Хроники Иномирья

      Дремлющий на задворках инфернального мира дворец безмолвно наблюдал набегающие с севера тучи. Точно нестриженое овечье стадо, подгоняемое пастушьим псом, барашистые и перепачканные в кровавом отблеске луны, те роняли грузные капли в земную хлябь. В ещё тлеющую проплешину крыши сочился не заволоченный юркими тучами багряный луч, высвечивая похороненного под толстым слоем пепла пилигрима, терзаемого кошмаром попутчика в кольце увядающей кобальтовой стыни и кого-то третьего, настырно прячущегося в жадных до теней углах.       Тут, на обочине станицы инфернального мира, где, загнувшись ободом сливовой синевы, дремали мутные воды океана, а впереди приземистые горы терзали острыми зубьями набрякшие тучи, путников не привечали. Стылые стены неуютно подрагивали под размашистыми ударами степного ветра, неохотно сбрасывали шаль из увядших вьюнов и повилики. Подбирающиеся к стенам солёные воды слизывали с песчаника налёт белогривого мха, обещая к зиме и вовсе оставить его смертельно нагим и уязвимым.       Под сомкнутыми веками, пригнанный ветром и рухнувшей с небес капелью, занимался престранный сон-воспоминание, ласково и неотвратимо напоминающий пилигриму первое знакомство с Иномирьем. И словно бы в укор нынешней подневольной вылазке подсвечивал все его ошибки, пока реальность скреблась запертой за тонкой дверью кошкой. Та драла тонкое покрывало нави, утробно и противно мяучила, до первого брошенного в порыве усталого гнева тапка. И тогда сиплый кашель простуженных лёгких стихал, ледяная капель обрастала уютным покрывалом по обнажённому телу, а разум окончательно проваливался в далёкое и беззаботное прошлое.       Закат щедро посыпал киноварными перьями заснеженные шапки гор ордена Шеньсин. Далеко позади в тени собратьев утопал Старший пик. Тот по иронии был самым приземистым обрубком, уступая в высоте даже низким побегам лестниц пиков прочих. Весенний пик венчал горные хребты, развеяв мутную серость зимних облаков пышной короной персиковых цветов. Когда-то мрачный тусклый камень, припорошенный вечным снегом, теперь благоухал цветением жизни, сладостью креплёного вина, обращался путеводной звездой для таких же скитальцев, как пилигрим.       С северного склона, где отыскался отведённый ему угол, можно было в полной мере оценить одним недолгим взглядом, насколько же огромен орден. Золотые пагоды, укутанные морозной шалью под сдобной шапкой снега, загорались алым закатом. Покрытые толстым обветренным инеем бесчисленные киноварные ленты мостов терялись в тёмных заводях устланных гранитом площадей. Павильоны старейшин и ученические бараки ничем не отличались друг от друга. Вида одинаково аскетичного: глиняные стены с круглыми дырами окон и деревянные крыши, гнущиеся под весом толстого покрывала снега. Простенькие домишки в один этаж терялись на фоне подпирающих небо золотых столбов, искусно украшенных змеистыми хребтами драконов и тонко выделанными, почти прозрачными перьями черепицы.       За спиной шелестели бамбуковые заросли, а за ними — пышноцветные персики, сеющие зёрна весны в сердца адептов. В рваных дуновениях ветра лепестки срывались со старых узловатых ветвей и бросались в меланхоличный предсмертный вальс. Сатиновые туманы от кипяточного водопада срывались в заволочённый туманом обрыв. До его аскетичного — даже по меркам прочих адептов — пристанища жар этот доносился остывшей позёмкой. Млечной волной из-под ног утекали крапинки розовых лепестков. Сквозь мерное дыхание Весеннего пика пробирались шаги: бойкие, напористые и тяжеловесные.       Молодой Господин Янь чувствовал, как подрагивает прогретая духовной силой земля, — совсем не свойственный заклинателю шаг, с позволения сказать, постыдно громкий. Им полагалось быть бесшумными, подобно озёрным водам, неуловимыми, словно ветер, уронивший хвосты в весеннюю поросль.       Угрожающий топот стих, наступая ему на пятки. Молодой Господин Янь давно привык к подобным выходкам старшего ученика; по первой поре он, конечно, пугался, отскакивал от края напуганной тигром антилопой, но те дни давно минули. Он уверился: если его и пожелают столкнуть с обрыва, совершит подобное точно не этот царь слонов и владыка неповоротливых панд.       — Запомни, мой бесславный шиди, — нашёптывал на ухо смешливые несуразицы обжигающий выдох. — Ежели поведёт он тебя в Золотой город — это добрый знак. Седоголовый признал в тебе мужчину.       Молодой Господин Янь лишь обвёл его холодным взглядом. Демонстративно поправил в волосах заколку-гуань и отвернулся, вглядываясь в молочный пар. Впервые ему дышалось так легко, и даже покусывающий за нос морозец не портил этого чувства. Свобода прорывалась влажным воздухом в лёгкие и прорастала в каждой клеточке тела жгучим теплом предвкушения.       В долине царила зима, в этот год особенно стылая. Он прикрыл глаза, щурясь от яркости солнца, отвлекаясь от назойливого шёпота прямо над ухом, слушал шум другой, далёкий, задорный и детский. Над деревушкой подле ордена Шеньсин занимались чёрные облака сажного дыма, ажурные струйки танцевали, уходя в серость небес. Ему любилось наблюдать за людьми. Издалека и подолгу вглядываться и прислушиваться к жизни беззаботной деревушки. Крамольно, затаённо он мечтал сорваться в пропасть, избавиться от искусно выделанных одежд, нацепить холщу босяцкой ткани. Воображал, как он по пути изорвёт свои шёлковые пряди волос, измажется в грязи и сойдёт за крестьянина. Грезил, как деревушка примет его в любовные объятия простоты и свободы, утаит от правящей руки Главы клана Янь и позволит наконец дышать.       То, конечно, было невозможно — падение сулило ему лишь смерть, казалось, такую желанную для доброй половины адептов и каждого старейшины, за исключением Старого Лиса. Но в те далёкие и увядшие годы он избрал иной путь, не в силах спрятаться от гнёта ведущей по заложенному пути руки — он вознамерился её отрубить. Совсем ещё мальчишка считал мгновения дыма на благовонных палочках, отмерявших время. Время, когда он получит свой меч.       — Созидатели, — усмехнулся шёпот в макушку. — Что этот смутьян, то и ты, всё рвёте дали задумчивыми взорами. Будто одним лишь вам по силам разогнать нахмуренной бровью облака. А на деле-то только и можете носами шмыгать.       Тихо цокнула металлическая застёжка, с лёгким порывом ветерка на плечи упал тяжёлый алый плащ, и вслед за ним легли большие ладони. Тяжеловесными, пускающими волны дрожи по телу прикосновениями сбивали лепестки с лисьего воротника.       — Прошлую зиму ты меча не получил, простыл, — недовольно мурлыкал Лу Гуан, едва ли не отплясывая вокруг него хлопотливой нянькой. — И в эту зиму те же планы?       — Болел? — очнувшись от раздумий, переспросил и без того услышанный вопрос. Невесомая улыбка искусанных до вишнёвых ссадин губ растаяла в тонкую напряжённую полоску. — Нет, Глава клана Янь преподал мне урок, — медленно приоткрыв глаза, возразил он. Ему безусловно любилось глядеть и слушать жизнь, раскинувшуюся в подножьях громадных хребтов, воображая себя небожителем, но с куда большим азартом и издевательской прытью ему любилось повергать старшего ученика в виноватый ступор. — Я урок усвоил.       Извечная смешинка, глумливая и безобразно самодовольная, на щетинистом лице тотчас сникла, а тонкие дужки крупных «бычьих» глаз распахнулись, блеща медовым озорством в сердцевине карих радужек. Вместо ответа жилистые руки в ламеллярном доспехе из вонючей кожи обхватили его поперёк груди. Тяжёлый подбородок больно врезался в висок, с остервенелой живостью сдирая кожу до красных царапин. Молодой Господин Янь попытался было вывернуться, ускользнуть, сжимая крепче зубы, да только сильнее сцепились клещи чужих объятий. Выбивая воздух из лёгких, вжимая его спиной в свою грудь до треска в костях, Лу Гуан, не умея и не желая выражать неуёмной заботы никак иначе, играючи сносил чечётку по ногам и острые локти, вонзающиеся под дых.       — Прекрати! — рыкнул он строго, но получилось обиженно и по-девчачьи.       — Какой смурной, визгливый, сам не свой. Неужто страшно? — усмехнулся Лу Гуан, извечную пытку своей наигранной влюблённостью всё же прекратив. — Разве есть на свете монстр страшнее твоего отца?       — Ты! — дёрнулся он снова, и снова безуспешно. — Отцепись! Если увидят, слухи поползут.       Одарив заледеневшую щёку горчичным и вечно пьяным вздохом разочарования, он послушно отступил, но подтрунивать не перестал:       — Как же им не ползти, когда я их так любовно взращиваю. Я ведь так стараюсь, — хохотал он, согнувшись, тыкал ему кулаком в худощавый бок, не рассчитывая силы. А сила эта в пьяных лапах всегда находилась самая одурелая: Молодой Господин Янь так и не привык к его медвежьим повадкам, пошатывался на ватных ногах, едва держал бесстрастность на лице и усмирял подгибающиеся колени, шатаясь, как молодой бамбук на степном ветру.       — Наследник Клана Янь — обрезанный рукав! — насмешливо покрикивал Лу Гуан, складывая ладони рупором у широкого губастого рта. — Предавался плотским страстям на ложе порока и разврата собственного шисюна. И пускай каждый в этом благодатном ордене знает, что я был первым, — шептал он уже прямо над ухом, с довольством сытого кота наблюдая, как стервенеет всегда бесстрастное лицо, как проницает его ярость и стыд.       — Я получу меч, и первым, кого изрублю, — будешь ты, — прошипел Молодой Господин Янь сквозь обнажившиеся зубы, сбросил с плеч тяжёлый плащ и рванул прочь, слегка дрожа от забравшегося за ворот мороза.       — Постой же, шиди, да чем так плох мой план? — торопливо оправдываясь с перебивками на задавленный в широкой грудине смех, кричал он вслед, отряхивая плащ от сора. — Подумай же: бесславный сын именитого отца и матери, продолжатель рода и надежда клана — обрезанный рукав. Отец вычеркнет тебя из родословной раньше, чем ты скажешь «десять тысяч лет жизни императору». Пусть с пинками и криками на всю Поднебесную, а такую желанную свободу ты наконец обретёшь.       — Да что такой, как ты, может понимать? — бесповоротно озлобившись, скалился Молодой Господин Янь, замерев вполоборота. Поймав на грубоватом лице обиженный прищур, он пронёсся беглым взглядом по пустынным зарослям заиндевевшего бамбука, отыскивая не званных в его владения слушателей. — Он скорее прославит свою жестокость моей смертью, чем позволит мне с позором уйти, — скоропалительное признание задохнулось в шелесте тяжёлой парчи и спешных шагах прочь, стыд покусывал за щёки, но разбуженная злость намертво вцепилась в язык: — Проваливай отсюда, — рявкнул он, стервозно мотнув иссиня-чёрным хвостом.       — Не гони единственного гостя, — горько усмехнулся тот ему в спину, разом припомнив и свой плебейский статус, и паршивый норов избалованного господина, побеждённо склонился, разведя руки. — Не расстраивай меня, шиди, я ведь могу и не прийти в следующий раз.       — Как угодно! — резанул он до того обиженным, ещё не наученным скрывать чувства тоном, что Лу Гуан победоносно ухмыльнулся да едва успел уронить лоб пониже, стоило Молодому Господину Янь споро обернуться, мазнуть по нему перепуганным взглядом и убедиться, что слова, безрассудные, за серьёзный порыв приняты не были.       И стоило тому подтвердиться, как желания слушать этого беззаботного мерзавца больше не нашлось, а терпение иссякло и того раньше. Молодой Господин Янь торопливо зашагал по лесенке из тесно сбитого камня. Та змеилась меж островков цветущих деревьев, блуждала и грела бока под сочной зеленью неувядающей травы. Текла чернелой рекой от шипучего водопада. В мареве умершего заката, сдобренном молочным паром, с трудом удавалось разглядеть сотни раз исхоженную тропу.       Он стоял у невысокого, объеденного диким виноградом забора, подле скрипучих круглых ворот. Промёрзшее сердце дребезжало по рёбрам сигнальным колоколом. Давно он не ступал по этому пути; осознание колючими лозами царапало душу. Так и не собравшись с духом, Молодой Господин Янь отступил. Обошёл великанью чашу из каменных глыб вдоль водопада, опустил пальцы в искрящуюся пузырями воду. Здесь, в безопасной отдалённости, можно было отогреться, насладиться жаром, исходящим от земли и шипучей воды. Даже танцующие лепестки, падая на кожу, согревали лёгкими и невинными поцелуями, пускали по телу пьянящее тепло.       Здесь он мог наблюдать за павильоном Старого Лиса и вдобавок сам оставался незамеченным. Кончики побелевших от мороза пальцев отогрелись, бледное лицо покрылось живым румянцем. Он оторвался от далёкой фигуры в круглом окне и заглянул вверх. Горбатый склон мёртвых скал заканчивался острым белоснежным зубом в сумраке потемневших небес. С детства он не мог понять, как это получалось у талого снега падать рекой в великанью чашу разогретым до перчистого жара.       Лу Гуан, когда-то и сам бывший одним из старейшин Шеньсин, отрёкшийся от своего чина и звания, присягнувший на верность Старому Лису, рассказывал ему только байки. О нём самом, о его безалаберных геройствах и нарушениях всех возможных уставов, но ничего дельного о водопаде. Молодой Господин Янь выведал только, что до появления Мастера Шень был он голым камнем: ни плодородной земли, ни воды или хоть какой-то жизни. Вершина его и поныне запретна для учеников и старейшин.       Солнце окончательно село, медлить больше нельзя. Молодой Господин Янь оправил одежды, забрал рукава чёрного ханьфу и склонился к воде. Опаляя щёки жгучими розмариновыми водами, он попытался смыть теснящее в груди волнение.       Отбросив тягостные мысли и обиды, шагнул за киноварные ворота из персикового дерева, ненадолго замер у павильона, отвлекаясь на распустившееся дерево хайтана. Раньше оно никогда не цвело так рано. Погладив пальцами знакомую, давным-давно обломанную ветвь, Молодой Господин Янь улыбнулся. Из сумбурных и затёртых до дыр воспоминаний из туманного детства выпорхнул образ Старого Лиса, добродушный и до слезливой сверби под носом греющий душу.       «Когда же всё переменилось? — выдохнул он скопившуюся под языком колючую горечь. — И почему?»       Едва он решился постучать, собравшись с духом, как дверь приветственно распахнулась, обдавая теплом совсем другим. Тепло то было сухим, костровым и пахнущим лотосом. Молодой Господин Янь лишь сдержанно кивнул, не удостоив Мастера-пьяницу даже взглядом. А тот чуть склонил голову набок, прищурив дымящийся янтарь в глазах, одарил его встречным безразличием. Отступил, освобождая гостю проход, и пригласительно вскинул руку кому-то позади себя:       — Пора идти, — поторопил он, натягивая на пучок белоснежных волос, собравшихся на макушке, плетёную доули.       Мимо проплыла знакомая фигура в чёрных одеяниях, и воздух тотчас отяжелел, застревая в лёгких. Дрожащий ужас заныл в желудке, а взгляд высокого мужчины — чёрный, бесстрастный, вечно холодный, — пригвоздил его к земле тяжестью пяти великих гор. Молодой Господин Янь опомнился, надломился в резком почтительном поклоне, сжимая кулак в ладони, не смея шелохнуться без приказа.       — Девять тысяч лет жизни почтенному отцу, — заученная фраза не выдавала дрожи в мальчишеском голосе.       — Выпрямись, — раздался нетерпеливый приказ, и он, повинуясь заводной куклой, вскинул голову, расправляя плечи.       Уроненный в пыльную тьму под ногами взгляд метался по деревянной стружке, летящей из павильона Старого Лиса на крыльях приземистых сквозняков, пока сердце проваливалось кручёным штопором по кишкам до самых пяток. Молодой Господин Янь был уверен: стоит ему поднять голову, как незваный гость тотчас вычитает неповиновение в его глазах, выведает все замыслы, и стоит этому случиться, как привычной трёпкой с десятком обломанных о его спину розог дело не забудется.       Белая тень расправила колышущуюся на пологих полях доули сатиновую вуаль и скользнула мимо, забирая с собой последнее тепло и зыбкую надежду на поддержку. Глава клана Янь уронил руку на плечо, чуть сжав, принуждая заглянуть в глаза. Два взгляда встретились: робкий испуганный обсидиан, ещё не утративший блеска, и истинный уголь — тяжёлый, острый и промораживающий до костей. Сколько бы ни прошло лет, каким бы холодом ни обросла душа пилигрима, взгляд его и на десятую долю не приблизился к такой всепоглощающей бездне без единого отблеска страха или любви.       — Не смей опозорить меня, — приказал он тише, нажимом грубых пальцев впиваясь в дрожащее плечо, вновь вынуждая смотреть в эту отрешённую от чувств бездну. — На твои плечи возложены надежды каждого из клана Янь. Каждого из клана Се. Помни об этом и держись гордо. Ты — дитя могущественного союза, по твоим меридианам течёт сила и пламя. Не разочаровывай меня, сын мой.       «Сын мой», — грохочущим эхом разнеслось в опустевшей голове, сдавило нервы и подожгло скомкавшийся ватой воздух в лёгких. Он вновь сжал кулак в трясущейся ладони, склонился и, отступая с пути, больше не мог поднять глаз. Тихие шаги удалялись, оставляя после себя громогласный бой рвущегося из груди сердца.       «Сын мой»… Никогда прежде Глава клана Янь не звал его сыном, даже по имени не звал. В детстве ему и вовсе мнилось, что имени у него нет, только прозвища от матери. Мимолётные мысли о ней согрели, растопили сковывающий лёд на костях, позволяя выпрямиться.       Казалось, он забылся в зыбком тепле совсем ненадолго, а за поросшими виноградными лозами воротами уже мерцали, точно упавшие звёзды, зажжённые фонари. Стылый северный ветер заигравшимся котом срывал их с крюков, надеясь спасти, унести назад в колыбели небес. Он медленно шагал рядом с белоснежной тенью, окутанный едким дымом из трубки Старого Лиса.       Едва он сделал шаг с подбитого жёлтым мхом пути, как сизая тьма разверзла холодную, ещё более чёрную пасть. Пронизывающий душу ветер взвыл, поглощая мириады заиндевелых лепестков безразмерной трясиной. Даже яркое золото огней от бесчисленных фонарей не развеяло той черни. Он задрожал, не то от раздирающего кожу холода, не то от рвущего душу ужаса. Рука легла на плечо, то же плечо, что ещё не остыло от прикосновения Главы клана Янь. По телу тотчас разлился пьянящий зной, пустивший по венам крепчайшее вино.       Он обернулся, встречаясь с пронзительным теплом лисьих глаз, его подтолкнули вперёд во тьму и неизвестность. Шаг навстречу, и он приметил, чутким слухом уловил, как треснули врата Тропы, впуская перед ним что-то огромное. Шаг во тьму, и засиял барьер, тончайший орнамент сплетённых цветов по золотой незримой ткани.       Детские глаза-фениксы смотрели с любопытством, давно забытым и похороненным ещё в первых днях на Весеннем пике. Он глядел на то, как неспешно кружатся персиковые цветы, как заплетаются непробиваемым коконом изломанные причудой ветви.       — Это она? — спросил он в повисшей тишине, пытаясь заглянуть чуть дальше, за барьер, туда, где обещанные души должны были рвать его тело на части, но нашёл лишь пустынный мрак.       — Этот ученик задаёт глупые вопросы, — рука соскользнула с плеча, ладонь устроилась на лопатках и снова подтолкнула вперёд. — Этот ученик должен очистить мысли и отбросить чувства.       Молодому Господину Янь, уколовшемуся очередной бесплодной попыткой окунуться в былые времена, удалось лишь кивнуть. Приказ был выполнен мгновенно, оседая в сердцевине сдавленной груди ещё одним тончайшим слоем горечи. А Старый Лис, того не замечая, довольно щурился, растягивая губы в мягкой улыбке.       — Этому ученику не следует расслабляться впредь, Тропа опасна. Без барьера тут не выжил бы даже я. — Получив в ответ сосредоточенный кивок, он улыбнулся ещё шире — мальчишку не отвлечь пустой болтовнёй.       Путь их был бесконечно долог, мгновения тянулись вечностью. А воспалённому ещё не растраченным детским любопытством разуму казалось: даже переливающиеся цветы замедлили свой бег по венам ветвей. Молодой Господин Янь невольно хмурил брови, прокладывая неизменную морщинку над переносицей, ещё юное лицо, не утратившее детской сдобности, уже заимело характерную черту.       Старый Лис давно пустил его обучение в руки старшего ученика — стоило бы сделать это сразу, но, опьянённый наивным поиском тепла в глазах-фениксах, он забыл собственный зарок. Первые годы в его владениях Молодой Господин Янь неотступно следовал за ним по пятам. Мастер Шень, прослывший на каждом из бесчисленных пиков ордена заядлым пьяницей и безразличным ко всему сущему разгильдяем, жадно и безоглядно наслаждался цветущей в его глазах любовью. А после…       После он познакомил ученика с привычной для прочих маской безразличия, изредка показываясь в глубине бамбуковой рощи. Издали наблюдал, как раз за разом ещё хрупкий и неокрепший, привыкший к поддавкам слуг господин проигрывает один бой за другим. Поражения наследника именитого клана никогда не вызывали в нём пренебрежения или разочарования, только неугасающее тепло, подаренное этим мальчишкой, напитывало что-то в глубинах промёрзшей души.       В глазах-фениксах он видел стремление и упорство, сколько бы раз ему ни приходилось падать, расшибая лилейный лоб в кровавые ссадины, — Молодой Господин Янь вставал, не выказывая недовольства. Утирал разбитый нос, выплёвывал выбитый раньше времени молочный зуб и рвался вперёд. В душе Старого полярного Лиса пекло от заразительного жара чужой жизни. Мальчишка не имел стремления к победе, к силе, к власти — так юн был ученик, но уже знал, чего хотел. Хотел свободы, за то и полюбился ему с первых дней.       Наученный горьким опытом любви к своим ученикам и тягостью её последствий, он держался поодаль, был в меру строг и бесстрастен. То, конечно, было лишь его разумением, но для юного и слишком одинокого мальчишки всё было совсем иначе. Похвала сыпалась пополам с издёвками из не закрывающегося и на миг рта старшего ученика. От Старого Лиса он получал и того меньше: одобрительный кивок за заслуги и безразличное молчание в случае провала.       А ведь когда-то всё было иначе. Когда-то в страшные зимние бури его с теплом принимали в павильоне Старого Лиса, ласково смахивали испуганные слёзы с пухлых щёк. Долгие ночи под светом коптящих стены фонарей они вдвоём сбегали от всего мира. Мастер Шень с улыбкой показывал ему, как из бревна рождалась искусная статуэтка. Полы его простецкого жилища всегда были усыпаны каменной крошкой, деревянной стружкой и измятой бумагой.       Совсем ещё мальчишка в долгу не оставался. Срывая ветви по пути к заветному павильону, под сенью ночи он учил седовласого, но нестареющего Лиса той крохотной шалости, какой обучила его когда-то дряхлая кормилица. С учёным видом да выпятив грудь, понизив голос до таинственного шёпота, он погружал пышноцветную ветвь персика в древесную смолу. Осторожно, детскими пальцами, вымоченными в масле, разглаживал лепестки. Подолгу стоял сосредоточенно, вглядываясь в тлеющий огонь жаровни, над которой подсыхало его творение. А после снова: смола, масло и огонь — к утру на оставленной для книг полке появлялась ещё одна искусная брошь или заколка.       Мальчишка радовался таким ночам, но поражался — Старый Лис, сколько бы ему ни объясняли, никак не понимал таких простоволосых хитростей. Всё у него валилось из рук: слипались лепестки, а то и вовсе обрывались в слишком загустевшей смоле, ломались ветви в дрожащих старческим тремором пальцах.       Мастер виновато пожимал плечами и вновь просил всё объяснить. Лишь теперь, лёжа на полу забытого всеми дворца, пилигрим осознал, что он давно научен, давно всё понял и преуспел ничуть не хуже своего розовощёкого учителя. Старому Лису хотелось снова слышать его тихий лепет. Хотелось ловить усталый шёпот на рассвете дня и любовно кутать в тепле напитанных чарами одеяний продрогшее в тоске тело. Хотелось, чтобы такие промозглые ночи и его согревали теплом другим, плещущимся жизнью в глубинах обсидиановых глаз, и пусть бы они смотрели с укором, непонимающе, но только бы смотрели.       — Этот ученик отвлёкся, — вырвал его из раздумий переливчатый бархат. Не было в том голосе и капли злости, разочарования или надменности, только тепло и отеческая, неподдельная забота.       Молодой Господин Янь напрягся, привыкшие к безразличному молчанию уши не различали той любви, они слышали укоряющую строгость, пронизывающую до костей. Рука вновь скользнула на плечо, притормаживая. Он деревенело обернулся — Старый Лис кивнул куда-то за барьер — и, проследив за напряжённым взглядом, наткнулся на алеющий просвет.       — Брешь! — удивлённо выпалил он очевидное, а пальцы на плече сильнее сжали ткань, быстрым, но мягким рывком притягивая к себе.       В нос ударил аромат первых персиков, оживающей в дожде земли после долгой засухи. Тепло окутало его до кончиков пальцев. Молодой Господин Янь так никогда и не узнает, чем было то тепло. Тепло, которым он, сам того не замечая, из раза в раз делился с каждым на своём пути. Тепло, разливающееся с биением его сердца прямо в чужие души. Старый Лис сосредоточенно вглядывался в танцующее марево, брешь была точно кровавый уголёк, последний, тлеющий негасимым жаром посреди давно потухшего костра. Он пожал плечами безразлично, но, продолжая удерживать ученика к себе поближе, прошептал:       — Не для нас, но наша воля выйти здесь.       И следующий испуганный шаг приблизил зияющую кровавыми всполохами дыру, а там, за ней, был мир. Шаг, и в горле забился щекочущий воздух. Воем голодного ветра за спиной закрылась брешь, и рука тотчас соскользнула с плеча, оставляя после себя влажный промозглый холодок. Не тот, что забирается проказливым ветром под полы одежд, но прорастающий от одиночества, от обиды обделённого и от горя обворованного.       Но всё это померкло так же быстро, как и появилось, стоило барьеру рассыпаться живыми лепестками. Тот дивный мир, пугающий его в кошмарах, предстал в нежданной красоте. Первозданный и чистый, он оказался пустынным, неожиданно успокаивающим. Молодой Господин Янь слышал его голос отчётливо и звонко. Иномирье сопело придыхом дремлющего кота, урчало на ухо баюкающую мелодию.       Колыбельная взлетала к небесам и кровавой полнотелой луне, парила и срывалась с облаков танцующими снежинками. Колыбельная падала на далёкие горы, скатывалась по ухабистым склонам. Она оседала в любовно подставленных лапах ветвей, растворялась в тепле южных ветров, просачивалась в землю. Сквозь снег, лёд и траву, сквозь корни и кости, камни и подземные воды, куда-то в глубь, в утробу, в саму душу. Падала, чтобы снова сорваться ввысь.       Старый Лис всего того не замечал, слышал, но давно уже привык, и рокот тот не резал слух. Он, улыбнувшись, подмечал другое: влюблённость, расцветающую в глазах мальчишки.       — Но как мы теперь доберёмся до кузни? — схмурив брови, спросил Молодой Господин Янь, оторвавшись от рассматривания горных хребтов инфернального ордена Шеньсин.       — Этот ученик ещё не знает, что за мир повстречался на его пути… — устало отмахнулся Старый Лис, усаживаясь на припорошенной снегом коряге. Он выудил из безразмерных рукавов кувшин, откупорил крышку и с протяжным глубоким вдохом распробовал аромат персика, смешавшегося со стойким запахом Иномирья. — Здесь воды текут к вершинам гор, а время и вовсе остановило свой бег. Всё обыденное нашего мира здесь — небылица, а бестии из легенд и сказаний найдутся на каждом углу. Кузня явится сама, а до того ученик может осмотреться.       Договорив, он запрокинул голову, заправив тонкую вуаль за уши, прикрыл глаза и в три жадных глотка опустошил кувшин. За тем незамедлительно последовал следующий, и ещё один. Казалось, что его вечно испачканные рукава имели причудливое свойство быть безразмерными, способными вместить в себе целую таверну или погреб постоялого двора, под самый потолок набитый дешёвым пойлом.       Времени Молодой Господин Янь и впрямь не ощущал, только неотрывно глядел, как пьяница обрастает битыми головешками и красными обёртками, вымоченными восковым налётом. Глядел, как его старая доули сползает всё ниже к лицу под давлением снега. Когда же Старый Лис потянулся за очередным кувшином, а вытянул лишь пустоту, зрелище это утомило. Мастер ещё что-то бурчал, лениво хлопая себя по округлившемуся пузу, да всё ниже сползал по коряге, закапываясь сапогами в снег. С той же скоростью ползли брови Молодого Господина Янь — ждать объяснений от этого пройдохи не стоило, и пора бы уже к этому привыкнуть.       Он трусливо замер, почуяв жар и струйки влаги под ступнями. Не шелохнувшись, он медленно опустил взгляд на землю, с удивлением и затаённым страхом наблюдая, как плавится под ногами снег. Обнажая чёрную от кровавого неба траву. Рука заученным жестом потянулась за пояс, хватаясь за обмотанную серебряным шнурком рукоять деревянного меча.       — Мастер… — призывно прошептал он, но Старый Лис только насупился и поиграл губами сквозь сон.       Молодой Господин Янь, деревенея разом каждой мышцей, попытался было обернуться, точно безыскусная кукла на сельской ярмарке, да успел лишь кромкой зрения заметить безразмерное пузо из каменной кладки. Пальцы, испещрённые порезами, огрубевшие до жёлтых мозолей, больно вцепились в подбородок.       — Этот ученик должен выучить три правила, — шепнул Старый Лис, обдав его смердящим от вина паром изо рта.       Молодой Господин Янь бросил сопротивляться, прикрыв рукавом нос; стоило их глазам встретиться, как тот побледнел от ужаса. Былое разгильдяйство, шедшее рука об руку с пьяным румянцем на щеках и задорным блеском в глуповатых глазах, улетучились с тем засахаренным и проспиртованным выдохом. Из просвета ткани тончайшего плетения на него глядел совсем другой человек. Тот и не глянул на громаду, подобравшуюся вплотную, всё внимание сузившихся ядовитых глаз обращалось на ученика. А там, в радужках, где привычно плескалось рассветное солнце, полыхало рыжее пламя и плавились медовые соты, теперь не осталось ничего, кроме высвеченной ясным полуднем цикуты.       — Первое, — продолжил он, стискивая подбородок Молодого Господина Янь до болезненного скрипа зубов. — Никогда не смотри через плечо, не оглядывайся, кто бы ни обратился к тебе, что бы ты ни услышал, не оборачивайся. Даже если упираешься спиной в скалу, даже если лежишь на земле, не оглядывайся. Этот ученик понял?       — Да, — только и выдавил Молодой Господин Янь, едва сумев открыть рот.       Хватка тотчас ослабла, и Старый Лис поспешил спрятать руки в широких рукавах. От забывчивости выискивая припасённый, но давно выпитый кувшин вина, тот продолжал, заметно расслабившись и позволив лёгкой улыбке заиграть на губах:       — Всякое слово, сказанное под кровавой луной, будет услышано. Всякое слово однажды обратится клинком в руках твоего врага. Потому запомни второе правило: никогда не произноси своего имени. Этот ученик понял?       Получив рубленый кивок, Старый Лис, видимо окончательно раздосадованный опустевшими без вина рукавами, скоро выудил из-под тяжёлой и хлопающей на ветру парчи толстобокий и на вид неподъёмный молот. Сбрасывая с хилых и белёных плеч одежды, оставляя их висеть безвольной грудой на поясе, он играючи перекинул громаду, обещавшую посадить его на задницу по одной лишь инерции, через плечо и бодро, расплываясь в привычной глуповатой улыбке, шагнул ему за спину.       — И последнее, самое главное правило: не обнажай меча, если не готов на убийство, а обнажив — не смей оставлять противника в живых, — натужно кряхтел он сквозь гулкий звон тяжеловесного молота и слякотных брызг. По спине Молодого Господина Янь пронеслась ледяная рябь, вынуждая всё тело неистово дрожать от ужаса. — Этот мир никогда не сгорит в агонии войны, потому как всё в нём, от травы под твоими ногами и снежинок, падающих с небес, до чудовищ, способных уничтожить континент одним лишь неосторожным чихом, знают цену собственной жизни. Здесь сильный пожирает слабого, каким бы умным, хитрым и изворотливым тот ни был. Опустить меч, не убив противника, есть величайшая слабость и кратчайший путь к гибели…       Грохот каменных сочленений, рокот непонятного наречия и звон тяжеловесного металла о металл протяжным гулом пронизывали кости. Не дожидаясь очередного вопроса, Молодой Господин Янь развернулся на пятках, выуживая из-за пояса тренировочный и явно сгодившийся бы местным тварям лишь в качестве зубочистки меч, и тотчас отшатнулся прочь. Вместо ожидаемой неравной битвы, ради которой сам Великий Пьяница достал из закромов щербатый и местами треснутый молот, он, с приоткрывшимся от удивления ртом, наблюдал картину совсем уж неуместную. Высоченная и необъятная громада преспокойно сидела едва ли не в полушаге от него, потрескивала пламенем с каждым тлетворным и серным выдохом. С любопытством накренила отёсанный валун, и приблизительно не напоминавший голову, набок и, почёсывая выделанными металлом пальцами тлеющий мох под деревянной шляпой-крышей, казалось, внимательно слушала. Голем-кузница задумчиво поглядывал на то, как с послушно подставленных конечностей срывались ошмётки грязи и снопы искр.       В брюхе великана чёрным пламенем полыхала дыра, из которой тот лениво выковыривал расплавленный, точно густые сливки, металл. Принюхивался, скатывая его в неровные катышки, прикусывал косыми и стёсанными зубами и, видимо, не удовлетворившись вкусом, отбрасывал куда-то в толщу тающего снега. Мастер Шень, словно бы не приметивший никаких странностей, по-хозяйски расхаживал меж слоновьих ног, заплывших круглобоким и почерневшим от копоти камнем, точно жиром. Одна нога-наковальня противно дребезжала и вспахивала пяткой пропекающуюся под ним землю, игриво выныривая из-под руки Старого Лиса. Вторая же нога и вовсе была толстобоким шлифовальным кругом, врезанным в коленный сустав. Махина изредка ухала не то от щекочущих касаний замызганной тряпицы, смахивающих с наковальни сажу и прилипшую грязь, не то от боли врезавшихся в толстое брюхо проволочных щёток со смятыми и гнутыми щетинками, затупленных резцов и зубил, новёхоньких рашпилей и прочего инструментария умелого кузнеца, повисшего у него на жестяном пояске.       Среди бутафорских, насыпанных лишь для красоты и антуража угольков, уже растекалась головешка чёрной руды, точно талый пломбир, забытый на июньском солнце. Старый Лис накрутил на губастые щипцы побелевший металл, звонко шмякнул его об наковальню, подгоняя выпавшие куски под форму меча голыми руками. Незаметно для себя ворчал и сминал обожжёнными пальцами мочку уха, точно неумелая домохозяйка, схватившая раскалённую сковороду. Натруженные руки, уже покрывшиеся испариной, с грохотом обрушивали молот, вышибая снопы ослепительных голубоватых искр, вытягивая, обстукивая и формируя из небольшого осколка, походящего на чешую, его первый настоящий меч.       Удар за ударом звон металла замешивался на кромке слуха с сиплыми напевами реальности. И вот вместо удушливого жара по коже разрасталась колючая и едкая капель, усталый и хрипловатый гогот Старого Лиса, сдобренный рассказами рокочущей кузницы, скидывал авгурову маску, обращаясь растревоженным кашлем. Зыбкое наваждение окрашивалось потальной зеленью, рябило белым шумом, но рассеяться окончательно не торопилось. Пилигрим распахнул глаза и тотчас зажмурился: мир, хлебнувший яркости и резкости, хлынул под веки градом тупых стрел, принёсших на хвосте скорые весточки от мигрени.       На миг, вырвавшись из далёкого прошлого, он ясно ощутил бьющую по груди капель, ледяные касания грубого камня. Реальность уступила место очередному беспробудному сну, и тот охотливо похоронил под толстым слоем ватной тишины загнанный хриплый кашель и неразборчивое бормотание, окутал тело бархатным теплом, просочился в нос ароматом напитанной ливнем земли и эфирами оживающих трав.       Боязливо щуря пышный невод чёрных ресниц, Ноа огляделся, и стоило неясным очертаниям рваных облаков в кобальтовой синеве небес слиться с проталинами зелени в частых трепещущих лужах, сложиться в единую картину, как кромки слуха коснулся вопрос, случившийся на пустыре:       — Что таится на дне бескрайнего озера… — тающий шёпот гулял на ветру, заползая в уши свербящей дрожью. Голос Хитрого Лиса неизменно посмеивался, перемигиваясь светляками-воспоминаниями в лужах, в жалких остатках того самого озера. — Не его ли душа утопает там?       Дверь с заунывным скрипом оплавленных петель вывалилась из-под притолоки, с треском врезалась в стену, сбивая ошмётки побелки и штукатурки, пуская обиженное роптание по кирпичной кладке. По выстуженному ночным дождём лицу хлестнул иссушающий жар. Чудаческая квартирка, незаметно ставшая Волчонку если уж не родным домом, то хотя бы безмятежным приютом, обернулась задохнувшимся пожарищем. Вздыбленные дикобразьими иглами дощечки паркета трескались под ногами леденцовым хрустом лака, рассыпались трухой и ускользали на крыльях сквозняков вниз по лестничным пролётам.       — Выходи, ублюдок! — рявкнул он, влетев на кухню, саданул по раздробленной в песок столешнице оторванным где-то по пути железным прутом.       В груди растревоженной магмой клокотало бешенство, показываясь то дрожью в стиснутых до хруста пальцах, то скрежетом стёсанных зубов и выпирающих на исхудалом лице желваков. «Совпадений найдено: одно», — мерцала битыми и перегоревшими пикселями бездушная надпись перед глазами. Волчонок не помнил, как, с грохотом повалив и старенький генетический анализатор, и толстопузый монитор, рванул сюда, не различая дороги. Ярость зашорила глаза и стёрла из памяти весь путь, пробудив воспоминание другое, зыбкое, принятое за лживое сновидение, впопыхах ранней и одинокой побудки.       Полный неизменным безразличием голос тихим шёпотом перебивал размеренный бой сердца, студил жар от чужой груди и будоражил томящийся в неге разум: «…отыщешь ли ты обличающие меня улики и убьёшь или закроешь на всё глаза, окажешься слишком глуп и будешь от этого счастлив — я приму любой исход», — обещал ему пилигрим прошлой ночью, сметая с ресниц последние крупицы сознания. Шептал, не то надеясь быть услышанным, не то от уверенности в обратном. В соловелом бреду поутру слова эти Волчонку показались лишь кошмарным наваждением.       Наперекор колокольному звону мыслей в отравленной слепой яростью голове и треску по костям, мир вокруг пронзал Волчонка тишиной. Тишиной безответной и одинокой, какая случалась с ним в детстве, бессонными ночами после заваленного теста на уроке. Тишиной слепой и трусливой, какая просачивалась со сквозняком в открывшуюся дверь общей спальни. Под неспешными шагами Папочки, явившегося за Сидом, затихали даже проржавелые пружины в кроватях и сопящее дыхание прочих.       С карниза капали в испачканную сажей тьму расплавленные шторы. Всё здесь казалось ему теперь таким хрупким: спорые, наполненные ревнивой прытью и праведным гневом шаги затихли. Волчонок слепо щурился в клубы гари, выискивая среди тлеющих дивана и кресел, обнажённых каркасов, пружин и ржавых железных гвоздей, крошащихся книжных полок и оплавленной витой лестницы пилигрима.       — Его здесь нет, — донёсся призрачно знакомый голос, приправленный кашлем и расплавленный охриплым дыханием обожжённой глотки.       За сдавленной грудиной всклокотало, ошпарило выстуженные щёки до болезненного румянца, пронеслось по венам, поджигая каждую клеточку, и разорвалось перед глазами ослепительной вспышкой. Волчонку не нужен был «он», с лихвой хватило бы «кого угодно». На счастье прочих Стражей, занятых комеражами и пересудами за закрытыми дверями кабинетов, случайных прохожих, засидевшихся на свидании с бутылкой портвейна, добрался он сюда без опасных для их жизней столкновений. Но теперь, когда жертва сама так охотно летела в объятия его отчаяния, он устроил для неё самый жаркий приём.       В полшага, полагаясь на обострённый слух, Сид выцепил из сажного морока фигуру мужчины. Не замечая ни его плавящегося костюма, стекающего по дрожащим от напряжения пальцам едкими и прожигающими до костей дорожками, ни хриплых призывов успокоиться, Волчонок взмахнул железным прутом и всадил обломленный ржавый конец точнёхонько незнакомцу в голову. Удары сыпались по сокрытому в тенях барьеру дождём неожиданной летней грозы, разлетались по квартире трубным гулом, звеня истончившимся стеклом в рассохшихся и опалённых рамах.       Истеричное дыхание сорвалось раздавленным всхлипом, криком, всполошившим местных котов, крыс на раннем променаде и дремлющих чаек на коньках морковных крыш.       — Я сказал, хватит! — оглушающим рокотом приказал Янь Синчэн, и тот, вскрикивая уже от боли, схватился за уши. Кровь хлынула сквозь пальцы густеющей юшкой, цепляясь за тонкие волоски на запястьях и пускаясь глухой капелью с острых локтей.       Рассвет лениво продирал застарелый морок серостью бритвенных лучей. Сажная пыль, прибившись к вздыбленной шкуре паркета, обнажила шаткую фигуру в оплавленных лохмотьях когда-то приличного костюма. Переломанная рука свисала плетью, цепляя обнажённой костью ветошь рукавов. Янь Синчэн дёрнул обтянутым старыми шрамами пальцем, и из груды осевшего пепла вынырнул небольшой ключ, укладываясь на дрожащую ладонь.       — Будь благодарен, — прохрипел он, глядя на контуженного Волчонка. Тот истерично обтирал обагрившиеся руки перепачканной в саже футболкой. Ничтожные остатки теней мальчишку не пугали, казалось, он и вовсе не понимал, не замечал, какие твари прямо в эту секунду так охотно хлебают его кровь. — Я тебе не какая-то жалкая ищейка, — наклонившись, он вцепился в покрытые ледяной испариной щёки, выискивая ответный взгляд затравленных сизых глаз. — Я мог бы снести тебе голову за подобную дерзость.       — Скажи мне, где он, — неумело ворочая непослушным языком, не слыша собственного голоса за звенящей в голове болью, просипел Сид. Просипел до того злобно, что и сам не разобрал: приказ то был или просьба. Попытка содрать с себя чужую руку провалилась — густая кровь струилась меж ослабших пальцев, обращая все старания в глупое мытарство.       — И что ты сделаешь, если скажу? Убьёшь его? — встревоженно хохотнул Янь Синчэн, стойко уверенный, что так оно и случилось бы, ворвись Волчонок хоть на пару мгновений раньше. — Силёнок-то хватит? — уточнил, робко ослабив хватку. — Мне вот, если честно, не хватило. Даже на то, чтобы его остановить.       Задержав на нём пытливый взгляд, по давней выучке вышибателя правды из виновных и непричастных он выискивал под маской звериного оскала стёсанных зубов все тайны и секреты. Янь Синчэн отстранился. Там, в доньях беспросветно серых глаз, отыскалось лишь безоговорочное отчаяние, изъедающая душу до самой сердцевины обида и тоска. Волчонок не выдержал первым, бросил истеричные попытки вырваться, поджимая дрожащие губы. Отвернулся, не то пряча покатившиеся по измазанным щекам слёзы, не то ужаснувшись, рассмотрев изуродованное сажным нагаром лицо.       — Он убил её… Отнял её… — ударил хриплый голос в спину, стоило ему шагнуть за порог спальни. — Зачем? Объясни, хотя бы ты мне объясни, зачем? За что? — скрип смычка по разлаженным струнам чужой глотки кромсал мозг каждым всхлипом, пронзал давно не болевшее сердце крохотными ядовитыми иглами.       Порой вечная спутница-эмпатия затевала над Янь Синчэном злые шутки. Чужая, уже не злость, а давняя заскорузлая паника наползала из сажных углов прямо в трепещущий от боли разум, вдыхалась с крупицами пыли. От Волчонка разило таким застойным одиночеством, распробованным и усвоенным, привычным и вместе с тем ненавистным, что даже ему, — распоследнему сухарю, — хотелось прижать беднягу к груди и рассыпаться в утешениях. Разве способен этот мальчишка, явившийся мстить со случайно подвернувшейся под руку арматурой, на корыстные замыслы? На хитроумные планы? И как это вообще могло взбрести ему в голову и основательно там поселиться? Мысли роились осенними мухами, пока Янь Синчэн соловело всматривался в интерьер чужой спальни.       К счастью, тут отыскалась и уцелевшая от буйства пилигрима дверь, и подпаленные, но целые костюмы-тройки. За окном плавно перетекало из маренговых сумерек в хмурое утро, жадно вгрызаясь в минуты, потраченные на раздумья. Затаив дыхание, он с силой воткнул старый ключ в замочную скважину, жмурясь от обличительного скрежета и боязливо оглядываясь от малейшего шороха из зала. Всхлипы и вопросы, оставленные в безответной тишине, и не думали утихать. Пара грохочущих набатом в ушах оборотов не привлекла заблудившегося в сонме своих демонов Волчонка. Густо покрашенная древесина тихонько ухнула, поваливший из-под двери пар замешивался влажной кашей с нанесённой сквозняками сажей и оставленной по углам пылью.       — Почему я? — глухо хрипел Волчонок надсадным треском и клёкотом слёз, скатившихся в глотку, пока его совесть, посаженная на цепи повиновения и оправдания высшей цели, неспешно подтачивала затупившиеся зубы. — Почему всегда я?       На ходу посрывав с себя пригоревшие к коже тряпки, шипя от боли, Янь Синчэн, зажав припухшую ладонь между колен, дёрнул плечом. Кость, треснув свежей болью по распоротым сухожилиям и мышцам, со скрежетом встала на место. Он наскоро втиснулся в чужие одежды — накрахмаленная рубашка обросла рыжеватыми пятнами сукровицы по спине и груди. Треснувший по шву рукав обагрился свежей кровью, сочащейся из продырявленной кожи. Узкий ворот стесал ещё пару нарывающих волдырей на загривке. Кое-как застегнув давящий в плечах пиджак, он устало вывалился из комнаты, поглядывая на притихшего Волчонка.       Оставить его здесь, когда кругом снуют охочие до сплетен Стражи, было решительно нельзя. Стоит только расслабиться, как одна раскрытая тайна высветит другую. Накренятся косточки невесть кем расставленного домино, и вот уже местечковая катастрофа, так удачно послужившая Великому Совету актом мести, превратится в очередную историю о том, как безумец клана Янь распотрошил собственного учителя. И не абы кого, а самого Кузнеца Душ. Такая весть содрогнёт небеса обоих миров.       — Знал бы ты, дитя, какое чудовище так горько оплакиваешь… И оплакиваешь напрасно, в этом я уверен наверняка… — заключил Янь Синчэн, вальяжно подпирая стену плечом. — Но если и убил — она заслужила, — продолжал он, выбивая из собеседника искрящую злобу, по старой привычке выискивая в чужом кармане пачку сигарет и выбрасывая на пол мятные конфеты.       Напитанный новой порцией ярости удар не заставил долго ждать. Волчонок на ходу подхватил уроненный прут, поднимая клубы сажи, рванул к нему и слепым замахом, ревя надорванной глоткой, резанул по плечу. Пьяным танцем на шатких ногах Янь Синчэн ловко уводил его в глубь спальни, минуя распахнутый настежь шкаф, голый матрас на кровати, словно бы сам себя загоняя в угол, шагал к прикрытой двери ванной. А тени, мелькающие в остывающем воздухе мельчайшей взвесью, покорно и безропотно подставлялись под удары, подыхая в едва заметных искорках.       Незамысловатое оружие врезалось то в стену, оставляя глубокую вмятину с кирпичной плешью, то, напоровшись на незримую преграду, рикошетом отлетало едва ли не ему в лоб. Так, под звуки бытовой драки в каком-нибудь глубоко пьющем и поколачивающем своих жён пригороде, Волчонка подвели к двери. В глазах его не осталось разума, только блескучая и половозрелая ярость, наконец проклюнувшаяся из скорлупы каких-то там совсем не важных и смехотворных правил, законов и норм общества.       Последний удар, взвешенный и рассчитанный влететь точнёхонько в подпалённую макушку загнанного в угол, в очередной раз вспорол воздух. Янь Синчэн отступил в открывшуюся дверь, вырвал ключ из замочной скважины и растворился в ослепительном свете. Волчонок запнулся на пороге, покачнулся без опоры и, уцепившись за дверной косяк окровавленными пальцами, не удержался, проваливаясь следом.       Костеломными кувырками он скатился по змеистой лестнице, вышибая головой прогнившие прутья кованых перил. Распластавшись по покрытому каменными рытвинами и мокрой глиной полу, Волчонок вскочил на четвереньки, на ощупь выискивая звякнувшую сначала по голове, а потом и где-то сбоку арматуру. Кое-как встав на подгибающиеся ноги, машинально отирая с лица и рассаженных ладоней не то свою, не то сочащуюся изо всех щелей чужую кровь, осмотрелся.       Пойманная софитами ярость трусливо попряталась в дробящемся от делириевого бреда сознании. Вместо знакомой ванной с вечно влажными полами и льющимся со стен конденсатом, его встречала высвеченная до мелочей пещера. Сизые глаза в болезненном прищуре цеплялись за размытые силуэты и образы, выискивая не то беглеца, возомнившего себя бессмертным, не то понимание того, где он оказался.       Кровь, сочащаяся из открытых дверей опустевших клеток, блестела алыми, мутно-голубыми и мазутно-чёрными реками среди кустов. Тоскливый шелест увядающих цветов разливался под высоким куполом и уносился по бесчисленным ходам и лазам. Посреди нагрянувшего температурного сна стоял одинокий секретер, а перед ним Янь Синчэн, устало соскабливающий с подбородка заскорузлые остатки опалённой кожи, точно перекинувшаяся человеком змея в сезон линьки.       — Куда ты меня притащил? — пугливо мямлил Сид, пятясь назад, спотыкаясь о высокие ступени.       В клубящемся пару витало что-то совсем ему непонятное, чужеродное и пугающее до сердечной дрожи. Прошлое, где Волчонок долго противился рассказам Шень Юань о другом мире, о тварях, где поверил в их существование, лишь когда одна из таких едва не выцарапала ему глаза, было не таким уж далёким. Далёким ему казался мир где-то за нерушимой гранью, но дни становились всё смурнее, осень сгущала темноту, отрезая часы дням и пришивая их ночам, в которых, как известно всякому Стражу, порой случалась бесовщина. Но теперь, стоя под тяжестью скрипучего и дышащего мраморного свода, испещрённого рунами, глядя на живые, но невозможные под солнцем цветы и то, как жадно корни их, плетясь по камню, пьют пролитую кровь, он поверил окончательно.       Он всё пятился, давясь густым и терпким воздухом, пропитанным розмарином и сталью, вырывал затравленным взглядом то явно плотоядный цветок, пялящийся на него в ответ глазастой сердцевиной и пускающий жадные слюни по лепесткам, шипастым стеблям, то единственный знакомый сигил среди рунической вязи. Волчонок чувствовал и слышал, как с тихим шелестом и треском, зудящей щекоткой заживают лопнувшие перепонки, сходят с ладоней испачканные в ржавчине мозоли.       — Сам не знаю, если честно, — безразлично пожал плечами Янь Синчэн, отзываясь шёпотом и заглядывая в десятки ходов: где-то уже мерцал обличающий свет треногих софитов, пока другие баюкали в своих утробах тьму. — Парник? Личные казематы? Алхимическая лаборатория? Чего здесь только нет… Здравого смысла, разве что, ни грамма. Вырвись отсюда хоть одна из тварей, город сравняло бы с землёй… Впрочем, так оно и получилось, — указав куда-то в глубокий коридор под насмешливой табличкой «Ад», перечислял он, опасливо поглядывая на тянущиеся к нему лозы.       Недолго мальчишеское любопытство боролось с трусостью — Волчонок сделал пару шагов поближе к кривой каменной арке. За забором распахнутых клеток, в свете бликующих софитов виднелся коптящий свечным пересветом ход. Толстенная деревянная дверь, не то выдранная в приступе ярости, не то сорванная взрывом, разлетелась по полу ковром мелких щепок.       — Всё это дело рук твоей непогрешимой Юань. Как ты сказал тогда, на суде, напомни? — насмешливо уточнил он, переведя плещущийся зловредным ядом взгляд на перепуганного Волчонка через плечо. — Ни за что не причинила бы вреда? Если честно, ты и представить себе не можешь, каких сил мне стоило не расхохотаться, — спешно отступил Янь Синчэн, заслышав торопливый шаг и нетерпеливый рык.       — Заткнись! — погнутая и местами треснувшая ножка хлобыстнула по столешнице, уже привычно пролетев мимо заветной цели.       Секретер обиженно скрипнул, выплюнул пару самых маленьких ящиков на пол, пошёл трещиной по столешнице и захлопнулся, точно старая пыльная книга. Сознание, погрязшее в раздрае, зацепило кромкой зрения сидящую подле стола фигуру, и время в этот миг застыло. Взрослость нагрянула неожиданно, смахивая с оскалившегося лица детскую сдобность, выбелила россыпи тёмных веснушек на пару с румянцем. Взрослость осела морщинками под не выспавшимися глазами, посадила крупинку тьмы в небесную серость. Где-то за солнечным сплетением давило теснотой, в одночасье разорвавшимся попкорном, и каждый выдох оставлял всё меньше места для нового вдоха.       Звон упавшего оружия разлетелся громогласным эхом по бесчисленным ходам, принося ответным зовом перепуганный шорох и торопливый цокот каблуков. Из-под высокого и такого же щербатого проёма показалась Лань Цишуан, когда-то белая рубашка обросла кровавыми брызгами. И не было в ней больше ни надменного высокомерия, ни непоколебимой уверенности в своей правоте. Словно она сняла их вместе с пиджаком, повисшим на плечах единственного выжившего пленника. В глазах её, с ужасающей решимостью глядящих на оторванную голову статуи в руках, плескалось грязной мутью. Такую смесь и обычный человек разгадывал бы недолго, а замерший в растерянности Янь Синчэн не потратил и пары секунд: та вознамерилась добить единственного выжившего.       Совсем недавно твари встречали её, — непоколебимую последовательницу заветам Стражей, — ликованием, будто спасительницу. С любопытством рассматривали незваную гостью и охотно подставляли головы под холодную сталь обломанного клинка. Никто из них не пытался бежать, нападать, а самые нетерпеливые, поскуливая и сдирая шерсть с морд, просовывали головы прямо сквозь бритвенно-острые решётки. Половину из них ей и убивать не пришлось: кого-то они загрызли сами, кто-то, весело улюлюкая, размозжил сначала чужую, а после и свою голову о стены темниц.       Завидев незваных гостей, Лань Цишуан поспешно выбросила прихваченную голову статуи, рдея, точно пойманная с поличным воришка. Секунда молчаливых переглядок двух замерших фигур тут же оборвалась скандалом:       — Как ты посмел украсть мой ключ? — рявкнула она, позабыв весь стыд, пинком отправила каменную голову в недолгий полёт точнёхонько в голову другую, опалённую пилигримовой яростью. — И где ты шлялся, шакалья погань?       Ничуть не ласковая брань мигом обрисовала на его лице глубоко виноватую мину. Понурив плечи и разведя в побеждённом жесте руки, он подкинул на ладони заветный ключ, поглядывая на его хозяйку исподлобья, сквозь опалённые ресницы. Лань Цишуан сохранностью своей драгоценной безделицы не успокоилась, хмуря брови в злобной судороге и шипя сквозь оскалившиеся зубы, точно одичавшая домашняя кошка.       — Ци-цин… — бормотал Янь Синчэн привычно ласково, тягучим шёпотом, разом вытравив из тона и язвительность, и власть, подступаясь к ней с мягкой улыбкой проштрафившегося лиса.       — Где тебя носило? — обиженно взвыла она, вырываясь из крепких объятий, пихая нерадивого мужа то перепачканным в чужой крови локтем, то хрупким на вид плечиком. — Зачем ты притащил сюда мальчишку? — сдавшись, Лань Цишуан глянула на бледного, не мигающего Волчонка, позволяя дрожащей руке улечься на макушке. Мягкие поглаживания растрёпанных и перепачканных волос понемногу успокаивали брыкания в его объятиях.       — Человек пропал, тот, с рисунком… — поперхнувшись и нахмурив брови, поправился: — Комиксом, а он единственный местный Страж… — витиевато и неуверенно бормотал он всё тем же шёпотом, предпочитая маленькую ложь большой и опасной правде, зарекаясь её, конечно, рассказать, но только не в чужих и плетущих слухи стенах.       — Что с ним? — хмыкнула она, вскинув бровь: слишком уж близко к её уху было не умеющее лгать сердце. — И с тобой… Подрались? Боги, ты что, избил мальчишку? — недобро нахмурилась Лань Цишуан, оглядывая его пытливым взглядом. И взгляд её становился всё разборчивее, сверлом врезаясь в каждую незажившую ранку на шее и лице, в оплавленные волосы и лопнувшие до кровавых трещин губы.       А тот самый мальчишка ничего не замечал. Необъятный мир сузился до пары квадратных метров, где ему выделили ровно половину. Точно напротив, за преградой рухнувшего секретера, сидел его персональный кошмар, изуродованный до неузнаваемости. Папочка растерянно щурил единственный уцелевший глаз, подтирал белоснежным платочком сочащийся из пустой глазницы гной и цеплялся обнажёнными до сухожилий пальцами в приталенный пиджак, накинутый на исхудалые плечи.       Стоило взглядам встретиться, и никто из них больше не замечал ничего вокруг. Один — потерянный и робкий, растративший былой запал гнева, обратившийся теперь лишь жалким отблеском одинокой песчинки в бесконечном космосе. Второй, за мгновение опаршивевший, — суженный язвительной усмешкой и отвращением.       Откуда-то из другого мира долетали обрывки фраз, коим суждено быть навеки похороненными в истеричном перестуке зубов:       — …ты задумала? — продирался глухим эхом на дно его колодца голос Янь Синчэна, и не разобрать, встревожен он был или зол. За гранью его крохотного мира, наполненного гулким боем сердца, шелестом постеров и газет на стенах и скрежетом старых половиц, казалось, не осталось больше ничего.       — …остаётся? — устало отзывался дрожащий девичий голосок. — …о нём узнают… всему настанет конец.       — Ты подрос, малыш, — громыхнуло отчётливо, захлестнуло нахрапом, всё тем же насмешливым тоном, дружелюбием в зверином оскале, теплотой, сочащейся из сковывающих душу и тело холодом слов. Прокуренный бас, казалось, ничуть не изменился, только истончился на пару с телом. — А я всё гадал, когда же ты явишься лично посмотреть, — хохотнул Папочка, угловато и ломко откинулся на спинку стула, шумно сцеживая пропитанное болью дыхание сквозь зубы, скинул с плеч пиджак. — Ну что, как я тебе теперь? Такой же страшный? Сбежишь от меня снова?