Смерть, забвение, любовь

      Конечно же, она не нуждалась в утешении. Как всегда. Она не расстроена, конечно. Да, да, ты опять облажалась, маленькая Бекки, всего лишь. Ты это исправишь, ты всегда исправляешь свои ошибки. Ты всегда побеждаешь, в конце концов.       Я целовала её длинные пальцы, соглашаясь с каждой невысказанной эмоцией — я видела досаду, которую она испытывала. И видела новый план. Чуть сморщила нос, оттягивая верхнюю губу — это досада; напряглись, едва сужаясь, глаза, и тут же расслабились, и она подняла подбородок — это новый план. А вот и прикрытые веки и морщинка меж бровей — дозволение любви, дозволение не только для меня, но и себе самой тоже. Она сидела неподвижно, с ровной спиной, не отвечая ни на одну мою ласку, но и не отстраняясь, подав мне свою холодную, бледную руку — вот эти длинные пальцы; вот эта тыльная сторона, шероховатая от сухости; вот косточка запястья; вот предплечье, покрытое цыплячьим пушком; вот сгиб локотка; вот и плечо; вот и основание шеи — вот он, замечательный путь из поцелуев. Потом я целовала её ухо, маленькое и розовое, и я прошлась языком по её острой скуле, и потом я целовала её губы. Я склонилась над ней, она задрала голову и издавала вздохи-стоны. Как было не любить её? Как не ласкать? Разомкнув поцелуй, я выпрямилась и прижала её к себе — она боком уткнулась мне в живот и обняла за бёдра, а я запустила руку в её волосы, поглаживая кожу головы. — Мы завтра выдвигаемся в Цитадель, — сказала она тихим голосом. — Конечно.       Обнимала она крепко, как будто собиралась впечататься в меня. Никакие признания, обещания и уверения не нужны, когда она обнимает так. Знаю, это только я помешана на наших отношениях... У неё есть и другой мир, мир войны, судьбоносных решений, мир власти и возможностей. Но в эту минуту она вся моя — даже если говорит про Цитадель. Она разделяет со мной страстные поцелуи, но хочет ли она меня? Я должна быть осторожной. Я не могу спросить прямо, не могу проверить, а её реакция на то, как я потёрлась о её бедро... Нет, я буду смирной. Я так хорошо угадываю всё в её лице и я пойму, если она захочет — или всего лишь будет готова позволить — нечто большее.       Я разделась ко сну, она тоже, и мы легли спать вместе, переплетая руки-ноги-крылья. Проснулась от того, что она встала с постели и направилась в ванную. Мама оставила открытую дверь и я видела, как она склонялась над раковиной, умывая лицо. И потом она цокнула языком, разглядывая шею. Хлопнула рукой по раковине. Зло посмотрев на меня, закрылась. Я сжалась. Не знала, что когда-нибудь буду так зависима от капризов тридцатилетней девочки: сморщит ли она свой милый носик? Моё бедное сердце. — Ты не будешь оставлять на мне засосы, — первое, что она сказала этим утром.       «Это случайность, я не хотела, я не собиралась» — все эти правдивые слова застряли у меня в горле непроглатываемым комом. Хорошо. Я ничего не ответила и пошла умываться. Вернувшись, увидела, как она педантично поправляла на шее платок. Без толку. Один засос нельзя было никак скрыть. Фиолетовое пятно под самым ухом. Я оделась. Молча. Мы полетели в Цитадель.       Не знаю, как долго я буду сносить её переменчивый нрав. Ни в чём другом я не видела таких колебаний: она всегда шла вперёд, она всегда рисковала, она никогда не останавливалась. Но не со мной. Подставлялась под поцелуи, млела от них — я же видела! Потом обретала холодность. И так снова и снова. Вот и сейчас, когда мы ждали приглашения Совета, она стояла поодаль от меня, изредка бросая на меня ледяные взгляды. Хорошо. — Они заставляют нас ждать, — сказала я.       Я всегда буду делать первый шаг к ней. — Так и задумано. — Ты и сама пользуешься такими трюками?       Она не ответила. Нас позвали. Я не особенно вслушивалась в их разговор: Мальбонте хочет убить Шепфа и нападёт на Цитадель, Цитадель укрепляет оборону и ничего больше не собирается делать. С главным Советником, Эрагоном, у неё произошла занимательная беседа, в которую я не посмела вмешаться. Мама осталась встревоженной. Что-то подсказывало мне, что дело касалось не бездействующей столицы, не это взволновало её, а поданное прошение одного из её учеников.       Мы шли по улицам города, ничего не говоря друг другу. — В чём дело? — спросила я. — Нам стоит навестить кое-кого, — ответила она.       Сузились и обратно раскрылись глаза, поднялся подбородок — Ребекка приняла решение. Сначала мы заскочили в какую-то барахолку, где она настояла на том, чтобы я переоделась. Я послушалась. Потом направились в жилище упомянутого ученика.       Нас встретила невзрачная женщина. Ох, Серафим Ребекка, чем обязаны? Проходите! Мой муж, Йор, так нервничает... Я наслышана о вашей дочери. Как славно. Что-что? Позвать мужа? Конечно!       В этот раз я немного говорила... О погоде и вкусной еде. Поглядывала на маму и видела этот замечательный засос, из-за которого я сегодня так страдаю.       Ребекка подлила что-то в бокал Йора. Я вспомнила, как сама не так давно опоила её... Прошёлся холодок по спине. Не навредила ли я ей? Не сломала ли что-то в нас? Я умру, если оглянусь. Нужно жить со своими поступками, плохими и хорошими. — Выпей со мной, — она подняла бокал.       Йор не смог отказаться, хотя явно желал. И Йор умер на пороге собственного дома. Я сделала несколько шагов назад. Почему? Зачем? — Какое несчастье. Даже не понимаю, как это могло произойти, — сказала она женщине, которую только что оставила вдовой.       Ничего не понимаю. Я знаю, что всегда буду на её стороне, но... Почему? — Не делай такие глаза, — сказала она. — Это была необходимость.       Мы опять куда-то шли. Начался ливень. Промокли до ниточки. Оказались в её особняке. Оттуда выходила женщина в униформе горничной, увидев нас, ахнула: — Госпожа! Я как раз закончила... Представляете, какой-то негодник из ваших гостей оставил мокрые плед и подушку в ванной и те протухли. Я бы справилась быстрее! — Хорошо. Поступает ли жалование, как прежде? — Да, конечно, госпожа... — Ты свободна.       Плед и подушка. Я бы посмеялась, если бы только что не оказалась соучастницей убийства. Мама... Я дрожала не то от холода, не то от этого поступка. Мы уже убивали врагов, но не отцов семейства в их собственном доме. — Ты ничего не делаешь просто так, — я констатировала факт. — Да. Переоденься в сухое и накинь плащ, мы полетим обратно в школу.       Я продолжала сидеть в прихожей. — Ты слышала меня?       Я молчала. Она сняла платок и я увидела остальные засосы, целую россыпь сине-фиолетовых пятен. Зажмурилась. По моим щекам потекли слёзы. Я плакала, как маленький ребёнок, издавая громкие и вместе с тем тоненькие всхлипы. — Не плачь, — приказала она.       Я не могла перестать. — Ну же, — она села передо мной и стала дуть мне в лицо. — Ну хватит, у тебя лицо красное.       Я безвольно упала ей на плечо, обнимая за шею, и продолжая плакать туда же, где вчера оставила следы поцелуев. Она поднялась, но я продолжала цепляться и рыдать в голос, и ей пришлось обхватить меня всю и понести — я знаю, что была слишком взрослой, слишком тяжёлой для этого, и мама заваливалась на спину, чтобы удержать равновесие. Донесла меня до той самой спальни, тяжко опустила меня на кровать и стала сцеловывать слёзы. Я поцеловала её в губы, и поцелуй был окрашен солёной горечью. Я продолжала плакать. Я даже закричала, как бывает во время рыданий, и сложилась пополам, разрывая поцелуй. — Был выбор между ним и нами. Я выбрала нас, — она села на колени передо мной, чтобы мы были одного уровня. Подняла меня за подбородок. — Я ничего не делаю просто так. — Я просто не понимаю... Я всегда на твоей стороне, — сжала её руки. — Просто объясни.       Наверное, мне не особенно было жаль Йора. Это просто неожиданно и вместе с тем я так напряжена с утра... Моё сердце болит от каждого холодного взгляда и я страдаю, зачем же я так страдаю? — Он помог узнать кое-что. При вступлении... При испытании, это знание раскрылось бы. — Что-то опасное для нас? — Ты моя понятливая девочка, — мама ласково убрала мокрые пряди с моего лба. — Да, да... Тебе передалась сила Мальбонте не просто так. Его родители были сосланы на землю... — И родили там детей. Понятно, — я произнесла эту страшную догадку так легко. — Это ты и я, мы происходим от них, да?       Она кивнула и встала. — Эрагон убил бы нас, — сказала она, — в первую очередь тебя. У тебя кровь Мальбонте, сила Мальбонте... Тебе идут мои платья, хотя их и нужно слегка ушивать. Переоденься в сухое.       Я послушалась. Как она говорила? Вести меня, убивать за меня, умереть, если потребуется... Это то, что мы делали друг для друга. Я раскрывала планы нашего врага, имея особую связь с ним, а мама распоряжалась этими сведениями. Я, по крайней мере, убила Сатану, она — Йора. И мы умерли бы друг за друга. Когда же кончится война? Когда обстоятельства перестанут стеснять нас? Я хочу жить с ней в этом особняке... — Мы возвращаемся, — сказала она, одетая в плащ. — Я люблю тебя, — я говорила это голосом хриплым после пролитых слёз.       Она кивнула. Хорошо. Моих признаний хватит нам двоим с головой. Когда же кончится война?..