Фенцио в казни Адмирона?       Я думала мгновение. — Нет. Случайность, — солгала.       Почему? Зачем? Но тут ответ: это я убила Винчесто, а не Фенцио… Это мой соперник. Я соскользнула со стула, упала ей под ноги, хватаясь за её колени. Изляпалась в пролитом кофе, растекшемся по полу. Очень громко шаркнул отодвигаемый стул. Ребекка встала. Она замерла, разглядывая меня у своих ног, и сделала шаг назад, хмурясь. Размышляла? Я с силой оперлась на дрожащие руки, поднимаясь, и она помогла мне и посадила на стул. — Приведи себя в порядок, — приказной тон, а всё же чувствую заботу. — Тебе бы тоже не помешало, — я ответила, разглядывая коричневые разводы и улыбаясь.       Стало как-то легче жить от такого маленького происшествия. От поданной руки. Даже слабость отступила. Она покачала головой и подошла к платяному шкафу, быстро выбрала что-то. Постукивала пальцем по дверце. Взглянула на меня. Поджала губы. Едва видимо пожала плечами. Ещё мгновение. И стала раздеваться. Она стояла боком ко мне, полуприкрытая дверцей шкафа, в зеркале которого я видела себя. Ребекка носила белое хлопковое бельё, никаких кружев или рисунков, и всё классической формы. Что может быть доверительнее непринуждённой наготы?.. Она оделась в серебряную робу. — Я не знала, что здесь твои вещи, — говорила, уперевшись щекой в кулак и наблюдая. — Это комната для гостящих Серафимов. Я Серафим. — Мне нужно будет уйти отсюда? — встрепенулась в панике и вместе с тем с надеждой. — Разберёмся, — она закрыла дверцу и взглянула на себя, оценивая. Не отрываясь от отражения, говорила: — Ты ещё можешь отдохнуть до конца дня, но не больше. — Не смотрись. Ты прекрасна, — сказала я.       Она изогнула бровь, поворачиваясь. Я объяснилась: — Ты всегда будешь для меня самой красивой.       Она была действительно красива сейчас, стоящая под мягким светом из окна, серебрящаяся, с поднятыми бровями. Люблю. — Спасибо, — она развернулась к выходу и бросила напоследок: — Отдыхай.       Оставшись одна, я будто продолжала видеть перед собой её. Ведь первым порывом было спрятаться, ведь было так! Но она взглянула на меня, обнажённую, на свою дочь, и решила, что нечего стесняться. Это так мило. Мне захотелось зацеловать её. Она очаровательна. Сохраняла строгость, дистанцию, а всё же мне казалось, что много нежности и ласки, много хрупкости в ней. Разве могла она слышать о своей красоте без подозрения, что на неё покушаются? Что претендуют на неё? Она знала, как защищаться от мужчин, она делала это сотню раз — а теперь я ей говорила, что она красива, и она смущена, она приняла это… Мой комплимент нет нужды возвращать, нет нужды отражать, мои слова ни к чему не принуждают её. Она похожа на котёнка, шипящего на гладящую руку, потому что руки слишком часто били его… Я люблю её.       Я, наверное, сидела ещё полчаса за столиком, пока не накопила достаточно сил, чтоб добраться до смежной ванной и там отмыться от кофе. Мылась сидя — от слабости. Вены завыли от воды, но уже регенерировали… Стало легче. Вытерла пол какой-то тряпкой и легла обратно в кровать. Так уснула.       Снова проснулась ближе к полудню от урчания в животе. Первым делом подумала, что надо идти на кухню; следом мысль — значит, надо одеться; потом — здесь нет моей одежды. Должна ли я остаться голодать или лучше одеться в мамино? Не пойду же голая. Мама бы оделась в чужое, как будто это всегда принадлежало ей. Хихикнула. Стало больше сил и я не падала, добираясь до шкафа.       Здесь нет стерильного порядка, как мне казалось, должен быть, но и бардака тоже нет. Всё белое, серебряное, платиновое, золотое. Платья и блузы на вешалке, а брюки-юбки сложены… Ряд туфель внизу. Первым делом потянулась к обуви — не знаю, почему; и взяла жёлтые, лакированные лодочки на небольшом каблучке. Не этим ли каблучком она тогда разбила чёрный обелиск?.. Примерила. Восторг. Я ощутила какое-то необъяснимое удовольствие от того, что они оказались велики мне — на два-три размера. Я носила стандартный тридцать седьмой, а здесь сороковой? Хотя мы были почти одного роста, она и правда несколько крупнее меня… Еле ощутимо. Она изящная, тонкая, высокая, с этим гордым станом — и в то же время у неё широкая грудная клетка; крепкая спина, очерченная мышцами; шире плечи; объёмнее бёдра; а ноги — эти великолепные стопы оказались больше моих. Или?.. Или это я меньше неё во всех отношениях — я её дочь, её ребёнок… Хотя я понимала, что скорее всего останусь в этой же форме навсегда, а всё же проскользнула мысль — вырасту и стану как она. Примеряла ли я её вещи, когда мы обе были живы, когда мне было пять лет?.. Наверняка. И все её вещи были велики мне, конечно же. Это восторг ребёнка, это возвращение отнятого детства, или же, я бы сказала, изобретение детства, сотворение его. Я оживаю.       Разулась. Ни одна пара не подойдёт мне… Взгляд упал на юбки и среди них я узнала ту юбку, которую торопливо натягивал на маму Винчесто. Схватила её. Разглядывала… Ярость. Ткань вспыхнула и осыпалась пеплом. Отшатнулась. Что это было?.. Это моя воля или чужое волшебство? Взяла другую, держала, но та не загорелась. Быстро-быстро собрала пепел в совок, обнаруженный в ванной… Прошлась по блузам и нашла похожую на ту, которую она застёгивала дрожащими руками… Да, пуговицы-жемчужинки, точно она. Направила энергию и ткань обернулась пеплом. Моя сила раскрылась! А тогда?.. Это я лопнула голову Сатаны?       Я вспомнила, что шла война, вспомнила горы трупов, и всё моё веселье и радость улетучились. Как я могла забыть? Мама где-то там, разбирается с проблемами… Я помогу. И Мими? Что с Мими? Я должна найти её. А что же с остальными моими знакомыми (друзьями?) — Люцифер жив, я поняла, а Дино, Лилу? И этот Энди? Ади ушёл вместе с Мальбонте. С ним же и Ости — что-то чёрное поднялось во мне, злое и жестокое, и я подумала о том, что демоница даровала мне возможность убить её… Её и Фенцио. Обидчики моей матери, а теперь мои враги, враги самого Шепфа, и значит законно их убить. Я смогу это сделать? Голова Сатаны лопнула от того, что я сжала кулак в нескольких метрах от него — и значит, я смогу. Каждый, кто сделал ей больно — покойник. Ушёл ли к Мальбонте тот демонёнок, кричавший пошлости?       Я накинула на себя самое простое из её платьев, белое с высоким горлом и длинными рукавами. Под кроватью нашла свои металлические сапоги — лучше, чем босиком. Вышла в коридор, пройдясь ко внутреннему двору увидела, как убирают трупы и спросила у руководившего архангела Михаила, где Серафим Ребекка. Пошла в лазарет, куда она пошла.       Она сидела у постели Кроули, там же Мисселина и Геральд. — Мама, — обратилась, кладя ей на плечи руки.       Почувствовала, что она напряжена и стала массировать основание шеи. Ребекка сбросила мои руки, поводя плечами. Ты ещё привыкнешь… Я люблю тебя. — Ты слишком слаб, Кроули. Я возглавлю школу.       Директор закашлялся кровью. Мама как-то механически вытерла ему рот салфеткой. Этот жест… Сохранял достоинство им обоим. — Совет или Шепфа? — Это решила я, — она встала. — Сим при свидетелях, при бывшем директоре, при двух учителях и при ученице, — она взглянула на меня, — я объявляю себя новым директором школы ангелов и демонов. — Мы не выбирали вас, — сказал Геральд. — А кого вы хотите выбрать? Кто возьмёт полуразрушенную школу, чтобы восстановить её и тем более отразить удар Мальбонте? — спросила я, злясь. — Вы должны быть благодарны.       Мама улыбнулась. Геральд заткнулся. Я довольна. Кроули явно хотел возразить, но немощный, ничего не мог сделать — боже, старик, зачем тебе такая ноша? Какое счастье может быть в том, чтобы управлять обороной и проигрывать, зная, что уже есть лучший — лучшая для этой роли — моя мама? Она ушла, упредив меня не следовать за ней, и я осталась и стала оглядывать лазарет. Здесь пахло кровью и лекарственными травами, ещё спиртом и отходами жизнедеятельности. Здесь расположили даже директора, но не меня… она заботится обо мне, она любит меня. Думаю, это также показывает её статус, что её дочь не лежит в куче со всеми, что она обладает неоспоримыми привилегиями. Или это было решение в спешке? Я прошлась меж кроватей и увидела спящую Мими на одной из постелей. Я стояла над ней и она, как будто почувствовав моё присутствие, очнулась. — Вики? — она открыла и закрыла глаза. — Я звала тебя. — Ты в порядке? — я присела на кровать. — Я уже восстановилась… Наша комната разрушена. — Будет нужно забрать остатки вещей, а то я в мамином платье, — я издала смешок. Хотелось немного взбодрить её, несмотря на окружающую нас плотным смогом смерть. — Мне идёт? — Идёт, — она улыбнулась. — Ты не знаешь, где Ади? Ко мне приходили Дино, Люцифер и даже Лилу с Энди, но не он.       Я вздохнула от облегчения, услышав имена знакомых и друзей, и в то же время я не знала, как сказать об Ади. — Он ушёл за Мальбонте.       Я утешила её и когда она уснула, пошла помогать с трупами. Со своею силой сжигала их, а пепел собирали в именные урны. Вернулась уставшая и разбитая в нашу комнату. Мамы не было… Я села на стул и так уснула. Проснулась от того, что Ребекка тянула за руку, уговаривая (приказывая) лечь в постель. В полудрёме мазнула поцелуем по губам и мне ничего за это не было… Ни крика, ни упрёка, ни пощёчины. Любовь моя.