Смерть, забвение, любовь

      Очередное видение. Мы сидели с Мальбонте на крыше и неспешно беседовали. — Я буду биться против тебя, — сказала я легко и честно, пожав плечами. — Фенцио был в чем-то прав... Если ты хочешь видеть меня в союзниках, тебе необходимо прежде повернуть к себе Ребекку. — Ребекка, — это имя, красивое и чистое, из уст его вдруг обрело утробное звучание. — Твоя мать... Или твоя любовница?       Я перестала дышать. — И то, и другое, — на выдохе. Сжала челюсти. Добавила: — Ты знаешь. — Видел то, что не вполне хотел бы.       Мы почти не контролировали видения друг о друге. — Понятно. Не думаю, что тебя интересует моя постель, а о важном мы уже поговорили.       Я оставила его. И проснулась. Мамы не было. Я ещё полежала полчаса с гудящей головой, а потом услышала стук в дверь. Мими. — Привет. Ты как?       Я молча пропустила её внутрь. Она растерянно огляделась, задержав взгляд на нашей с мамой постели. Я чувствовала бессилие. Я измотана. Каким трудом оказалось изучать это жестокое лицо — лицо Ребекки — и ждать любых изменений в нём. Как страшно целовать её и знать, что в любой момент, незнамо какой, она остановит меня без объяснения причин. Какая мука — любить её и не иметь возможности не любить. — Ты в порядке? Мы давно не общались. — Всё хорошо. — У тебя синяки под глазами. — Сейчас идёт война, — сказала я. Я хотела отбрехаться от неё, но... Мне совершенно не к кому пойти. Столько накопилось в груди. — Скажи... Вредит ли человеку заклятие притяжения? Это всего лишь образ, призрак, или что-то ломается?       Я чувствовала себя сломанной. — Только не говори, что ты сделала это... Откуда ты вообще откопала рецепт? — Мы видели кольцо Винчесто... — И что? — Волосы... — Одних волос мало, — она рассмеялась.       Я смотрела сквозь неё. Не понимаю. — Но это сработало, — голос треснул. — Скорей всего ты просто осмелела, — демоница веселилась. — Вот и получилось так... И в кого ты влюбилась? Я даже не ревную! Хотя ты, знаешь ли, очень нравилась мне, — её заливистый звонкий смех резко контрастировал с моим мрачным настроением. — Я только не пойму, когда ты всё успеваешь.       Я устала. Должна ли я радоваться? Ведь значит, наше влечение обоюдно... Но почему, почему мне так плохо? Было проще, когда я считала маму невинной жертвой моего приворота — целовать её, умолять её о любви, внимать каждому колебанию, не ждать ничего, кроме дозволения — это так легко, так легко, когда давит тень вины! Всё было в её воле, всё было в её власти, она шла ко мне, она раздевалась передо мной, она целовала меня... Почему она ставит меня так? Я устала. — Ты выглядишь неважно, — подруга казалась озадаченной. — Вообще, я хотела позвать тебя... Ты прямо на глазах осунулась, — весёлость улетучилась. Мими наморщила лоб и потом сказала: — Вроде как, выбрали нового владыку ада. — Мама, конечно же, там, — я вздохнула.       Она кивнула.       Почему же Ребекка не разбудила меня? Моя мать... И моя любовница.       Я оделась.       Уже на ступенях чёртовой Башни я услышала споры и шум. Открывши дверь, в первую очередь увидела Люцифера, угрожающе нависающего над мамой. — Так не мешайте мне взять своё! — кричал он.       Я зажмурилась. Слишком громко. Мне показалось, что произошло что-то непоправимое внутри меня. Я больше не могу. — Так решил Совет, Люцифер, — сказала Ребекка, задирая голову. Бросила взгляд на меня, — выйдите вон.       Я не могла шевельнуться. — Ох, малышка Мими! — воскликнул Мамон, разводя руки и тут же ловя дочь в объятия.       Я покачнулась, но не упала. Как я оказалась там, где я стою? Нет, не путь в Башню... Другое. Все были передо мной, а я держалась дверного косяка и не понимала ничего. Тошнота без спазма — на корне языка ощутила желчь. Так странно всё. Я ничего не понимаю. У меня ничего нет. Люцифер первым кинулся мимо меня, за ним Дино и демоница, рукою поманившая меня следовать. Я ничего не сделала. Они ушли. — Ты не присоединишься к молодёжи? — демон Мамон вскинул брови.       У меня слиплись губы. Я слабо покачала головой. Я не была в себе, я была вовне — я смотрела на себя со стороны. Почему-то вместо взрослой девушки я видела ребёнка — а я и не помню, как выглядела, но видела темноволосую девочку, не себя. — Убьёт ли он старика Азазеля? — прокряхтел Кроули. — Не думаю, это было бы опрометчиво, — мама скривилась. — Нет, — сказал Мамон, — и дело не в опрометчивости. Люцифер достоин трона своего отца и он готов. Он не убьёт старика. — Ты сам дал ему наводку, — мама не смотрела на меня, у неё серьёзный разговор. Хмурилась. — Указал на путь насилия. — Верно, — демон развёл руки. — Ты шла по головам, Серафим. Позволь будущему Сатане познать милосердие. Нет славы в том, чтобы сражать слабейших. — Хорошо. Что это сулит нам? — она постукивала пальцами по столу. — Люцифер скорее изберёт твою сторону. Не Цитадели или Мальбонте. Мальчишка себе на уме, конечно... — Моя сторона, — рот её скривился в горькой усмешке. — Посмотрим.       Мамон перевёл на меня тёплые глаза. Он кивнул с каким-то незнакомым для меня пониманием, ласково произнёс, глядя на меня: — Кажется, Ребекка, твой ребёнок хочет поговорить с тобой.       Она кивнула, продолжая постукивать пальцами — продолжая размышлять о судьбе Ада. — Я помогу Кроули, — и демон действительно прошагал к старику.       Я стояла в дверях. Наверное, прошла целая минута, прежде чем она подняла на меня глаза и ровным голосом спросила: — О чём ты хотела поговорить? — О нас, — я еле ответила.       Мама встала, процокала каблучками ко мне и большим пальцем коснулась моей нижней губы. — У тебя губа треснула, — сказала она. Таким тоном говорят об испорченных вещах.       Я крепко хватилась её ладони и сомкнула уста вокруг этого пальца. Я облизывала его, я обсасывала, двигая головой туда-сюда — что-то страстное и вместе с тем отчаянное. И она как будто повелась на эту игру, надавливая на мой язык, поводя по нему. Но опять отступалась. Я больше не могу. Я сжала зубы. — Что ты делаешь? — мама поморщилась.       Не знаю. Я не ответила. Видишь ли, мама, у меня занят рот? Она выдернула руку так, что я клацнула зубами. Её палец был в крови — не то от моей рваной губы, не то я оцарапала её. А может, и то, и другое — кровосмешение; здесь это слово больше к месту, чем по отношению к инцесту. Я дрожала. Стала торопливо расстегивать пуговицы на своей блузке. Она остановила меня сильным движением так, что моя голова мотнулась из стороны в сторону. Я спросила: — Почему ты не любишь меня?       Я плакала. Хотя бы капли любви, пожалуйста... — Чего ты хочешь? — Тебя, тебя... Всю тебя. Жить с тобой, умереть с тобой. Мама. Всё на свете с тобой, — я потерла мокрые скулы. — Хочешь меня? — она изогнула бровь, делая шаг назад. — Всё не так просто, Виктория... Для меня нет. — Не так просто? — я растерялась. Даже слёзы перестали. — Для тебя? А для меня? — Ты встретила меня взрослой женщиной... Я слишком часто слышала про свою привлекательность. Твоя увлечённость... — Ты говоришь, будто ты для меня чужая, — я осипла. — Разве не так?       Я заплакала горше, я даже истерично повизгивала, затопала ногами. Нет, она не может так считать... — Ты не понимаешь! — я кричала. — Тише, — она больно обхватила меня за щёки, так, чтобы я смотрела ей в глаза. — Это ты не понимаешь. Я носила тебя девять месяцев, я качала тебя в колыбели, рассказывала сказки. У меня был чёртов альбом «Познай своего ребёнка» с твоим первым словом, первым шагом, первым зубом. Что ты думаешь? Я буду спать с тобой? — Ты не понимаешь! — я шептала. — Чужая... Это не так, нет, вовсе нет. Моё прошлое, моё будущее, моё настоящее, моё всё — это ты! Мой мир... Это всё ты.       Она тяжело дышала, глядя на меня, как будто мы только что дрались, как будто это была тяжёлая борьба. Я подалась вперёд, целуя её. Она застонала. Ничего не понимаю. Она говорила одно и делала другое. Сводит меня с ума. Мама продела руку в вырез блузы, открытый мной ранее. Я развела её ноги коленом. — Стой, — сказала она.       Она хочет убить меня. — Не так, — сказала она. Отошла к двери. Осмотрелась снаружи. Заперла.       Эта расчётливость страсти... Что она делает? — Ты только что говорила про мой сраный альбом, — от слёз у меня заложило нос и я дышала ртом и говорила от того характерным голосом. — Ты выросла... Без меня, — её голос впервые дрожал. — Ты говоришь, что я — весь мир? — А я для тебя? — Ты была моей частью, — её взгляд в себе. — Родилась переношенной, обвитая пуповиной, ты вообще не хотела рождаться... Мне даже наркоз нормальный не сделали. Видела разрез. И вот часть меня, всё равно что печень или лёгкое, или сердце — стало жить отдельно от меня.       Я — её сердце. Это довольно романтичный образ... И вместе с тем это всего лишь орган, функция. Что я? Вдруг увидела — прищур, потом раскрытые глаза и вздёрнутый подбородок. Ребекка приняла решение. Она сделала протяжный выдох прежде, чем сказать: — Иди ко мне.       Я послушалась. Мы опять целовались. Я дорасстегнула пуговицы. Мама сняла с меня блузу аккуратно и отложила рядом, не сминая. Потом сжала мою грудь. Почему-то мне показалось, что она не вполне понимает, что делать... Она никогда не спала с женщиной? Её я не раздевала, опять целовала губы и шею, сжала её грудь — она выдохнула, убирая свои руки от меня, но подставляясь под мои касания. Это действительно происходит? Я опустилась на колени, залезая под подол её платья, наощупь спустила с неё бельё. Я даже не слышала её вздохов или стона, и конечно не видела, нравится ли ей то, что я делаю. Она оказалась очень мокрой. Мне кажется, я делала это тысячу раз с другими... Я ласкала её языком, надавливая руками на внутреннюю сторону бёдер, чтобы она ставила их шире. Это были знакомые движения: круговые, продольные. И посасывания и проникновения. У меня успела затечь шея, когда мама приподняла ткань платья — и крепко хватилась моих волос. Больно. Но я продолжала. Мне жутко неудобно, ничего не видно и не слышно, от смазки и слюней зачесался подбородок — но я продолжала. Пыталась как-то... Сделать приятно и себе, но не получалось. Ощущала только зуд в костях. Кажется, это никогда не кончится...       Мама сильнее потянула меня за волосы. Она дрогнула в нескольких спазматических движениях. Застонала. Я подождала пару мгновений, убеждаясь, что она кончила, и села рядом.       Это уже непоправимо... Это уже нельзя отменить. От того, что я так много плакала сегодня, у меня были воспалённые глаза и я сейчас очень остро ощутила эту воспалённость. Мама смотрела на меня с усталой благодарностью — полуприкрытые глаза и улыбка. Может быть, у нас обеих и не такие уж красивые глаза? Я сглотнула. На её лицо пала мрачная тень осознания.       Мама дрожащими руками натянула бельё. Выпрямилась. Покопалась в ящиках стола и достала несколько салфеток. Вытерла мне рот, как будто я испачкалась кашей, а не её смазкой. Что я наделала?       Это непоправимо. Ничего нельзя отменить. Ничего нельзя исправить. — Всё хорошо, — сказала она с непривычной нервозностью. Разгладила одежду.       Я оставалась в джинсах и лифчике. Зябко поёжилась. Мама обняла меня, даже как-то стала покачиваться вместе со мной, будто успокаивая или утешая. — Тебе понравилось? — спросила я.       Она молчала. Пришлось разорвать объятия, чтобы посмотреть ей в лицо. Она избегала прямого взгляда. — Ты в последний раз занималась сексом ещё на земле, — сказала. — Может быть, зачиная меня. — Да, на земле... Но не... — ей не нужно было договаривать, чтобы я поняла, что именно она отрицает. — Ты доставила мне много удовольствия. — Хорошо. Повторим?       Нужно сделать это обыденностью... И этот сладкий, благодарный взгляд удовлетворения? Я хочу видеть снова и снова... А горькое чувство должно уйти — мы сделали шаг в пропасть, и значит, придётся расправить крылья. Мы ведь сможем? — В комнате, — она сказала это строго и обречённо. — Ты вкусная, — заметила я.       Понятия не имею, вкусно ли то, что я ощущала — едва уловимая солоноватость. Надо что-то говорить. Если я буду молчать, я сойду с ума. — Пошли, — сказала я. — Сейчас.       Я умру, если останусь одна. Она согласилась и мы пошли в нашу комнату. По пути она раздала несколько указаний и объявила, что берёт выходной. — Ты делаешь это ради меня? — спросила. — Цитадель бездействует. Мы тоже.       Я разозлилась: — Почему ты не можешь просто сказать «да»? Что это ради меня? Что ты любишь меня?       Она молчала. «Потому что это не так», — ответила я сама себе. Не любит.       Мы занимались сексом весь оставшийся день, один раз отвлечась на обед. Она, как оказалось, ничего не умела. В таких холодных отстранённых людях часто ищут какое-либо извращение, порок, деспотизм в постели или, напротив, жажду подчиняться... Но ничего этого не оказалось — она была абсолютно беспомощна, она не знала, что делать со мной. Вообще, она даже не пыталась изучить меня — пару раз лениво и неловко трогала мою грудь, вот и всё. Она не хотела сделать мне приятно. Мне было страшно попросить прикоснуться к себе или молча направить её руку к своему паху. Когда я попыталась потереться о её колено или бедро, ей это не понравилось. Зато я пыталась угодить ей, как могла — вводила пальцы в неё, ласкала грудь, покрывала поцелуями, снова удовлетворяла ртом. И после того, как она в очередной — третий? — раз дёрнулась в судороге удовольствия, я слезла с неё и легла рядом и сердечно и искренне сказала ей в лицо: — Я ненавижу тебя.       Она стала гладить меня по волосам, ласково, как котёнка. Слёз не было, но я увидела блеск в её глазах. Я тут же поднялась на локтях. — Ты плачешь?       Она задрала подбородок вверх. Неровно улыбнулась и сказала: — Тебе показалось. — Я только что сказала, что ненавижу тебя, — я хмурилась. — Я слышала.       Она ударила меня. Я зажмурилась. Нет. Померещилось. Почему мне так померещилось? Она даже пальцем не пошевелила.       Я уже не могла плакать. Мы молча полежали ещё какое-то время и я опять стала ласкать её. Она не отказалась. У неё такое горячее тело, но мне стало холодно. — Удивительно, что ты смогла родить живого человека, а не глыбу льда, — сказала я, гладя шрам.       Я вообще хотела наговорить ей гадостей. Почему она даже не морщится? Холодная сука. Я поморщилась. Неправда. — Я люблю тебя, — сказала я, отчаянно прижимаясь к ней. — Я не могу жить. Я должна умереть. После всего... Что я сделала с нами? — Мы. — Что? — Мы сделали, — она поцеловала меня в лоб. Как, наверное, нормальная мать целует нормального ребёнка, — всё хорошо. Всё будет хорошо. Будем жить, как есть.       Мама говорила это уверенно, только так, как она умела это делать. Мы... Мы. Да, она сказала — мы. Надо жить, как есть.