Смерть, забвение, любовь

— Каждая гниющая голова получила это письмо, — мама дочитала послание Мальбонте. Сейчас она одета в белую мантию с рукавами такими длинными, что они при опущенных руках достигали земли. И эти рукава развевались на ветру, пока она читала. И они трепыхались, когда она рвала бумагу, — Посмотрим, — сказала, улыбаясь, и это была улыбка предвкушения.       Я нутром почуяла, что не могу коснуться её сейчас, что я получу некрасивую сцену на виду у всех, и потому лишь поймала — пропустила сквозь пальцы — этот развевающейся рукав; ничего больше.       Моё колдовство обернулось против меня. Образы, одинаково соблазнительные и порочные, мучили меня всю ночь и только в видении, насланном Мальбонте, я обнаружила покой — печальное дитя над обрывом, маленький мальчик, воем боли убивший дюжину бессмертных. Я даже пыталась утешить его. Так странно. Я проснулась от того, что кто-то сел на мою постель — и хотя надежда моя касалась Ребекки, я поняла, что это кто-то крупнее, тяжелее. Мальбонте. — Зачем ты посылаешь мне эти видения? — спросил он.       Я натянула одеяло повыше и бросила тревожный взгляд на двуспальную кровать. Как он оказался здесь? Что я сделаю, чтобы защитить мать? — Ты забрала мои силы, — какие-то угрожающие вибрации появились в его голосе.       Я переводила взгляд с него на маму и обратно, чувствуя себя волчицей, застигнутой у логова, где спят её волчата. Я должна кинуться на него и погибнуть, чтобы выжила она — так мне казалось. — Ты сам мне отдал их, — я слышала себя, будто стоя в отдалении.       Он усмехнулся, проследя за моим взглядом. — Темноволосая девочка на коленях Серафима Ребекки, когда она была ещё земною женщиной. — Ты видишь то, что я сама не помню? — Похоже. — И что я делала тогда? — Игралась надувными шарами так, что ударяла её по лицу.       Я рассмеялась. Прикрыла рот — разбужу её? Нет, спит. Неизъяснимая тоска. — Твоё детство кажется печальней... — В таком же возрасте я потерял обоих родителей, — сказал он, поднимаясь, и чёрные крылья его раскинулись во всю ширину и заняли всю комнату. — У тебя хотя бы оставался отец. — Что толку? Я не помню... — Потому Шепфа и должен быть повергнут.       Эхо разнесло его слова и чёрные крылья заняли весь мир.       И я проснулась.       Мама спала, сложив ладони под щекой. Умилительная картина. Что снилось ей? Могла ли я? Не удержавшись, я оставила сухой поцелуй на виске. Любовь моя... Я искуплю перед тобой любую вину, какую ты знаешь и не знаешь обо мне. Преступление моё только в том, что я не умею любить тебя иначе, чем через одержимость — если бы размеренно текла наша жизнь, если бы ты была моей матерью во всём... Не могу представить этого, не зная, каково это. Так засохший цветок обильно поливают водой и достигают не цветения, но гниения; и так я поступила с собственной любовью. Грешники любви по Данте содержатся во втором круге... Мама нахмурилась во сне, не просыпаясь. И я отошла. Светало.       Я оглянулась на прожитые дни и увидела, как была бросаема то в жар, то в холод, то в свет, то в темень. Я ждала момента, я знала, что он наступает, когда она проснётся. И я приготовила кофе. Я почему-то подумала, что это она могла бы быть моим ребёнком, не наоборот. Что мы нечто вроде Уробороса, бесконечно порождающие друг друга. Она проснулась. Села, прикрываясь одеялом. — Отвернись, мне надо одеться, — первое, что она сказала.       Недоверие? Я послушалась. Одевшись, она села рядом и когда я случайно задела её ноги своими ногами, она почти отпрянула от меня, как будто обожглась. Лицо её искажалось неприятием. Я вздохнула. Жгучая боль в груди душила сильнее чем её руки вчера. И горло саднило. — Я уверена, что в школе завелась крыса, — говорила она, оглядывая свой малый совет.       Задержала глаза на мне. — Вы здесь из-за моего доверия к вам.       Это доверие, я знала, мне дано авансом. Здесь были ещё Кроули, Геральд, Мисселина, Энди... — Ты поведёшь крылолётчиков, включая мою дочь, Энди, — она передала ему пергамент.       И он повёл.       Я, в общем, ничего и не помню о том, как попала в плен Мальбонте. Наш полёт прервался слишком скоро. Он снял мешок с моей головы, я буйно отвечала, за это его сподручные ударили так, что я потеряла сознание. Очнулась в клетке, как зверьё какое-то. Руки связаны и затекли. Какая-то тварь донимала меня. — Зигза, оставь её.       Фенцио. Я выпрямилась. — Я убью тебя, — сказала я. — Мамина дочка, — он усмехнулся. — Пошли.       Когда он вывел меня из клетки я первым делом извернулась так, чтобы лбом разбить ему нос — и у меня получилось. Кровью залило глаза. Кто-то другой остановил меня и — я ахнула — это был Ади. Мой бедный друг и нынче враг. — Я поведу тебя к нашему предводителю, — сказал демон. Серолицый, со впавшими щеками. — Стой, — Фенцио вытирал нос, склонясь так, чтоб кровь падала на землю, а не на одежду. — Скажи, как Дино? — Хочет, чтоб ты сдох, скотина, — я рассмеялась.       Я увидела бессильную ярость на его лице — он не знал, вру ли я.       Мальбонте вел пустые разговоры о добре и зле, о том, что он желает справедливости и равновесия, что он не злодей. — Знаешь, мне всё равно, каков ты, — ответила я, — для меня есть только сторона моей матери и сторона её врагов.       Полукровка запер меня в тёмной камере, приковав цепями. Оставил так. Мне мерещилась мама, искусительный шёпот. Я думала о том, как бы снять подвеску, зачарованную на притяжение — это было невыносимо. Я не могла ни избавиться от этого плена, ни утолить низменное желание, коснувшись себя. Жалко и мерзко. И вновь покой и отдохновение пришли в видении. Маленький мальчик, которого я видела прежде, играл в саду с милой девочкой своего возраста; но что-то зловещее таилось в будущем, я знаю. Но это только краткий миг, меж тем как пытка страстью, это страшное томленье, мучило меня всё остальное время. Мама! Что я сделала с нами? Ты появлялась и исчезала, ты обвивала меня, ты целовала меня — и эта злая иллюзия была насмешкою над тем, что чувствовала я. Я звала тебя — и ты отзывалась сладким стоном. Мать моя, кровь моя, любовь моя...       Он освободил меня через двое суток, примерно. Не пойму. Опять уговаривал.       В ловушку Фенцио попались Мими, Люцифер и Дино. Всем нам Мальбонте снова предлагал присоединиться, но его условия никого не устроили. — Зря стараешься, — Фенцио усмехнулся. — Чтобы подчинить эту сучку надо добыть сучку постарше.       Я встала, гремя цепями. Заметно истощённая от голода и обездвиженности, я всё ещё чуяла силу, какой могла бы убить его. Дино бросил на меня неопределённый взгляд. — Я уважаю кровную верность, — Мальбонте нахмурился. — Судя по всему, Ребекка не отступится. — Я убью тебя, — сказала я, глядя на Фенцио. — Вики, пожалуйста... — Дино посмотрел на меня многозначительным взглядом. — Садись. — Сын мой, — брови бывшего учителя сложились домиком.       Не знаю почему, но я села. Мими двинулась ко мне, ластясь, утыкаясь лбом в затылок, и руки мои освободились. Вот как. Когда же мы взлетим? Я крутила головой — не заметил ли кто? Увидела Ади. Он улыбнулся серою улыбкой и прижал палец к губам, намекая, что будет молчать. Я сделала один — ровно один — вдох, и Ади убил Фенцио. — Мой Сэми отмщён, — он торжественно объявил, стоя над трупом бывшего учителя. И сам пал замертво.       Мы вырвались, взлетели. Ущельями, тайными тропами, прячась, таясь, мы вернулись в школу. И там толпа учеников встречала нас, как героев. Посреди толпы стояла мама — платиновая статуэтка.       Возгласы. Бравада. Овации. А она стояла недвижима и даже взгляд застыл. И я застыла тоже. Она отвернулась и ушла. Я огляделась — кто-то хлопнул меня по спине, кто-то что-то спросил, а я, оглушённая, последовала за мамой. Я не могла иначе.       Она несколько раз оборачивалась, как будто проверяла, иду ли я — а я шла, внимая каждому её шагу; в прямом смысле по стопам.       Наша комната. Ребекка встала у окна. Вечереет. — Мама? — Я уже думала, ты мертва. — К несчастью, я жива, — я усмехнулась. — Дура.       Я просеменила к ней. Я видела только её затылок на фоне чернеющего пейзажа. Ещё два шага до объятий, но я остановилась, жадно дыша. Она обернулась, лицо её ничего не выражало, восхитительная пустота. Я впервые будто видела морщины на этом идеальном лице — прекрасные отметины времени. Ей, наверное, около тридцати или больше — время первой зрелости, по-особому красящей женщин. — Ты узнала что-нибудь полезное в плену? — я чувствовала дуновение её слов на носу и ресницах. — Да. Много чего. — Хорошо, — вдруг рука её легла мне на плечо и она стала поглаживать меня в похвале.       Я тяжело дышала. Мама прикрыла глаза. — Я ничего не понимаю, — призналась она. Хотя голос ровен, померещилось, что она абсолютно беспомощна.       Я осторожно коснулась её губ своими; скорее стукнулась. Она не открывала глаза. Шумно дышала. Уста её оставались плотно сжатыми, когда я провела по ним языком. А когда я сделала шаг назад от неё, увидела гримасу страдания — крайняя форма, которую она могла выразить, а в самом деле это была лишь складка меж бровей. Я почувствовала себя такой грязной — я и была. Потная, со спутанными волосами, проведшая около трёх суток без душа и в одном и том же белье. Как я могла целовать её? — Мама?       Глаза её медленно открылись. — Приведи себя в порядок, — сказала она, ей даже дыхание переводить не нужно было. — Я соберу совет.       Я молча пошла в душ. Голова как вата. Долго стояла под горячей водой, не двигаясь. Ни о чём не думала. Помывшись, поняла, что не взяла с собой ни полотенца, ни свежего белья. Всё равно мама ушла, верно? Отжала волосы, как могла, чтобы капать меньше на пол. Открыла дверь. Сделала пару шагов. Вздохнула. Она никуда не уходила, как оказалось. Напряжённый взгляд. Первым порывом было прикрыться, но я замешкалась и теперь казалось, что слишком поздно это делать. Её глаза сосредоточены на моём лице. Она сидела за столиком со стаканом воды. Возвращаться в ванную было бы глупо. Прошлась вперёд, открыла шкаф. Где? — Ящик слева, — сказала она. — Спасибо.       Я знала, знала, что полотенца здесь — но почему замерла? Руки у меня уже были сухими, на них дыбом встали волоски. Спина и плечи мокрые от волос. Я вытерлась, как если бы стояла в комнате одна, только руки дрожали. Обернулась. Изучающий взгляд. — У меня была такая же фигура в твоём возрасте, — заметила мама. — Твоя нынешняя фигура лучше. — Но у тебя покатые плечи, как у твоей бабушки Рамоны. Старая карга ненавидела меня и всегда говорила, что ты пошла в их благородную породу за исключением уродских блёклых глаз — моих глаз. — У нас самые красивые глаза на свете, — сказала я. — Твои глаза.       Прикрывшись одеялом я села на её кровать — ближайшую к шкафу. Мы смотрели друг на друга. — Иди ко мне, — вдруг сказала я.       Я чувствовала себя глупо. Надо одеться. Мы смотрели друг на друга. Поддаваясь какой-то магии (я знаю, какой), она подошла ко мне — цокот каблучков — и села рядом. Я посмотрела вниз и увидела жёлтые лакированные лодочки. Перехватило дыхание. Взяла её за руку. Она позволила.       На нас обеих воздействовало одно заклятие — и всё же я понимала, что действия мои производство воли — и я надеялась, что мама также действует самостоятельно, что это не было дурманом... Она просто увидела, что это может быть так. На самом деле, это была единственная любовь, которую мы могли разделить — раздвоенные пилой, срастемся вновь, но уже не так, как были. Она ведь тоже не умела любить меня. Это всё, на что мы способны. Я услышала шорох ткани — мама развязала шнуровку над крылом. Замерла, увидев, что я смотрю. Я молча стала помогать ей. В этом даже не было неловкости, как будто я каждый день раздевала её. Я стояла, обнажённая перед ней, сидящей, и расплетала золотые ленты её лёгкого одеяния. Подняв глаза — такие же, как мои — два белых солнца, произнесла: — Ты знаешь своё второе имя? — Нет. — Марселина. В честь бога войны. Глаза и имя — всё, что я дала тебе, Виктория. — Ты дала мне лучшее во мне, — я улыбнулась.       Ей пришлось повести плечами, чтобы освободиться от одежды. Потом я сняла с неё лиф. У неё оказались бледные, почти ничем не отличающиеся по цвету от всей остальной кожи, соски. Ребекка легла на спину — на золотые крылья, и я легла сверху. Мы больше ничего не делали, просто лежали — и мне показалось, что мы хорошо подогнанные куски витражной мозаики. Словом, я чувствовала, будто всегда должна была находиться здесь, в её объятиях. Слушала сердцебиение. Приподнявшись на локтях, я стала покрывать поцелуями её лицо, избегая губ. Села. И самым протяжным, самым нежным поцелуем припала к шраму на животе — шрам, который нанесла ей я. — Иди ко мне, — сказала она, увлекая меня в поцелуй.       Я знала, что она не хотела, чтобы я спускалась ниже, я и не собиралась. Это не было сексом, наверное. Она осталась в трусах, я была голая, холодная, дрожащая, и я просто как будто грелась. Она обвила меня крыльями, закрыла от мира. Я гладила её по плечам, она отвечала мне тем же. Мне казалось, что если настанет такой момент, какой сейчас происходил, я должна была испытать удовольствие острее, граничащее с интенсивным, глубоким страданием, но этого не было. Хотя нечто, похожее на обречённость, хранилось в том, как слиплись наши тела — так каждый новорождённый хранит в себе свою грядущую смерть. Как хорошо, что мы мертвы.       Мы как-то легко обе поняли, что момент кончился, и не сговариваясь, стали одеваться. — Итак, Мальбонте привлёк на свою сторону субантр, — сказала мама чистым голосом и все обратились во внимании к ней.