Смерть, забвение, любовь

— Я отправлюсь в долину смерти. Риск оправдан: рог необходимо добыть, чтобы лишить Мальбонте субантр и взять их под свой контроль, — мама расправила карту на столе, показала островок. — Здесь. — Я пойду с тобой.       Она испытующе посмотрела на меня и я вспомнила, как получасом ранее она оглядывала меня голую, как мы ласкались, гладились. — Ты и так много рисковала собой.       Я положила свою ладонь на её и она — вместо того, чтобы тысячный раз отстраниться — ответила мне мягким пожатием. Это было перед всеми, но никто не обратил внимания, кроме смутившегося Дино; его выдало то, как он еле видимо вздрогнул. — Я отправлюсь с вами, — Геральд сказал. — Кто ещё?       Молчание. — Хорошо. Я, моя дочь, Геральд... Двинемся до рассвета, у нас есть три часа на отдых.       Не было ли в нас королевской крови? Она однозначно рождена править. Хотя было бы несправедливо говорить о неком предопределении, тогда как столь восхитительные плоды дало её собственное упорство. — Значит, у нас есть три часа? — спросила я. — Мы можем умереть там? Долина смерти... — Не можем, — мама закрыла дверь. Заперла. — Я беспокоюсь о тебе. — Ты не должна. — Ты переменчива, — я взяла её за плечи, — твоя холодность... — Что я должна делать, Виктория? — это был злой вопрос, раздражённый. — Ты мой ребёнок.       Я чуть не ответила: «Почему ты думаешь об этом только сейчас?» Но я не хотела борьбы с ней, не хотела обвинять её. — Ты знаешь, что мы можем любить друг друга только так. — Я могла по-другому. Молча. Вести тебя, убивать за тебя, умереть, если потребуется.       Я поцеловала её. Иначе, чем до этого. Нашла языком её язык и почувствовала, как мама сжала ткань моей блузы так сильно, что зацепила кожу; больно. Она не разжимала рук, но отвернула голову и я смазала наш поцелуй по её щеке; уткнулась в ухо. Мама часто дышала, ничего больше не делая. Я стала играться с мочкой уха, в которое продета массивная серёжка. Переместилась на шею. Она застонала. — Хватит, — это было требование.       Я замерла. Она не отпускала меня. Думаю, сбоку на рёбрах точно появится синяк: хватка просто железная. Почему так быстро всё меняется? Я перетекаю из одного состояния в другое, не управляя этим, но разглядывая каждый момент времени под микроскопом. Я нахожу тысячи слов. Тысячу подробностей. Тысячу сравнений. И лишь одна константа: любовь к ней. Не имея права целовать, когда она сказала хватит, я носом уперлась в угол её челюсти. Сладкая пытка. Свело ноги от желания. Она не отпускала меня. Механически — клянусь, я слышала, как крутятся шестерёнки — она повернула голову ко мне и раскрыла губы для нового поцелуя.       Уже одно целование довело меня до исступления. Мои несчастные руки, послушно лежавшие на её плечах, не смеющие опускаться ниже, заныли. Я услышала как, целуясь, мы обе причмокивали, и улыбнулась от этого. Она не отпускала меня. Задрала голову. Из-за этого я губами своими на мгновение оттянула её нижнюю губу вниз. Задыхались. — Почему только так? Почему ты так считаешь?       Она не отпускала меня. — А как, мама?       Я стала коленом протискиваться между её коленей, осторожно, чтобы она могла остановить меня, если не хочет. Она не остановила. Она не отпускала меня. Не знаю, что случилось, но я выдохнула так, что у меня закончился воздух в лёгких и я стала оседать. У меня в груди что-то взорвалось.       Она не отпускала меня. — С тобой всё хорошо? — мама спросила.       Склонилась надо мной — в таком положении у неё появлялись милые щёчки. Держала меня, хотя я уже оперлась на колени. — Я люблю тебя, — ответила я.       Неопределённая судорога прошлась по её лицу и она кивнула. У меня был порыв поцеловать подол её платья, но я сдержалась — это бы унизило нас обеих. Она бы так чувствовала. Я знаю. Знать её — вот что любовь. Я поднялась с её помощью и руки её соскользнули с меня, огладив талию и бёдра. Это не было отвержением. Руки её уже не сжимали меня, но я знаю: она не отпускала меня. Никогда. Умела по-другому, так она сказала? Молча? Всегда любила меня, всегда... — Мы должны отдохнуть. Путь неблизкий, — она сделала несколько шагов от меня и села за столик. — Неужели ты сможешь уснуть? — Да. Если ты перестанешь целовать меня.       Я издала смешок. Как хорошо. Только... Она не выглядела весёлой, сидела, обратясь в один прекрасный профиль: у неё очень красивый нос с высокой спинкой, но без горбинки, с острым кончиком едва-едва вздёрнутым вверх. — О чём ты думаешь?       Не было никакой реакции. Только тяжко закрылись глаза. — Расскажи, — попросила я, подходя. — Ты говорила, что женишься на мне. — В самом деле? — я рассмеялась.       Когда я это говорила, интересно? Я не задавала вопрос вслух, но она ответила: — Тебе было пять. Незадолго до моей смерти. Ты сказала это в школе, сказала: «Моя мама самая красивая на свете». — Я уже тогда зрила в корень. — Да, — отголосок материнской нежности явился на её лице и растаял.       Вообще, черты её мало подвижны; дело то ли привычки, то ли расположенности мышц. Непроницаемость, нечитаемость. А всё же я одна умею различить этот шрифт Брайля, язык жестов, азбуку Морзе — только я, и это счастье.       Почему это так верно, так правильно сочетается? Наши страстные поцелуи и вот такие вот замечания родства? Я не чувствовала диссонанса, напротив. Кого, как не друг друга, мы могли бы так любить? Я поняла, что невозможно её представить с кем бы то ни было, кроме меня — не только из-за ревности и собственничества, но даже чисто логически. Так получилось. Так боги порождали друг друга и друг от друга. Если бы мы смогли зачать дитя от нас явился бы Хаос или Эфир, или Ночь, или День, или сразу все и всё — начало мира, конец мира. Я обернула её к себе и вдруг так сладко, так славно она стала ластиться о мою ладонь, прижимая ту к своей щеке. И стала целовать ладонь. И целовала пальцы. Это были маленькие влажные клевки, принёсшие мне больше удовольствия, чем любой секс. Я села к ней на колени лицом к её лицу — и испытала боль от натянувшихся между ног брюк. Я попыталась получить немного облегчения, поелозив на её бедре, но она воскликнула: — Нет!       Конечно же я остановилась. У меня темнело в глазах от желания. Чуть отстранилась, рассматривая её: она играется? Почему? Но это не было игрой. Она хмурилась. — Переоденься, от тебя пахнет, — всё, что она сказала, глядя на меня злыми глазами. — Значит, от тебя тоже.       Не думаю, что дело в том, что я противна, что мой запах неприятен — она просто не готова. Надеюсь... Злость её сменилась растерянностью и она беспомощно прошептала: — Ты мой ребёнок. — Поэтому ты и любишь меня. Кого ещё ты можешь любить? — я сказала это устало.       Я знала, что этой ночью решится моя судьба. Дело не в долине смерти и поисках рога субантр... Сердце моё, жизнь моя — всё в её руках. — У меня затекли ноги, — она сказала это ровно.       Моё сердце пропустило удар. Уверена — я чувствовала — лицо моё приняло выражение страдания; спазм, еле сдерживаемый, оттянул уголки губ вниз и сморщил подбородок. Слёз не было, но я судорожно вздохнула и нос оказался заложен. Я встала с неё, медлительно и неловко, даже немного споткнулась, но не упала. И, проважаемая её отрешённым взглядом, взяла вещи и закрылась в ванной, чтоб переодеться. Не может быть так. Вернулась в комнату. Она переодета тоже: брюки, блуза, плащ. — Пора, — сказала она.       Мы летели молча. И молча же спустились на землю. Мама дала краткие инструкции, и мы двинулись в тёмную чащу. Я шла, провожаемая взглядами мертвецов. — Здесь так холодно, — сказал Сэми. — Лучше бы ты умерла вместо меня, — Ади. — Здесь грешники горят в аду, знаешь ли ты, что кровосмешение это грех? — Фенцио. — Второй раз умирать больнее, — Лора.       Я остановилась, увидев Винчесто. — И ты здесь, — сказала я уныло. — Я мог бы быть твоим отцом, — демон улыбнулся. — Ты мёртв. — Эдип убил Лайя, отца своего, и женился на Иокасте, матери своей, и породил с ней четырёх детей, и был проклят. — Я не Эдип, ты не Лай, а Ребекка — не Иокаста.       Я шла дальше. Я шла за мамой в густом смоге. Так, как вчера шла за ней в нашу комнату, чтобы потом целовать её. Мне приснилось это? Жестокий сон. — Не говори так, — пробормотала мама. — Что? — я встрепенулась. — Я любила тебя. Нет, помолчи, — голос её стал срываться. — Что ты можешь знать о моей дочери? Ты не был никогда и не мог бы быть матерью! — Мама? — я пыталась дотянуться до неё. — Нет, Винчесто, я любила тебя!       Мои руки опустились. Где Геральд? Тоже увлечён призраком, что-то бормочет. — Ребекка не любит тебя, ты ведь знаешь, что тебе придётся умереть, — сказал Винчесто. — Ты не можешь жить без её любви. — Не могу, — я согласилась, тем не менее, продолжая идти.       Мама тоже шла, облепляемая чёрной тучей. — Ты не можешь судить меня. Ты не был женщиной на земле, — говорила она. — Я не оставлю её, чтобы гнить с тобой в этой пустоши.       Я не знала, что мне делать. Проще действительно остановиться и сдохнуть. — Её я тоже люблю. Это мой ребёнок, Винчесто. Я мечтала о ней. Ты не можешь судить меня, никто не может... Замолчи!       Я поняла, что она задыхается, по тому как открывался и закрывался её рот. Туман разделял нас. Я протиснулась сквозь тьму и схватила её за предплечье. Мама замотала головой, жмурясь, отступая назад. Я крепко обняла её. Она продолжала бредить, теперь разворачиваясь всем корпусом. Пришлось слегка поднять её над землёй, чтобы брыкалась поменьше. — Мама! Очнись!       Она замерла. Повернула голову ко мне. Поцеловала. Отпрянула. Прижала к себе. Разжала руки. Безумные качели! Одним движением рассеяла туман. — Ты всего лишь призрак, — сказала она уходящей мгле.       От иллюзий освободился и Геральд, несколько отставший от нас. Ребекка пригладила плащ и оглянулась — и взгляд её упал на витой рог. Она прошла к нему, как к пьедесталу, взяла, как приз. И руку её перехватил Мальбонте.       Уже в нашей комнате я утешила её поцелуями. Безумные качели! Но чтобы прыгнуть в пропасть — это и нужно: раскачаться.