Смерть, забвение, любовь

      Я проснулась посреди ночи от тошноты. Побежала в туалет, но рвоты не получилось — мы очень скудно поели днём и всё. Сплюнула слюну. Из-за напряжения и возбуждённости не получилось даже пописать. Я помылась, но чистой себя не чувствовала. Попыталась помочиться ещё раз — не вышло. Ужасно. Попыталась ласкать себя, но напряженность только возросла и я сложилась пополам. Освежилась ещё раз. Так не пойдёт.       Вернулась в постель. Мама спала. Нет, мне нужно... Я потормошила её за плечо, обхватила её ладонь, но остановилась. Это слишком. Она сонно проморгалась. Я повернула её, лежавшую боком, на спину, сложила её колено и нависла над ней. Она медленно открывала и закрывала глаза, тем не менее, удерживая прямой взгляд. Мне нужно хотя бы облегчиться! Её колено слабо повалилось в сторону. — Держи крепко, — сказала я, снова ставя её ногу.       Она держала и молча наблюдала за мной, выглядела не вполне в сознании. Это, наверное, не было сексом, просто дрочкой об её тело — не знаю. Ужасно. Моё тело пару раз дёрнулось в конце, но радости не было никакой. Повалилась рядом. Мама обняла меня и глуховатым сонным голоском спросила: — У тебя получилось?       Я заплакала. Наверное, от пары часов сна появились силы. Что мы наделали? Что я? Я и не знала что за пропастью может быть ещё одна пропасть, что то, что я сделала сейчас даже хуже того, чем мы занимались весь день. Я и не знала, что оказавшись в постели с самой прекрасной, с самой желанной женщиной — я буду так разбита, так несчастна. Из-за своего нынешнего поступка я почувствовала необходимость, обязанность дотронуться до неё тоже — и опять направила свою руку ей в пах. Она остановила меня. — У меня всё болит, — сипло сказала она.       Я стала икать от слёз, так глупо. Она погладила меня по волосам и встала, направляясь в ванную. Я слышала, что она чистила зубы. Вернулась немного свежее, но всё ещё сонная. Как-то механически развела мои ноги, покачиваясь, устроилась между них и стала лизать. У меня перехватило дыхание. Чувствительность почти нулевая, но я ловила крохи удовольствия хотя бы в мысли, что Ребекка — моя Ребекка — хочет сделать мне приятно. Ещё одна чёртова пропасть. Я стала постанывать сильнее, чем я испытывала удовольствия — чтобы она не перестала. Прошло пары минут и я поняла, что она устала — шевелила языком медленнее, пыталась помогать себе, мотая головой вверх-вниз. В конце концов она просто легла на внутренней стороне моего бедра и стала трогать меня пальцами. Мама делала всё неумело, неловко, хотя как будто бы уверенно — касаясь самых нечувствительных мест. Она вообще знает, где клитор? И потом сделала действие, в котором будто была увереннее всего — вставила в меня палец. Мне никогда не нравились проникновения. Я перестала стонать. Она добавила второй. Тут я выдохнула от неприятия. Но я не могла ничего сказать — я не могу отвергнуть её или сказать, что она делает что-то не то, это невозможно, я не могу. Когда она добавила третий, я заскулила от боли и даже дёрнулась от неё. Она приняла это либо за вскрик удовольствия, либо ей просто нравилось, что мне больно. Конечно же, верней всего первое, но я уже ничего не понимала. Хуже всего было, что она стремилась поглубже внутрь, и эти поступательные движения... Я лежала, зажмурившись. Я подумала, что эту пытку стоит закончить, притворившись, что я дошла до оргазма. Она вытащила пальцы. — Я спросила, приятно ли тебе?       Я не слышала первый вопрос. — Не надо внутрь, — жалко ответила я.       Это всё неправда. Это не происходит на самом деле. Мне снится кошмар. Она кивнула и стала опять лизать, громко дышала, уставала, останавливалась, продолжала. Это длилось очень долго, наверное полчаса или дольше. Последние движения оказались такими сладкими и я кончила. Она не поняла этого и продолжала ласкать меня. Пришлось отползти от неё, хотя это оказалось довольно трудно при конвульсирующем теле. — Всё? — спросила она.       После моего кивка она вытерлась простынёй и поднялась к подушкам. Было пару минут блаженства, потом я опять заревела. — Спи. Нам нужно поспать, — сказала она, обнимая крепче. — Зачем мы это сделали друг с другом? — я скорее неровно выла, чем говорила.       Я опять попыталась ласкать её — я ничего не понимаю про себя, про мир, про то, что происходит. Как будто я могла забыться от ужаса в самом ужасе. Я не могла перестать заниматься сексом с ней — мне кажется, несмотря на перерывы и оргазмы, это был один долгий, кошмарный секс длиною почти в сутки — потому что, когда это кончится, не останется вообще ничего. В мире больше ничего нет, во мне больше ничего нет. Если закончится секс, закончусь и я, и она, и весь мир. Что я могу делать кроме этого? Я ни на что не способна, я ничего не значу, от меня ничего не осталось. — Потому что... Потому что мы обе хотели этого, — сказала мама. — Ты хотела? — я говорила в нос. — И как давно? — Давно, — она села на постели, подняв локоть.       Я зажмурилась. Открыла глаза. Она смотрела на меня с полуоткрытым от удивления ртом. — Я никогда не била тебя, — сказала она. — Только душила, — я произнесла это обиженно и зло, как никогда не говорила с ней. — Это было оправданно, кстати. Я реально опоила тебя... Я не собиралась насиловать тебя пьяную или что-то такое. Я хотела приворожить тебя. Взяла кольцо... — я посмотрела на неё, ища какую-либо реакцию, но ничего не было. — Но это так не работает, как оказалось. — Понятно. Нам нужно спать, — она попыталась накрыть меня одеялом, но я отбрыкалась. — Это нечестно, что я чувствую себя так. Где моё счастье?       Меня озарило страшное осознание. Ответ. Нет счастья потому, что наш секс не акт любви, не из-за любви, а вместо любви. Я закричала. Она закрыла мне рот. — Послушай... Послушай, — мама держала меня так, что даже перекрыла воздух. — Я не знаю, что происходит с тобой. Тебе нужно успокоиться... Послушай. Я люблю тебя.       Неужели надо было почти умереть, чтобы услышать это? Неужели надо было целые сутки ласкать её ртом и пальцами миллионами способов, чтобы услышать это? Я успокоилась. Когда я смогу ещё раз услышать это? Она убрала руку — мокрую от слёз, слюней, соплей. Опять вытерла о простыню. Я стала целовать её шею. Она уперлась руками мне в плечи. — Нет... Нет. Нам надо отдохнуть.       И я правда уснула. Проснулась от того, что она вставала. — Ты куда? — У меня есть дела. — Нет! — я схватилась за неё. — Не оставляй меня одну, пожалуйста. Я не вынесу. Я покончу с собой. Это не угроза, мама, это факт. Не оставляй меня...       Она поцеловала меня в макушку. — Всё будет хорошо. Ты не одна. Поспи, я вернусь к тебе, только поспи.       Я не верила ей, я обнимала её за руку и уснула. Когда я опять проснулась, её уже не было. У меня гудела голова. Саднил язык. Я смотрела в потолок. Встала, умылась. Я не могла лечь обратно в постель. Открыла окно. Постояла. Ничего не понимаю. Открыла шкаф. Вытащила оттуда всю обувь — миллион лодочек, парочку моих кроссовок и сандалий. И села внутрь в образовавшуюся нишу. Здесь висела её одежда, которую она носила раз или два, чистая, но ношеная, и тут душно пахло красным грейпфрутом. Я не могу никуда выйти и не могу находиться в комнате. Я должна спрятаться. Я сидела так час, наверное, пока не услышала стук. — Вики, ты здесь?       Мими. Настойчивость. Я вышла из шкафа, прокашлялась, и прокричала: — Подожди!       Беспорядочно закинула обувь обратно, натянула бельё, сверху какую-то сорочку, укрыла кровать пледом. Открыла дверь. — Мне сказали, что ты заболела, — начала демоница. — Ты правда выглядишь нездорово. Что с тобой?       Я пропустила её. — А кто сказал? — Отец... А ему — твоя мама. Серафим Ребекка очень волнуется... — Правда? — я действительно очень удивилась. — Она не сказала этого, насколько я поняла, но намекнула, что хорошо бы тебя посетили друзья. — Оу, — я стала трясущимися руками готовить кофе. — Я... В общем, это что-то наследственное, что касается только меня и мамы. — Я думала, земные болезни остаются на земле.       Я пожала плечами. Меня лихорадило. — А что вы делали с Люцифером и Дино вчера? — Люци хотел убить Азазеля... Но, в общем, не стал этого делать. Цитадель укрепляет оборону, мы видели. Посидели в баре. Жаль, что ты не пошла с нами. — Жаль.       Жаль. Нет. Я чувствовала себя немного лучше. На самом деле... На самом деле, всё вышло хорошо, да? Жизнь продолжается. Мы принесли друг другу много — пусть и болезненного — удовольствия. Она сказала, что любит меня... Хорошо, хорошо.       Это любовь. Это любовь. Любовь, любовь, любовь. Это не может быть ничем, кроме любви. Просто... Вот такая вот. Какая есть. Мы не могли иначе. Наше обоюдное влечение привело нас к страстному ложу. Всё должно было случиться именно так. С нами — только так. Я разлила кофе по чашкам. Я была ужасно голодная. — А в кого ты всё-таки влюбилась? — она мило улыбнулась. Пыталась говорить о чём-то хорошем. — Это самая прекрасная женщина в мире, — сказала я. — Мне кажется... Я люблю её всю жизнь и это единственная любовь. Я никого не могу любить, кроме неё.       Святая истина. Надо с этим только примириться. — У тебя глаза сияют, хотя ты ужасно похудела, — она хлебнула кофе. — Ты вроде как всегда на виду и живёшь с мамой... Действительно не понимаю, когда ты успела так влюбиться.       Я представила, совсем нежеланно, как я признаюсь, что сплю с собственной матерью — что мы трахались, как кролики, что мы сделали это десяток раз, что мы будем делать это ещё и ещё. Представила, как Мими выглядела бы глупо, удивлённо, напуганно. Я не собиралась этого делать. Я не хотела. Но представила. Странная навязчивость. — Я краду время у самой вечности, — сказала я. — Довольно поэтично. Ты познакомишь нас? — О, — я протянула. — Я не могу этого сделать.       «Потому что ты уже знакома с ней». — Как знаешь.       Открылась дверь и послышался звон. Это была мама с ресторанной тележкой. — О, — она протянула, как я только что. Мы так похожи, так похожи... — Мими, ты здесь. Я благодарна.       Ребекка прошла внутрь. На этом переносном столике стояла бутылка вина и пара блюд. Мама сняла крышки — и там оказались лёгкие салатики и сырная тарелка. Она бросила холодный, уничтожающий взгляд на мою подругу и сказала: — На земле есть традиция баловать своих больных детей.       Она как будто оправдывалась, но она не умела делать оправдательный или извинительный тон, вышло скорее строгое объяснение, не терпящее никаких лишних размышлений. — Какая замечательная традиция! — демоница радостно оглядела столик.       Мы с мамой переглянулись. Бокалов было всего два и я разлила вино, налив себе в высокий стакан. Мы молчали. Мими уже поняла, что что-то не так. Допила первый бокал и сказала: — Ладно... Я пойду. — О, останься, — сказала мама с улыбкой, говорящей «убирайся». — Ох, спасибо... Но мне пора.       Я наслаждалась. Мы превратились в замечательных заговорщиков. — Я провожу, — сказала я, встав следом. У дверей чмокнула Мими в щёку, — было приятно с тобой поболтать, приходи ещё, — заперла дверь за ней.       Мама очень энергично резала кусок курицы в салате, глядя на нас. Потом осушила бокал. — Ты принесла всё это для меня! — я восторженно хлопнула в ладоши.       Я стояла и смотрела на неё. Она заставила сказать себя: — Да.       Какая перемена. Какая душка. Я села напротив, с доброй насмешкой на лице — душка, просто душка. Как мне наглядеться на неё? Её лицо не переменилось, это всё ещё холодная маска, эта удивительная правильность, строгость черт. Её создавали по божественному лекалу — и какое счастье быть продолжением её, продолжением, тем не менее, сомкнутым на ней. Наша чудесная линия прервалась на земле, ведь я не оставила ребёнка — но мы здесь, здесь, обе. Мы сомкнулись. Кошмар развеялся и я сидела, подперевшись кулаком и я знаю — знаю, до чего сладкий и влюблённый у меня взгляд. Чаша отчаяния наполнилась до краёв, переполнилась и стала перетекать в чашу абсолютного, невозможного счастья. Я стала дразниться, задевая ногами её ног. Она знала, как я грущу, знала, как я печальна и решила порадовать меня... Моя добрая, нежная девочка. Я ласкала её пальцем ноги и видела, как она прикрыла глаза и судорожно дышала.       Это всегда происходит по первой, я откуда-то знала. Когда начинаются новые отношения... Они могут быть неистово страстными. Это случилось с нами. Я со смехом встала из-за стола и побежала к кровати. Она не могла побежать за мной — она же чёртов Серафим, у неё есть достоинство. И всё же она прошла к кровати. Я толкнула её плечом, играясь. Как хорошо... На этом платье у неё были заклёпки, которые легко снимались — и ткань опала, оставив её в одном белье. Я попыталась стянуть с неё трусики, но мама остановила меня: — Оставь, — сказала она.       Я чуть не закатила глаза. Господи. Она всё равно жутко вредная. Хорошо, хорошо... Она двигалась уверенно и неловко одновременно, нависая надо мной. — Ты сделала это так? — она выставила моё колено.       Я закивала. Она уперлась мне в коленку. Я попыталась ещё раз снять с неё бельё, она опять остановила и шёпотом объяснилась: — В белье не так больно.       Ну конечно. Я была такой усердной вчера... Моя весёлость, моё счастье всё же были несколько истерическими, но и это выровняется, да. Я крепко держала колено и взяла её руку, и ласкала себя этой рукой так, как нравилось мне. Она кончила первой, но она осталась в том же положении ради меня — и даже пальцами повторяла то, что делала я. Я даже вскрикнула, когда кончила.       Всё это такая гнусная пошлость. Хорошо. Страдание считается более чистым... Разве может всё это быть нормальным и приятным? Я больше не собираюсь думать об этом. Рубеж пройден.       Пропасть за пропастью.       Мы были на небесах, но небеса эти окрасились адскии пламенем.       Я обняла её, обхватила всеми конечностями, просто прилипла, срослась с ней и зашептала в самое ухо: — Значит, ты давно хотела меня.       Она лежала, зажмурившись. Потом она сказала: — Ты всё ещё в истерике. — Лучше такая истерика, чем была. Мы ведь... Мы ведь не могли иначе? Типа... Если бы я была, не знаю, если бы я встречалась хотя бы с этой Мими — она очень хорошая, на самом деле — я бы представляла тебя в постели. А ты... Мне кажется, ты такая правильная, что даже не мастурбируешь. Ты бы просто ходила мокрая, какая ты была вчера, и молча страдала бы. Правильно? Мы поступили правильно? — Давай не будем давать этому нравственную оценку, — она поднялась на локтях. — Ты срываешься на мне. Я не оставлю тебя, но и позволять такого не собираюсь. Успокойся. — Как?! Мы опять трахались!       Она молчала. У неё было такое лицо... Помертвелое. Она страдает, тоже страдает — что-то внутри неё бьётся, у неё тоже есть сердце. Всё это время она, моя нежная, моя прекрасная, моя любимая — своими отказами оберегала нас. А теперь, когда она кинулась в пропасть со мной, я, жестокая сука, последняя мразь, так наказываю её — мою бедную, бедную Бекки. Я привыкла, что не имею никакой власти над ней, что её ничего не волнует — но эти мёртвые глаза... — Прости, — сказала я. — Это правда? Что ты любишь меня? — Я не врала, — ответила она, поднимаясь и одеваясь. — Мама, прости, — я поцеловала её руку. — Постой. У нас есть ещё... Полчаса?       Она долго смотрела на меня. Она всегда, всегда состояла из одних отказов, из одного сопротивления — я и не знала, что может быть что-то другое в ней. Она являлась... Вся суть её сводилась к ограничениям, к какой-то невидимой клетке, в которой она замуровала сама себя — в отточенности движений, в принуждённости, она заставляла себя смотреть на отрубленную голову, она шла вперёд в том густом смоге призраков, она отталкивала, отталкивала меня... Я оказалась единственной, кого она могла так близко подпустить. Никого больше. Она даже... Даже любила людей за то, что те сохраняли дистанцию, за понимание невозможности близости — Винчесто. Но меня она любила за другое, за способность, за возможность эту дистанцию преодолеть. Это пронзительное понимание успокоило меня. Всё действительно хорошо. — Может быть, — сказала она.       Это было разрешением. Я обняла её и сказала: — Мне очень хорошо с тобой... Я напугана и растеряна, но мне хорошо с тобой, я люблю тебя, люблю. Это навсегда, мама. Мы... Мы ни в чём не ошиблись... — Ты успокаиваешь себя? — Я... Я признаю правду. Мне очень понравилось, что ты позаботилась обо мне, я очень благодарна... И я сказала грубые вещи. Это всё не так называется... Мы занимались любовью, а не то, что я сказала.       Она вздохнула. Погладила меня по голове. — Хорошо, — сказала она. — У тебя дела, правда? — Да... — она ласково посмотрела на меня.       Воспоминание. «Ты дала ей слишком боевое имя и теперь мы все страдаем», — сказал мужской голос. А мама смотрела на меня с бесконечной любовью и дула на коленку. Образ растаял в воздухе. Мама поцеловала меня в губы — это было и страстно, и нежно.       Гибельное сочетание. Я ответила на её поцелуй — он получился долгим и тёплым. Она встала. Уходя, несколько раз оглянулась. Я послала ей несколько воздушных поцелуев — лёгких, смешливых, счастливых. Она улыбнулась. Я тоже приняла решение. Никаких колебаний. Я люблю её — так, как мы обе можем.