Смерть, забвение, любовь

      Материнская любовь — первая любовь, я убеждена. Речь не только о том, что младенец получает первые ласки и поцелуи от матери, но о том, что это первая любовь вообще. Бактерия делится, разрывается, чтобы создать себе подобное, настоящую копию, и они друг другу одновременно и мать и дочь и две сестры. Но в этом ещё можно было бы углядеть скорей любовь к себе, желание повторить себя, чем любовь к отдельному существу — о, зачем бесконечно повторяетесь, несчастные, простейшие бактерии? Во всяком случае, я не о бактериях. Самка комара пьёт кровь, чтоб породить комарят. Горбуша уродует себя и поднимается вверх по течению, чтобы нереститься. Птица вьёт гнездо. Это основной инстинкт, верно? Размножение. Бесконечное стремление к жизни, к рождению, к материнству. Львица облизывает слепых котят и прячет тех в высокой траве от сменившегося льва. Хорошо, хорошо... Это всего лишь половое влечение, можно сказать, принуждение природы. Сладкий обман, утоляющий зуд. А всё же цель — дитя. Хорошо, хорошо... Это всего лишь животные.       Что насчёт людей? Любовь романтическая происходит из любви материнской... Мужчины и женщины любят друг друга, изобретя свою любовь из любви к ребёнку, это так. (Я точно была любительницей биологии!) Муж с женой говорят друг другу: «малыш, котёнок»; нет ли здесь своеобразной игры в дочки-матери? Это ясно, как день. Что же ещё? Мать срослась с плодом, чтобы растить его внутри себя, в безопасности и тепле — не так, как поступают ящерицы или рыбы. Потом она создала себе грудь, чтоб вскармливать дитя собственною кровью (молоко — это кровь). Зачем же ты таскаешься с этим беззащитным существом, что своей медлительностью может погубить тебя? — Любовь! Из нужды растить любимое дитя пришла любовь, поверх полового инстинкта, между матерью и отцом: это чувство вторично. Матери прежде всего любят своих детей.       И мы, благодарные дети, всегда отвечаем взаимностью!       Почему она не должна была обе любви обратить на меня?       Есть теория, что поцелуи произошли из кормления рот в рот... Почему бы ей не целовать меня?       Я нервно постучала по собственному бокалу и следила, как мама делает глубокие глотки глифта. Встреча с Советом вышла не самая приятная... Только потратили время. Архангелы остаются в Цитадели. Наступил поздний вечер и необходимо где-то остановиться, ведь летать ночью так опасно! Давайте позволим себе выпить глифта? О, Серафим Ребекка, пожалуйста, присоединяйтесь к нам! Мы все так просили её... Даже Люцифер. Пропустить всего один бокальчик разве преступление? — Я налью тебе ещё, — я улыбнулась. — Ты быстро научилась управляться с силой Мальбонте, — сказала она, позволяя подлить дымящийся напиток.       Я бросила осторожный взгляд на Люцифера прежде, чем ответить. — Я хотела спасти тебя, и это оказалось толчком... Хотела быть полезной, — «хотела тебя саму». Нет. Не так. — Не надо так смотреть на меня, — Люцифер почти рычал, обращая на себя всеобщее внимание.       Как удобно. Мой маленький жест остался незамеченным. На небесах, как оказалось, многие средства хранятся в форме порошков... Мне нужно только, чтобы она уснула, и я заберу кольцо. Её естественный сон слишком чуткий. — Речь всё же о твоём отце, — я прикусила губу, смотря прямо на сына Сатаны и одновременно краем глаза подмечая, как мама берёт в руки бокал. — Он мёртв. Это всё, — тут он оглянулся на Дино.       Daddy issues. Понимаю. Я прокашлялась. — Ты оставалась с ними ещё... Мама, что они сказали? — Они обвинили во всём меня, — она вскинула подбородок. Когда она делала так создавалась прекрасная плавная линия, скользящая по её челюсти и шее: изящная дуга. Её губы очертились горькою усмешкой. — Мама, — я накрыла ладонью её ладонь, лежавшую на столе.       Это не было жестом утешения, хотя она восприняла это так, едва видимо морщась. Я коснулась её, потому что она была такой красивой... Разве кто-то из живущих может позволить себе столь глубокую влюблённость? К счастью, я мертва. Она подобрала пальцы, освобождаясь от меня. Ещё немного... Подожди немного, мама, и мы будем вместе. Я почувствовала взгляд. Дино. Выпрямилась. Ответила долгим напряжённым взглядом. Он мрачно отвернулся. — Сейчас время разочарований... Во мне, в Совете, в Фенцио, — Ребекка сделала глоток.       Мне показалась, такова её манера — знать свои ошибки, мнимые или подлинные, и первой нападать на саму себя, не давая другим этой возможности. Милая моя. Я бы обняла её, складывая вместе её руки-ноги, два золотых крыла; мне в этот момент показалось, что я больше неё, внушительнее, сильнее, как коршун для воробья. Я не знаю, что хочу: съесть её или чтобы она съела меня. В переносном смысле, конечно. Имею в виду: поглотила. Это невозможно вынести. — Любовь делает людей одержимыми... — сказала я.       Она нахмурилась. Выражение непонимания. Потом она расслабила лицо. — Фенцио она делала добрым. Но это прошло, — мама всегда по-своему воспринимает меня. — Добрым? Он откровенно ненавидел вас, совершенно искренне... — Дино впервые подал голос.       Она рассмеялась, подавая мне бокал. — Любовь и ненависть похожи, не находите?       Бутылка очень кстати закончилась и я взяла бокал с собой, отворачиваясь ото всех, сидящих за столом, к кухонным ящикам. Насыпала сонного порошка побольше. Отчего-то мои действия были уверенными, какая уверенность может быть лишь в страшных снах. Рука не дрогнула. Это не преступление, ведь я не собираюсь даже грабить её... Верну кольцо на место. — Но то, что сделал Фенцио не было актом ненависти... Это слабость. Ненавижу слабых мужчин, — она хмелела? — А всё же он научил меня многому и я считала, что мы смотрим на мир одними глазами, пусть и порознь.       Я поставила её бокал и подлила глифта всем остальным. — Я знаю отца, он считает, что поступает правильно, — Дино углубил взгляд в себя.       Люцифер развеселился, его глаза блестели, когда он обратился к Дино: — Твой отец — урод; Фенцио пособничал Мальбонте только ради мести женщине, которая его отвергла. В этом нет ничего правильного даже для него самого. — Заткнись! — ангел вскочил со стола, едва не опрокидывая его, чтобы добраться до демона.       Глифт расплескался по столу. Я в панике оглядела всё, но успокоилась, увидев, что мать держала свой напиток в руке. Пей. Или не пей. Как страшно! Лучше бы этот бокал опрокинулся... Нет, мне всего лишь нужно кольцо. Мама делала неспешные глотки, взирая на спорящих мальчишек. Дино и Люцифер стояли со сжатыми кулаками. Я подала голос: — Значит, Цитадель не поможет нам? — Нет. Советники отказались принимать учеников в столице и не пустят демонов в Ад, потому что проводят обыски и дознания, — ещё один глоток.       Её глаза всё чаще закрывались. — Нас прижали с обеих сторон, — сказала я.       Страх за жизнь, страх из-за войны где-то копошился у меня в темечке, иной раз обдавая оцепенением. Но безумцы не знают страха. Я безумна. — Я устала, — сказала Ребекка слишком громко, как будто уже не вполне контролировала речь.       Она встала, пошатываясь. Я подхватила её под руку. — Я помогу.       Я повела её по тёмному коридору её пышной столичной резиденции. Верховный Серафим Ребекка... Noblesse oblige. У неё не могло быть иного дома. Где же жить Советнику, если не в особняке? Нас догнал Дино, когда я разворачивалась к витой лестнице. — Куда ты ведёшь её? — В комнату, — я двинулась вперёд. — Ты что-то подсыпала ей. — Да ладно? А почему ты не остановил меня? — тяжесть её тела и необходимость стоять с ней вот так вот в коридоре делали меня злой. — Я сначала не понял... Вики, я знаю, что ты... Но это твоя мать, ты должна остановиться, — ангел встал между мной и лестницей.       Она сползала с моего плеча и мне пришлось перехватить её крепче. Что он думает, идиот? Я же могу оторвать ему голову одним движением: невольный дар Мальбонте сделал меня сильнее многих бессмертных. Вдруг мама упёрлась ногами в пол, пусть и продолжая покачиваться. — Дино, уйди, — приказала она. — Вы... Вы уверены, Серафим Ребекка?       Она сделала властный жест, как будто управляла армией и распоряжалась ей идти в сторону. Я смотрела на друга исподлобья. — Я не наврежу ей, — сказала я.       Он еще стоял мгновение, переводя взгляд с меня на мать, снова и снова. Шумно вздохнув, пошёл обратно на кухню.       О, Шепфа, какая она тяжёлая! Но своя ноша не тянет. Я дотащила её до ближайшей спальни. Она, конечно, шла своими ногами, но то и дело норовя упасть. Я посадила её на кровать. Мама смотрела на меня абсолютно пьяными глазами. — Спи, — прошептала я, целуя её в лоб.       Она мотнула головой. Потянула руку себе за спину, тяжело дыша. Истерично потопала ногами. — Раздень, — сказала она.       Моё сердце глухо ударялась о рёбра. Я трясущимися руками стала развязывать шнуровку над крыльями. Мама повалилась на спину. Я подумала: спит. Потянулась к руке с кольцом. Она посмотрела на меня ясными глазами и что-то пробормотала. Я не поняла, переспросила. Она произнесла: — Я всегда хотела тебя.       Я перестала дышать. Тут она закатила глаза так, что были видны одни белки, и я в панике стала бить её по щекам. Что я наделала?! У меня не было намерения... Почему ей так плохо? — Мама? — я шептала, но этот шёпот был криком.       Она замотала головой, морщась, и убрала мои руки. — Воды.       Я тут же притащила ей стакан воды. Мама осушила его; каждый её глоток раздавался эхом. — Тебе лучше? — Тебе лучше? — повторила она за мной. Она сидела, высоко задрав голову и пялясь на меня полузакрытыми глазами. — Виктория... Я придумала это имя в двенадцать. Это победа.       У меня по виску катилась крупная капля пота. Я затряслась так, что стучали зубы. — Я мечтала о тебе, — она бредила... Бредила. — Полтора года пыталась, плакала каждый месяц... Потом визжала от радости, — тут она свалилась на бок. Слабо извивалась, пытаясь снять платье.       У меня руки путались между собой. Я продолжила развязывать шнуровку. — Девять месяцев полоскало каждый день! — маму скрутил спазм.       Я не успела отреагировать. Её уже немного вырвало, когда я оббежала комнату в поисках... Пустой графин. Я подала ей его и стала держать её волосы. По комнате разлился мерзкий запах. — Убери.       Убрала графин. Открыла окна. Тут оказалась смежная ванная, туда скинула грязные плед и подушку. Вернулась. Спала... Нет. Как громко стучит сердце! Она перебирала ногами, почти выползая из платья. Я полностью развязала ленты, а мама продолжала и почти разделась сама. Перелегла спиной ко мне. Я увидела, что на ней сползли трусы. Сразу поправила. Стало безумно стыдно... Она не хотела бы оказаться в таком положении, никто бы не хотел. Стыд такой силы, что я зажмурилась, оседая на пол. Что я делаю... — Сними, — пробормотала она.       Я слышала своё громкое дыхание. Всё-таки сняла платье. Наткнулась глазами на шрам на животе — протяжённый и уродливый, лишённый какой-либо аккуратности, идущий от линии трусов до пупка. Мама зябко обняла себя за плечи. Я накрыла её одеялом. Села рядом. — Плохие прогнозы... — шептала она. — Вы можете умереть, ребёнок может умереть... Я мечтала о тебе, — она положила руку мне на колено.       Её обыкновенно холодная рука сейчас будто целиком состояла из огня. Я застонала, морщась от болезненного удовольствия. Скинула её руку, как проклятие. Не могу выдержать. Она замычала будто в новом спазме и я вскочила, но она только широко распахнула глаза и посмотрела на меня и призналась: — Я ничего не чувствую.       Она... О, любимая... У меня по щекам полились слёзы. Я сжала её руку и держала, пока не услышала ровное сопение. Это будет так великодушно вернуть нам нашу любовь, отнятую обрядом забытия. Те, у кого всё шло ровнее, с правильным количеством порошка, рассказывали мне, что память остаётся, что можно даже называть испытанные чувства, но не испытывать их вновь. Я взяла кольцо.