Смерть, забвение, любовь

— Ребекка.       Она сидела, обратя свой взор внутрь, отрешённая, далёкая. До сих пор непривычно называть её так… — Ты могла попросить что угодно, — сказала она.       Крутила обручальное кольцо на пальце. Я бы не посмела подарить ей новое, заставить отринуть моего отца — это не в моей власти. Я вздохнула. — Всё, чего я когда-либо хотела — это ты, — взяла за руку. Недовольно заметила: — Они заставляют нас ждать.       Наконец, посмотрела на меня. Перехватило дух от этой строгой красоты. Не сдержавшись, поцеловала. Нет, это незаконно — задерживать нас ещё. Прижала её к себе за плечи. Она меланхолично податлива сейчас, не вовлекаясь в мою ласку, но и не отталкивая. — Твоя первая свадьба была такой же скромной? — я спросила без нажима, с мягким интересом. — Нет. Я была одета в пышное платье, почти как у принцессы Дианы… И гости… Достаточно много гостей, преимущественно, со стороны жениха.       Я отстранилась, вновь рассматривая её одеяние — шёлковое платье на бретельках длиной в пол, самое открытое из всех её нарядов. Обычно у неё даже горло закрыто, не то что плечи. Попыталась представить в пышном подвенечном платье, но не смогла. Ей шла лаконичность.       Хотелось говорить милых глупостей, но я молчала. Мама нетерпеливо постучала по подлокотнику. Ещё немного, и я знала, что она встанет и пройдёт в закрытые двери, требуя принять нас прямо сейчас. Но не пришлось. — Ох, Главный Советник Ребекка! — клерк низко поклонился. — Прошу прощения! Случилось некоторое недоразумение, бюрократические проволочки, понимаете ли, дело в том…       Мама подняла руку, принуждая к молчанию. — Ещё раз извините, — он это сказал уже тише, потом посмотрел на меня, — Престол Виктория, мы счастливы принимать здесь спасительницу Шепфа, такая честь…       Я невольно повторила мамин жест. Клерк выглядел несчастным, он протёр платком потный лоб и круглые очки. Стало даже жаль его. Но нет, я не готова слушать, как он лебезит передо мной или объясняется. — Покончим с этим быстрее, — Ребекка. — Но как же! Такой праздник… Вы и ваша возлюбленная…       Он стушевался под нашими взглядами — я уверена, одинаково холодными, убивающими.       На небесах не было церквей, потому что каждый ангел уже служитель Шепфа. Брак заключался через местную организацию типа ЗАГСа. Мы специально забронировали утренний приём, причём удлинили его, чтобы ни с кем не столкнуться, пришли вовремя и всё равно оказались вынуждены ждать. — Хотели бы вы произнести клятвы? — Да. — Нет.       Мама развела руками, позволяя мне говорить. Это было настолько в её манере, что я даже не стала обижаться — я люблю её такую. Что сказать? О, я думала об этом, думала… — Я люблю тебя, — начала я дрожащим голосом, — и клянусь любить всю свою жизнь, всю оставшуюся вечность, — неловко затихла, наблюдая за ней. Неужели это румянец? Смелее продолжила: — Мы связаны, эта связь неразрывна, неотменима, неотъемлема, и тем дорога и прекрасна. Моя casta diva… Я счастлива с тобой.       Она нервно оглядела регистраторов, ей явно неприятно чужое присутствие. Свидетелей мы не брали — мама положила, что это лишнее. Роскошное торжество смутило бы нас обеих. Это не вполне праздник, даже если я хотела, чтобы это было так — наше скрытое родство навсегда останется в моей груди некомфортной песчинкой, которая или завтра, или через месяц, или через год, или через века, или через тысячелетия разотрёт моё сердце, изувечит до кровавого мяса. Она собралась и ровно сказала: — Я люблю тебя, моя Виктория, — помолчала, добавила: — всё будет хорошо.       Какая добрая, нежная уступка. Она положила мне руку на талию, случайно коснувшись обнажённой кожи под полой укороченной блузы — я сразу ощутила жар — и она тут же быстро опустила ладонь ниже, где меня туго обхватывала длинная юбка. Я клюнула её в губы, большего она бы не хотела. В принципе сомневаюсь, что мама хочет этот брак — скорее исполняет волю Шепфа и моё пожелание. И всё же она точно не против — и какая-то скрытая, сентиментальная часть её даже довольна, я знаю.       Поставили росписи. Моя — в завитушках, хитросплетённая; и её — прямая и короткая (R. Walker). Сразу направились домой. — Мы могли хотя бы устроить ужин, — сказала я, раздеваясь.       Красивая свадьба, ребёнок… У меня ничего этого никогда не будет. У неё было. У меня — нет. — Это немного нечестно… — я не осмелилась продолжить.       Я ведь сама согласилась. Глупость. Задрожали губы. Я бы не заплакала, если бы она не прижала меня к себе, дозволяя эту слабость. — Что нечестно? — померещилась нежность в её вопросе. — Я хотела… Хотела всё красиво, — я крепче уткнулась в её плечо. — Ты красивая и я красивая, — пробормотала мне в макушку. — Да, да… Но почему опять всё таясь, даже сейчас? — Мы не таимся, а разделяем этот момент только на двоих. — Мои друзья… — Мы условились… — Я знаю!       Мама замолкла. Я чувствовала вину, но сказать ничего не могла… Она устанет от меня, устанет; я сама от себя устала. Я должна взять себя в руки. — Ты всегда делаешь шаг и потом мечешься, — сказала она спокойно. — Тебя это раздражает? — Нет… Вовсе нет. Ты всегда была такой. Увяжешься за мной, потом плачешься. Помню, ты как-то бросила палкой в собаку — а я даже не успела ничего сказать, как ты стала реветь от жалости и потом полгода вспоминала о ней. Такова твоя натура.       Высшая степень принятия. Иного бы презрела, но не меня. Я слышала мерный стук её сердца — оно крепче моего, сильнее, но точно не каменное. Почувствовала такую волну любви, что захотелось раствориться в ней — я и растворена. Целовала. — Тебе не кажется, что ты что-то потеряла из-за меня? — спросила я, отрываясь от её губ. — Нет, — все её слова сегодня так мягки, как бы скруглены, — а ты?       Хотелось соврать, отрицая. Это было бы так легко… Необходима искренность. Я уткнулась ей в шею, прежде чем заговорить. — Я на прошлой неделе гостила у Мими, помнишь? — кивок. — Она ведь встретила девушку… Не помню имя… Они сейчас вместе живут у Мамона и Элизы. Мы все сидели за столом. Мать, отец, сама Мими и её девушка — и я. И… Я не знаю, как объяснить… Я почувствовала себя калекой. В смысле, что… Ты понимаешь меня?       Я слышала, как она задышала ртом. — Я не чувствую, что чего-то лишилась — сказала она через мгновение, несколько неровно, — я потеряла мужа, ребёнка, жизнь… И обрела крылья, построила карьеру, встретила другую любовь. Не будь я твоей матерью и, предположим, сойдясь со мной, ты бы всё равно ничего не имела из того, что есть у Мими. Или, если бы я оставалась твоей матерью и ты бы вступила в другие отношения — ты представляешь меня во главе стола с тобой и твоей избранницей? Нет, этого бы не было. Ты имеешь от меня всё, что я могу тебе дать, моя Виктория. Если хочешь чего-то другого, пробуй, смотри — ты не заперта со мной даже после нашей расписки.       Я представила себя на распутье, на пересечении многих дорог и возможностей, не существовавших для меня до этих её слов, ощутила свободу, больно заполнившую сжатые до того лёгкие. — Я не хочу ничего другого.       Когда-то надо было загнать себя в угол, убеждать себя в обречённости, чтобы идти к ней. Теперь нужно выйти из этого угла, чтобы идти рядом. В конечном счёте мы всего лишь две женщины, непреодолимо потянувшиеся друг к другу. Наше родство — тропа, но не клетка. — Я подумала над твоим предложением, — Ребекка освободилась из моих объятий, подошла к шкафу, — про то, чтобы спуститься на землю. Пожалуй, стоит сделать это сегодня.       Повесила платье на плечики, оделась в белый комбинезон (это я упросила купить!), обулась в белые же балетки. Когда она одевалась, зрелище это было даже привлекательнее, чем когда она раздевалась. — Ты самая красивая женщина на свете, — на одном дыхании. Я по-новому влюблена.       Оглянулась на меня через плечо. Улыбнулась. Я обнаружила, что стою в лифе и юбке. Быстро переоделась в джинсы и топ, напялила кроссовки. На земле сейчас лето, жара…       Водоворот переместил нас в тенистый парк. Я взяла её за руку. Мы шли узкой аллеей, изредка встречая людей — вот мужчина с ребёнком в коляске, пожилая пара, мальчик-подросток… Вышли на оборудованную дорожку, где мимо нас пробежала бегунья. — Этот парк выглядит знакомым, — заметила я. — Мы часто гуляли здесь, когда ты была ребёнком. Повернём здесь, дальше лавка мороженщика.       Многое могло поменяться, но там действительно оказалась лавка. — Два вафельных рожка мне и моей дочери, — она сказала это, как будто мы каждый день проходили здесь. — Ох, я бы подумал, что вы сёстры, — это был мужчина в возрасте, из того разряда, которые вечно норовили отвесить комплименты и без злого умысла. — Вы не найдёте мороженого вкуснее во всём округе! Вот, молодые леди. В следующий раз берите в глазури, оно того стоит, поверьте мне. — Я верю, — она мягко улыбнулась, — спасибо, Джо. — Разве мы знакомы? Я бы запомнил столь благородную даму, — мороженщик рассмеялся. — Немного знакомы, всего доброго.       Она забрала рожки и оставила денег больше, чем они стоили. Я взяла свою порцию, замедлилась. — Ты милая, — ответила я на её вопросительный взгляд. — У него и правда самое вкусное мороженое и самые обходительные манеры.       Начался ряд закусочных и киосков. Присели на скамейку. Мороженое действительно оказалось замечательным — просто какое-то блаженство, неужели это всего лишь замороженные сливки в вафельной обёртке? Здесь уже было оживлённее и я разглядывала проходящих мимо людей. Взгляд зацепился за молодую мать с мальчиками-близнецами. Потом — за рослого мужчину, шедшего с девочкой-подростком, которая очень громко объяснялась: — Представляешь, она так и сказала! Пап, я тоже хочу…       Ну, конечно, я опять замечаю только это всё. — Получается, этот Джо пережил тебя и меня, — я легла маме на плечо. — Он однажды подарил мне шарик в виде единорога. — Я подговорила его, — она взяла у меня салфетку, в которой я держала рожок, скомкала, — сказала, что у тебя день рождения. Джо тогда уверил, что всё устроит, и когда я хотела заплатить, он так сильно расстроился, что я не сумела настоять. — Ты? Не сумела настоять? — Мне подчиняется Цитадель, но не мороженщик Джо, — она развеселилась.       Вот такая светлая, весёлая Ребекка — только моя. Нет, никто не видит её такой, кроме меня. Всего лишь человек, не Главный Советник, не Верховный Серафим. Моя мать. Моя жена. — Мы будем здесь до конца дня? — я взяла из её рук скомканные салфетки и бросила в урну. — Ты хочешь куда-то в конкретное место? — Давай поищем магазин канцелярии.       И мы пошли искать. Сначала вышли из парка — это был долгий путь, но мы скрашивали его разговором, общими воспоминаниями, которые всё чаще вспыхивали в моём сознании — здесь я праздновала пятые именины, а вот с этой горки я грохнулась вниз и разбила коленку так, что пришлось накладывать швы. У входящей арки, не сдержавшись, поцеловала её, и женщина лет сорока похлопала нам, крикнула (она стояла в отдалении), что мы молодцы и показала радужную ленточку. Какой замечательный день. Прошли до конца улицы и только там нашли маленький магазин канцелярии. Над вывеской надпись «Мы только открылись». — Здравствуйте! В честь открытия магазина дарим наши бонусные карточки!       Прошли вглубь. У меня разбегались глаза от всей этой роскоши, но я точно знала, за чем иду — взяла карандаши «Derwent», акварель «Schmincke», бумагу «Saunders Waterford», кисти «ROUBLOFF»… — Я и не знала, что рисование такое дорогое, — сказала мама, расплачиваясь на кассе, — нет, спасибо, карта мне не нужна. — О, Бекки, а это ведь лишь часть всех материалов, которые необходимы студентам художникам. Стипендия явно не покрывала эти расходы, — я взяла пакет с покупками у кассирши. — Знаешь, мне кажется вот из-за таких бессмертных, как мы, на земле и происходит инфляция. Серьёзно, откуда у нас столько денег?       Потом мы зашли в какое-то кафе-ресторан-бар-кальянную. Нам отрекомендовали вип-комнату и мы сели там. Целовались. Я просунула руку ей в вырез, лаская грудь, и она простонала: «Давай не здесь», и в этот момент зашёл официант. Он быстро вышел, я захохотала. Ребекка скривилась. — Теперь я не хочу здесь ничего брать.       Я представила, как мы возьмём и уйдём после этой сцены — и засмеялась громче. — Давай для виду попьём вина и оставим много чаевых? — предложила я.       Это её устроило. В итоге мы просидели дольше и нас никто не беспокоил, только когда я дозаказывала еду (мы обе безумно голодны и особенно я, мой аппетит восстановился), выйдя в общий зал, тот офик шепнул, что в вип-зале есть камеры и что если пройти туда-то есть неплохой мотельчик с почасовой оплатой. Ещё он сообщил, что мог бы и в номер к нам прийти, конечно же, с едой — это уже оставило неприятный осадочек.       Когда мы вышли всё ещё был день. Я раздумывала над мотелем. — Нам стоит пойти в одно место, — сказала Ребекка.       Взяли такси. Я уснула в нём. Растормошив меня на подъезде, она повела меня, пьяную ото сна. Проснулась через несколько шагов. — Это кладбище, — я встала, как вкопанная.       Мама потянула меня, не сильно, но настойчиво. Замешательство моё сменилось пониманием. Я знаю, что это за кладбище. Я столько слёз пролила здесь. Мы шли молча, пока не достигли двух скромных надгробий, маленьких плит, утопленных в землю. — Он похоронил нас вместе, — сказала я, обнимая себя за плечи, скорее даже ощупывая, убеждаясь, что я существую, что я состою из плоти. Крепко хватила маму за локоть, убеждаясь в том же для неё. — Ричард оставлял этот клок земли под себя, — она смотрела на плиты, как зачарованная.       Я попыталась представить горе отца, хоронящего единственного ребёнка рядом с женой, но не смогла. Я помнила того мужчину из иллюзии Шепфа — и я даже не знаю, достоверно ли то изображение, потому что образ его никак не вырисовывался в моей памяти. Это был бы самый страшный призрак — хотя это он жив, а мы мертвы — которому я никогда не смогла бы смотреть в глаза. Под моим именем короткая эпитафия «Ты открывала все двери». Пришлось напрячься, чтобы понять… Моя подлинная дипломная работа, конечно же, не касалась эдиповского сюжета, это была серия картин, изображавших разнообразные двери: от дверей в гараж до ворот Капитолия. Одну работу я исключила, под названием «Дом матери», на которой я написала ворота в данное кладбище, я посчитала её слишком личной. Под именем Ребекки никакой эпитафии нет. Был молод и не смог придумать, что написать? Горе вдовца почему-то мне удалось представить яснее. Я бы тоже ничего не смогла придумать, скорее просто умерла бы сама — вот была бы моя эпитафия. Мама вытерла щеку — и я посмотрела на неё.       Серость этих глаз стала ярче от покрасневших белков. Слеза была одна-единственная. Ох. Я обняла её. Она не плакала больше и быстро совладала с собой, и всё же это почему-то много значило для меня. Ощутила тяжесть пакета с красками. — Знаешь, почему я взяла акварель? — она отрицательно качнула головой. — Потому что твою красоту можно писать только акварелью. — А как бы ты писала себя? — спросила сиплым голоском. — Пожалуй, тут нужно масло. Латинские черты… Да, пожалуй, так.       Мы шли к выходу и я рассказывала особенности разных красок. Мы вышли — и я говорила про штриховки. На перекрёстке начала про прерафаэлитов. Я не могла перестать говорить, наслаждаясь её активным слушанием. — Ты можешь оставить карьеру в Цитадели и заниматься творчеством, — вдруг сказала она.       Тепло разлилось в груди. Я покачала головой. — Мне нравится то, что я делаю, — я улыбнулась. — Думаю, вскоре смогу занять место в Совете. Кстати, Дино тоже хочет. И Мими… Она сейчас нанялась в учительницы, ты знаешь. Так вот, ты смогла бы ходатайствовать о посте директрисы для неё? — Она очень молода. — Как и Люцифер, но тот неплохо справляется с ролью Сатаны. — Я подумаю.       Я поцеловала её в щеку, которую она получасом ранее вытирала от слезинки. Я чувствовала себя вышедшей из тьмы на свет и уже обвыкшей, уже избавившейся от рези в глазах. — Я люблю тебя. Полетели домой.