Смерть, забвение, любовь

— Мало что осталось целым, — Мими цокнула языком, разглядывая комнату.       Вот, нетронутый комод… Я вытащила оттуда несколько толстовок/футболок/брюк/юбок. Шкаф с платьями сгорел. Под кроватью нашла кроссовки. В обувнице по большей части хранились вещи Мими, но пару своих сандалий я оттуда выудила. Не густо. — Значит, ты пока живёшь с мамой? — Пока да, — я улыбнулась.       У нас раздельные кровати — моя одинарная и её двухспальная — а всё же мы спим в одной комнате. Я думала о том, что однажды могла бы перелечь к ней… Эта мысль грела меня. Будоражила. Я хотела обнять её, обхватить всеми своими конечностями, почти растворяясь в ней. Вспомнила, как урвала этот маленький поцелуй, и значит, я могла бы сделать это снова и снова. — Практично, учитывая, что две трети спален разрушены, — Мими вытаскивала свои вещи. — Мы с девочками живём вчетвером теперь... Смотри, это похоже на твою шкатулку.       Я взяла у неё из рук резную коробочку. Открыла. Золотые цепи спутались, серьги расстёгнуты… Лежало кольцо Винчесто. Трофей. Не сжечь ли его, как юбку и блузу? — Какое красивое! — демоница заглядывала мне через плечо. — Бери, если хочешь, — я передала ей перстень.       Передарить другому прощальный дар... Что может быть хуже пренебрежения? Я ощутила холодок в животе — нет, это настолько ужасно, что лучше бы его действительно уничтожить. Но Мими уже примеряла украшение на палец. Вдруг зажмурилась, мотая головой. Сняла кольцо, роняя на пол. — Это было мерзко... — сказала она. — Я видела, как Винчесто трахал твою мать. — Я ударю тебя, — процедила сквозь зубы.       Она смотрела на меня испытующе, пытаясь понять, серьёзно ли я. А я отвечала ей взглядом исподлобья, плотно сжимая челюсти. — Ты с ума сошла, — она скрестила руки на груди. — Представь, если это касалось бы твоей матери. Неприятно, да? — Неприятно, — хоть и согласилась, но извиняться явно не собиралась. — Я это не со зла сказала. Если наденешь кольцо — увидишь то же самое.       Я подняла украшение, стала крутить. Смяла. Из искорёженного металла торчали волосы, чёрные и белые вперемешку. Кольцо оказалось пустотелым в одной маленькой точке. Странно. — Похоже, ими действительно манипулировали. Это... Заклятие притяжения, — она ахнула.       Значит, Винчесто не был ни любим, ни желанен? Даже не знаю, как относиться к этому. Фенцио, сукин ты сын... Я погладила перстень и порезалась об острые края. В ушах стоял грохот упавшей на помост головы, в глазах картина, как мама покачнулась и руки мои ощутили, будто я хватилась чужой руки. Сатана, говоривший: «Тебя ждёт то же самое»; и Сатана, чья голова лопнула, как шар. Я уронила кольцо. — У тебя кровь.       Это была всего лишь капля. Не сравнить... Война началась со лжи. Покачала головой. Нет. Если бы мне стали сниться сны о том, кого я никогда не желала, это не толкнуло бы меня в его объятия. Зажмурилась. Горели демоновы глаза, когда он сжал любовницу сильнее. И он сказал — люблю её, она мне отвечала взаимностью, люблю... Он мёртв, и нечего думать о нём. Дело не в моих действиях, дело в пророчестве, дело в Фенцио, который не отступился бы. Все мы невольники судьбы: мы куём эти цепи, но над горнилом никогда не стоим одни. Кольцо стало плавиться и испарилось. — Мы закончили здесь? — я слышала свой голос со стороны. — Хей, — тепло на плече: это рука Мими, — ты в порядке? На тебе лица нет. — Я подумала... Я думаю, что есть на свете то, что сделала я. И есть то, что сделали другие — и я не ответственна за них. Ни за палача, ни за Сатану, ни тем более за Фенцио. — О чём ты?       Я не ответила. Демоница оставила меня в покое и мы шли молча из полуразрушенного крыла, неся в руках уцелевшие пожитки. Святое непонимание, неведение, туманом поволокшее меня вчера, рассеялось, и я оказалась в страшном мире. Ещё утром я проснулась как будто бы счастливой из-за того смазанного поцелуя, а теперь печальна. — Дело к полудню, мы должны идти в холл, — я нарушила молчание, но эти слова лишь продолжение тишины и безучастности.       Разделились, чтобы отнести одежду. В холл пришла одна. Заметив Дино и Лилу, встала рядом с ними. Подошёл Энди. Среди оставшихся демонов возвышался Люцифер, к нему же подошла Мими. В этой толпе я чувствовала отчуждённость... Никто из них не знает меня, никто из них не родственен мне — кроме той, что сейчас всходила на трибуну. Слышала цокот каблуков, этому стуку вторило сердце. — Мы пережили тяжёлую битву. Отразив натиск Сатаны, оказались лицом к лицу с иным врагом... Мальбонте вернулся, — её голос не магия разносила, но эхо, акустика помещения. — Зная старые обиды, он разделил нас и столкнул; добился тем нашей слабости. Но мы, бессмертные, будем готовы к новой битве, — здесь она говорила тише, не так, как вдохновляющую речь. И тут же сильным голосом объявила: — Тем не менее, я собрала вас не для бравады, а для скорби. На земле есть обычай... Почтим погибших минутою молчания, — склонила голову.       И мы молчали вместе с ней. Каждый о своих и своём. Я молчала о Винчесто... Она сказала: не любила. Любила меня. А его желала, так? Почему она не могла желать меня?.. Отстранила меня, крепко держа за плечи; «Винчесто... Выведи его»; мои руки опустились, она сказала: «Ты не выполнила обещание»; она мгновением позже отбросит мою руку и, упреждая, я отпустила её сама; она отпустила меня; слабо дёрнулись пальцы в желании отпрянуть; она убрала руку; она фыркнула; сбросила мои руки, поводя плечами. Мои касания... Неприятны. Она никогда не привыкнет, никогда! Я заплакала, спрятав слёзы в ладони. Я не смогу обнять её, растворяясь. Не смогу целовать её. Но я имею право, я должна получить это, я хочу... Я должна что-то сделать. Засохшая кровь, размокнув от слёз, размазалась по пальцу.       Кольцо.       Что-то откликнется в ней... И значит, это уже было, разве не так? Нас разделили небеса и обряд забвения; теперь я лишь внушу ту любовь, которая была всегда. Это не «приворот», это признание — люби меня, мама, я всегда перед тобой. Это будет картина. Это будет рассказ. Но ни в коем случае не принуждение.       Я почувствовала чужое касание к себе, лёгкое, как ветер. Увидела Лилу, одними глазами выражающую сочувствие. Я не скорблю о том, о чём скорбите вы все — моё горе иное; я плачу в плачущей толпе, я горюю среди горюющих, а всё же я не с ними. Я отделена ото всех. Мне нужно тепло... Мама. — Благодарю вас, что разделили со мною эту минуту. Благодарю сражавшихся и не отступившихся. Благодарю тех, кто несмотря на собственное родство воздержался от битвы, — голос её, отзываясь от стен, был только прекраснее. — Хочу уверить вас, что администрация школы ведёт переговоры с Цитаделью.       Она продолжила свою речь, а я выскользнула, побежала в комнату. Утром, за чашкой кофе, мама сказала, что привлечёт меня к делам, но позволит сперва забрать свои вещи и присутствовать в общем зале. Когда ещё мне выдастся возможность исполнить мой план? Что она будет носить так часто, чтобы это влияло на неё? У меня дрожали руки, пока я открывала все дверца и выдвигала ящики. Где-то здесь... Обитая бархатом шкатулка. Сперва найти то украшение, каким маму привязали к Винчесто. Действует ли оно теперь, когда Адмирон мёртв? Когда кольцо-партнёр разрушено, оплавлено? Коробочка выскользнула из рук; я встала на колени, собирая разбросанные серебро/золото/платину. Сняла свою серёжку, оплавив, восстановила — так проверила, смогу ли восстановить украшения матери. Получилось плохо. Сняла вторую, аккуратнее... Вышло лучше. Перебирала всё из металла: подвески, кольца, серёжки. Исключила украшения из камней. Ничего. Не может быть... Наверное, на ней. Всё собрала, пытаясь уложить, как было. Закрыла верхний ящик. Хлопнула дверь. — Виктория.       Как страшно бьётся сердце. Вдох-выдох. Ещё раз. Обернулась. — Мама? — Ты копалась в моих вещах? — и снова поднятая бровь.       Я закатила глаза. Страшно. — С чего бы? Я ищу, куда пристроить свои шмотки.       Она поджала губы. — Ты не выскользнула незамеченной. Ради одежды? — Все видели, что я плакала. Действительно, стало тяжело... И я решила убраться, чтобы успокоиться. Я не оскорбила памяти погибших. — Слабость — непозволительная роскошь. Сбегать с общего собрания со слезами на глазах... — Я не слаба, — задрала подбородок, подходя к ней. Я хочу целовать подол её платья, но противостою ей, потому что она оценит это. — Я убила Сатану. — Верно, — улыбнулась.       Я протянула руку к её руке... Обручальное кольцо. — Обручальное кольцо, — сказала я. — Не замечала. Откуда? — У нас есть дела важнее, — Ребекка скривилась. — Прибыл Советник Торендо. Архангелы отправляются в Цитадель и не вернутся. Тебя, Люцифера и Дино вызывают, я сопровожу вас. — Хорошо, — я погладила её пальцы, пока она не убрала их. — Но от этого рассказа мало что изменится, — слегка пожала их, заглядывая ей в глаза. Прозрачные глаза! Зимнее солнце, серебрящийся снег, морозный воздух. — Пожалуйста, прошу.       Она колебалась мгновение. Отняла руку. — От твоего отца. Мы были венчаны и потому кольцо осталось, — говорит ровней, чем на трибуне с пламенною речью.       Не притворство ли?..       Я знала почти наверняка: именно в этом украшении есть пусто́та со сплетёнными волосами. Как Фенцио добрался? Влюблённый сам, опорочил знак святого брака, внушая Ребекке страсть к Винчесто. Как много здесь всего. А я сама? Как я доберусь?