Смерть, забвение, любовь

      Мама разбудила меня рано утром — чтобы мы могли успеть всё: и умыться, и заняться любовью, и позавтракать. Я ковырялась в овсянке, она пила кофе. — Эрагон планирует побороться с Мальбонте на своей территории. Но высокие стены — ничто, когда твой противник умеет летать… — она сделала глоток. — Нам нужно участвовать в этой битве. Может, всё кончится тем, что полукровка дотронется до ключей Шепфа и падёт замертво, но если нет… Виктория, тут тебе придётся вступить в игру. — Мне? — я отложила ложку.       Ребекка казалась очень энергичной, предвкушающей — я, напротив, обессилена… Не могла есть, очень много спала. Может, наше враньё о болезни обернулось против нас и я действительно заболела? — Да. Что ж… Мой план в том, что тебе стоит изобразить колебания — на чьей ты стороне. Твои видения продолжаются? — Пару раз что-то было такое, — я пожала плечами.       По утрам я несколько апатична: мне всё равно, даже если на наши головы падёт само небо… — Он связан с тобой. Ты нужна ему. Не будем заглядывать вперёд, но это можно использовать.       Я слабо упала на спинку стула, роняя голову себе на грудь. Мама поджала губы. — Ты совсем ничего не ешь, — сказала она строго и недовольно. — Я не хочу. — Тебе нужны силы. Хорошо, — она пододвинулась ко мне, взяла мою ложку, набрала каши и сказала, — открой рот.       Я сжала зубы. Мы смотрели друг на друга. Я сдалась. Ела через силу. — Расскажи мне про папу, — попросила я. — Он был моей единственной любовью, — улыбнулась.       Больно. Как горько всё сошлось в моей жизни, наложилось друг на друга — сложный серый, верно? Его надо уметь смешать. — Почему же? — я медленно пережёвывала еду. — Мы встречались со времён старшей школы. Отличница и спортсмен, какая пара может быть лучше? — Мать и дочь, — ответила я.       На жевание ушли последние силы.       Я испытывала её терпение, я знаю. Наверное, я всего лишь вредный подросток — верхняя рамка этого периода жизни может исчисляться и двадцатью шестью годами. Мне, примерно, двадцать один. Мама выглядела так, будто я влепила ей пощёчину. Даже возмущённо приоткрыла рот. — Ты истеришь, потому что можешь себе это позволить, — сказала она. — Знаешь, что я не откажусь от тебя. Срываешься. — Послушай, неужели ты жертва моих капризов? — я села ровнее. — Это я делаю всё, что тебе вздумается. — Что, к примеру?       Я насупилась. Взяла у неё ложку и продолжила копаться в овсянке. Примеры в голову не шли… Но это правда, правда — что угодно, что скажет она! Я делаю это. Всё, как ей нравится. Ей даже ничего говорить не нужно, нет, я всё угадываю в прищуре, в поджатых губах, даже в звуке дыхания. Я громко стукнула ложкой и сказала: — Если папа попадёт сюда, мы будем заниматься тройничком? — Хватит говорить гадости, — она с силой сжала меня за кисть.       Я взвизгнула: — Мне больно! — Мне, может быть, тоже. Есть ли в твоей дивной голове хоть какая-нибудь мысль о том, что я испытываю, когда ты говоришь такие вещи? — Ты не говоришь со мной! — я скулила. — Мы только спим вместе… Мне нравится, нравится, но что-то кроме? — И это твой способ поговорить? — она широко распахнула глаза. — Мы говорили, Виктория. Мы определились со всем. У нас будет целая вечность впереди… Только дай мне победить в этой проклятой войне.       Мама ослабила хватку, но от ладони её шло такое тепло, что я не решилась освободиться. — Вечность… — я хмыкнула, кладя свою руку поверх её. — В конечном счёте, если убрать всю эту позолоту романтизации, остаётся такая грязь. — О чём ты? — Мы… То, что мы делаем… У меня есть тысяча объяснений, но я не верю сама себе, мама, что это всё нормально. Я чувствую себя хорошо, когда сплю. Ещё — острое удовольствие, перетекающее в страдание — это нельзя назвать словом «хорошо» — когда мы в процессе… Ты наслаждаешься всем этим и у тебя никаких вопросов ни ко мне ни к себе, почему? — Потому что моя голова занята вопросом войны.       Я нежилась о тепло её руки — когда-то они были холодными, теперь всегда горячи. Хорошо. Сейчас война, потом восстановление, потом просто политика… Ей некогда, даже если в распоряжении вечность, подумать о нас, о моём недомогании из-за наших отношений. И всё же… Это состояние самое близкое к счастью из всего, что я испытывала — когда я была счастлива? Я считала себя счастливой, когда впервые видела её, впервые обнимала её — а теперь мы каждый день минимум трижды занимаемся любовью. Любовь… Мало воздуха. Как сильно, как горько я люблю её — мама, мама! Моя первая любовь, моя последняя любовь. Я ничем не являюсь кроме того, чего она касается ладонью, ничем, кроме того, что видит она (никто больше!), ничем, кроме той, кого она зовёт, ничем, кроме звука, зовущего её. Прильнула к ней. Обняла. Целовала. Я была только тем, что соприкасалось с ней — всё остальное онемелое, помертвелое. Мама протиснула язык между моих губ, толкнулась о зубы, которые я разжала из-за этого. Я замерла. Только не снова! — Мы не успеем ещё раз, — сказала она разочарованно.       Я почувствовала облегчение и вину за это — меня не должно радовать то, что расстраивает её. Я сейчас упаду. — Это был вздох облегчения? — она спросила, хмурясь. Вздох? Я не заметила. Мама выглядела напуганной. — Я ничего не понимаю.       Я не могла ничего сказать. Ком в горле. Мама пальцами очертила мои скулы, оглядывая моё лицо прозрачными глазами — я различала каждое изучающее движение глазного яблока, дрожь ресниц. У неё даже морщинки красивые. — Ты погубишь нас обеих, если будешь ложиться со мной насилу, — сказала она.       Я поцеловала её в дрожащее веко. Она поймала мои губы, прижала к себе — так крепко, так сильно. Без той животной страсти, которая стала для нас обыденностью. Уперлась лбом в мой лоб. — Мой бедный ребёнок, — сказала она виновато и глухо, с пронзительной нежностью. — Всё будет хорошо, моя Виктория. Дай мне провести нас через это… Я всё устрою. Я обещаю. Дай мне победить в этой войне… — Мальбонте знает о нас, — сказала я. — Он что-то видел… Он не поверит, что я колеблюсь. Нет, это не… — Это сработает, — она чмокнула меня, затыкая. — Нам пора, мы и так задержались. — Что мы будем делать? Мы не переменим ход битвы. — Это и не нужно. Мы не можем остаться в стороне. Если Мальбонте получит ключи, Эрагону ничего не останется кроме того, чтобы принять нашу помощь, нам только нужно оказаться рядом — и биться плечом к плечу.       Она хочет своё место обратно — место в Совете. Честолюбива и вместе с тем, я знаю, очень благородна — если бы её отстранили от дел окончательно и Мальбонте посулил ей могущество, и она точно бы знала, что обе стороны говорят правду, она бы избрала Цитадель. Она будто таким же образом выбрала меня. Однажды решилась — и не отступится.       Мы оделись. Нас, как оказалось, уже заждались. — Я думал, ты болеешь, — сказал Люцифер, скрещивая руки на груди. — Да... — я посмотрела на маму, отшедшую к Мамону, — да, это так. И я никогда не буду здоровой. Надо жить, как есть.       Я каждый раз чувствовала себя так странно вне комнаты.       Взлетели.       Цитадель уже знала, что Мальбонте двинулся. Наша группка вызвалась добровольцами — и во главе, конечно же, встала мама.       Схватка вышла ожесточённая и короткая. Эрагон пал от руки Торендо. Мальбонте взял ключи.