Смерть, забвение, любовь

      Старик — единственный советник, оставшийся в Цитадели — спустился вниз. Золотые крылья его волочились по ступеням, сметая грязь и каменную крошку, оставшиеся после нападения. — Ребекка, — сказал он, поклонясь.       Мама была несколько бледна. Ей шла траурность черт, напряжённость, скорбь… Погиб Эрагон от руки предателя — и даже этот предатель ране был близок ей, как покровитель и наставник. Я подумала о том, что и Фенцио мёртв — а она и не знает. — Эрагон пал, — сказал старик. — И Торендо оказался перебежчиком. — Война отняла у нас слишком многое, — сложила брови домиком. Никогда не видела на её лице столь умилительную эмоцию.       Так много горя и печали, а я внимаю этому лицу. Оглянулась. Все скорбят: Люцифер милосердно добил Азазеля и вовсе не был рад тому, что совершил, сгорбился, Дино плотно сжал челюсти, Мими сдерживала слёзы. — Он возлагал на тебя большие надежды.       Ясно, к чему дело идёт. Мама не отреагировала, как будто погружась в воспоминания. — Пожалуй, только ты и можешь теперь вести нас.       Наконец, встрепенулась. Удивление. Надо же. — Ты предлагаешь мне занять место Эрагона?       Замешательство — секундное, а всё же замешательство. Выпрямилась. — Хорошо.       Не могло быть иначе. Любая ноша по плечу… — Что ж, не будем терять время, — сказала она, направляясь к месту главного советника.       Не так давно сходила с эшафота в крови своего любовника, подвергшаяся суду, опале и угрозам. Теперь восходит на престол. Старик проследовал за нею и сел на высокий стул, где было его место. — Я думала о том, что надо сделать… — сказала она, глядя сверху вниз. — Придётся пойти на хитрость. Риск. Моя Виктория… — осеклась. — Моя дочь. Ты здесь сыграешь ведущую роль.       Я молчала. Изобразить колебания… Я сбила ангела, стремившегося напасть на Мальбонте — и тот даже заметил моё действие, улыбнулся. Достаточно ли? — Я верю, что ты принесёшь нам победу. — Что я должна делать? — Мальбонте очень заинтересован в твоём пособничестве. Притворись, что ты на его стороне — и уничтожь ключи Шепфа. — Каким образом? — почувствовала, как собственные брови взметнулись вверх, и я знаю, что в той же манере, в какой удивлялась мама.       Ребекка кивнула советнику, тот скрылся в проходе, очевидно, доступному только для руководства Цитадели. Вернувшись, он дал ей нечто в руки. Она спустилась. — Возьми, — сомкнула мои пальцы вкруг клеймёного камня. — Это камень преткновения, единственное, что может уничтожить ключи от врат Шепфа. — То есть, можно было просто их разрушить и Мальбонте бы никогда не достал Шепфа? — Всё не так просто, дитя, — проскрипел старик.       Я поморщилась. Конечно. — Это уже неважно, — она поймала меня за подбородок. — Приходится действовать по ситуации.       Её глаза. Два белых солнца. — Я могу умереть, — сказала я.       Одна в стане врагов… Это опасно, опасно. — Нет, — пальцы её очертили мою челюсть. — Мы прикроем тебя. Ты вернёшься… — «Ко мне».       Наверное, мы были несколько… Загипнотизированы друг другом. Иначе нельзя объяснить. Целовать её стало такой привычкой, что я чуть не сделала это; мама вовремя сделала шаг назад. — Мама, — скорее пискнула. Прижалась к ней.       Была ли я в глазах многих всего лишь ребёнком, ищущим материнской поддержки? Было ли это правдой на самом деле? Даже Дино не казался смущённым — а ведь он знал о мыслях, некогда посещавших меня. Мне было так хорошо в её объятиях. Спокойно. Safe place. Я оторвалась от неё, упреждая её необходимость отстраниться. — Фейтон, — она обратилась к коллеге впервые по имени. — Могу ли я доверить тебе?.. Я должна проводить дочь.       Я знаю, что это означает. Испытала обречённость и возбуждение. Почувствовала жар на щеках и влажность между ног. Может ли кто-нибудь знать, чем мы будем заниматься? Они думают, что Ребекка стала заботливой, внимательной… Потому что её бедная дочь так сильно больна и ей предстоит тяжёлое испытание. Вот так они думают? Что-то мне подсказывало, что не было бы никакой нежности, не будь страсти. Мать она, честно говоря, не лучшая. Любовница — эгоистичная. Но вместе выходило что-то похожее на нормального человека… Способного на нормальную нежность.       «Мой бедный ребёнок», — сказала она утром. Виновато и глухо… Я так посчитала. Но действительно ли была в её словах хоть капля раскаяния? Нет, не хочу возложить всю ответственность за происходящее на неё, лишь поражаюсь, что ей так легко удаётся игнорировать моё самочувствие. Придти на обед, разбудить меня, заняться сексом… Если бы это был кто угодно, кроме меня, её дочери, оставалось бы лишь позавидовать высокому либидо и отменному здоровью. Может ли нормальный человек вот так вот три раза на дню сношаться с собственным ребёнком? Ребёнком, тем более, больным?       С другой же стороны… Может ли нормальный человек иметь подобную связь с собственной матерью? Я первая стала одержима. Я сделала столько шагов по этой тёмной тропе и сама звала её, призывала, говорила: «Только так». «Хочу тебя», — и это я сказала первой. И первый поцелуй за мной.       Мы вместе на этой тропе и обе равнозначно безумны. Но… В муках совести я оказалась одинока. Делает ли это меня более нормальной? Адекватней? Совершая зло, грех — необходимо хотя бы страдать, чтобы сохранить остатки человечности; так учат. Ребекка не выглядит страдающей. Напротив. Кажется, её удовольствие всегда ярче моего, настолько, что даже завидно. У неё даже глаза… Так расширяются зрачки, что почти не видно радужек — затмение; белые солнца поражены чёрными лунами. И она долго приходит в себя. И громко стонет. И всегда хочет ещё.       Мама давала распоряжения. Я в это время присоединилась к молодёжи, как нас называл Мамон. — Ты бледная, — заметила Мими.       Да ладно. Я чувствовала, что просто горю. — Не помешает ли болезнь твоему заданию? — Дино положил мне руку на плечо. Как заботливо. — Нет… Может, напротив, поможет. Не могу объяснить, — я пожала плечами. — Меня ничего не пугает и ничего не заботит, в этом состоит часть болезни, — «ничего, кроме мамы и связи с ней», — значит, не буду бояться. — И что это за болезнь? — Люцифер хмыкнул.       «Одержимость». Я пожала плечами. — Я думаю, вы все желаете отдохнуть, — Ребекка подошла к нам. — Вы трое можете отправиться к архангелу Рагуилу, он всё устроит. Виктория… Останься.       Я уныло проводила друзей одним взглядом. — Мы можем отправиться в мой особняк, — сказала мама, убрав какой-то сор с моих волос. — Если ты хочешь.       Я взяла её руку, поглаживая тыльную сторону ладони своим большим пальцем. Мог ли кто-то распознать любовниц? Я, кажется, наслаждалась тем, что хотя бы в глазах чужих мы всего лишь мать и дочь, никто больше. — Это будет чудесно, — ответила я.       Она улыбнулась.       Закрывши дверь первым делом целовались. Иногда её очень заводило отсутствие прелюдий — и я сразу просунула руку между её ног, лаская через одежду. — Надо сначала в душ, — сказала она сквозь стон.       Хорошо. Помогли друг другу раздеться — эту броню, даже фрагментарную, тяжело снимать самому — и пошли в ванную вместе, чтобы быстрее. Забавно, но она ни разу не задумалась, что это можно сделать прямо под душем или в воде — если мы и мылись вместе, то только мылись, ничего больше.       Легли на кровать. Ласкала мою грудь, то обхватывая пальцами сосок, то пытаясь его «разгладить». Как-то охладились обе… В полутени лицо её обрело некоторую меланхоличность. Плохо вытерлась, озябла, застучала зубами. Я накрыла её одеялом. — Всё будет хорошо, — она продолжала ласкать мою грудь, но уже несколько отрешённо, без сексуального желания. — Ты вернёшься ко мне. — Конечно, — я клюнула её в нос, — обязательно вернусь, — накрутила на палец золотистый локон. — Ты всю ночь скидывала одеяло и я просыпалась, чтобы накрыть тебя.       У неё заблестели глаза. Я бы хотела увидеть, как она плачет — не огорчить её до такой степени, у неё и так много поводов для слёз, но оказаться единственным человеком, перед кем она способна это сделать. — Мы так хорошо заботимся друг о друге, правда? — спросила я. — Ты утром кормила меня с ложечки.       Перед этим расставанием хотелось утвердить, хотя бы на словах, нашу близость, заметить для себя и для неё нашу нежность. Я смежила веки и увидела перед собой картинку. Воспоминание. — Я что-то вспомнила, мама, — не открывала глаз, задерживая видение. — Ты… Тебе часто приходилось это делать, даже когда я уже не была младенцем. Я ненавидела брокколи, а ты, верно, считала, что это самая полезная еда на свете.       Я посмотрела на неё и увидела страх, почти ужас. Мрачное осознание. — И часто ты что-то вспоминаешь? — у неё дрожал голос. — Нет. Было ещё… Как мужчина возмущался моему боевому имени, а ты дула мне на коленку.       Рука её, ласкавшая грудь, слабо легла на мои рёбра. — Это могло быть, — сказала она. — Слишком боевое имя... Тебя все зовут Вики, это то, что придумала твоя бабушка, чтобы исказить, испортить… Виктория Марселина — победа в войне. Я придумала так. — Значит, я принесу тебе победу в этой войне, — я улыбнулась.       Она села, отворачиваясь. Подняла одеяло, прикрываясь больше. Меня поразила догадка: — Ты тоже что-то вспоминаешь?       Она молчала, вся обратясь для меня в белое плечо. Целая минута тишины. — Да. — И что же? — поспешный вопрос. Хочу ли я знать ответ? — Отчаяние. Ты громко плакала, ты очень много и громко плакала, а я не знала, как помочь… Я трясла твою колыбель и просила замолчать, — сипло.       Я не знала, что сказать. Села. Что делать? Крепко обняла её со спины. Целовала основание шеи. Пролезла под одеяло. Нет, нет, я снова делаю это… Я не могла остановиться, несмотря на то, что она никак не отвечала на мои касания. Моё тело делало это за меня. То, что привычно для нас обеих. Мама не отталкивала меня. Минут десять — и она молча запрокинула голову. Несколько спазматических движений. Расслабилась.       Невыносимо. Я уложила её на спину. Она взглянула на меня один раз и тут же зажмурилась. Это мне легко — я-то при воспоминаниях вижу красивую молодую женщину, смотрящую на меня с бесконечной любовью. А она? Нет… Нет, я не буду думать об этом. Обхватила ладонями её лицо. — Хей, мам, — похлопала по щеке. — Хей, я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя… Люблю. Пожалуйста, не страдай так сильно. О, пожалуйста…       Она молчала. Поцеловала её в лоб, переносицу, дрожащие веки, щёки, губы, подбородок, шею… И ниже, ниже. Наш шрам. Острые коленки. Длиннопалую стопу. Она села, открыв глаза. Я сложила вместе обе её голени, обнимая их. Моя бедная Бекки. Я так хотела разделить с ней своё страдание, но не оказалась готова. Невыносимо. Она наклонилась ко мне, целуя в губы. Оторвалась от неё, чтобы сказать ещё раз: — Я люблю тебя…       Она заткнула меня поцелуем. Потом я ласкала её ртом, пока она не кончила ещё раз. Направила её руку к себе в пах. Мне нравилось, когда её пальцы были во мне, нравилось, когда её язык чуть ли не достигал моего горла. Нравилось, нравилось… Мы не могли отказаться от этого всего. Теперь, когда мы так далеко зашли, мы не могли оглянуться, не могли остановиться. И даже так, если бы я знала наперёд, что с нами случиться, я бы сделала тот роковой шаг снова. Мгновение, остановись, ты прекрасно! Ужас и счастье сплелись в одно.       Даже тёплые воспоминания, способность любить иначе приходили через секс. Безумие. Я не могу представить для нас ничего другого. Коридорное мышление психической болезни — нет иных вариантов. Так думают суицидники. Мы уже погубили друг друга. Ничего не осталось.       Утром она разбудила меня. Под глазами её пролегали глубокие тени. — Тебе пора, — сказала она.       Где пышущая здоровьем молодая женщина? Её платиновые волосы казались седыми. — Мы успеем ещё раз? — спросила я.       Она отрицательно покачала головой, тем не менее, ложась ко мне. Мы так беспомощны перед этим чудовищным влечением. Потом я собралась. — Возвращайся ко мне… — сказала она, глядя, как я одеваюсь. — Выживи. — Я вернусь и мы поженимся.       Мама улыбнулась, и улыбка эта сделала её вновь моложе. Радость моя, любовь моя. Ничто нас больше не разлучит.