Карта мира

Кастиэль просыпается в постели и в окружении стен, выкрашенных в унылый, смутно знакомый оттенок оранжевого. Он дожидается прихода животной паники, какая обычно сковывает его смертное тело и пригвождает к единому месту и времени, ждёт прилива ужаса, чувства беспомощности от заключения, извечно накатывающего с новой силой при каждом пробуждении. Он всё продолжает ждать, когда раздаётся голос: — Привет. Вздрогнув от неожиданности, Кастиэль приподнимается на локтях и, поборов желание вернуться ко сну, находит взглядом Дина — тот стоит, прислонившись к дверному косяку, с широкой, но не доходящей до глаз улыбкой. Он судорожно перебирает последние воспоминания и поворачивается к окну, за которым, судя по всему, уже сгущаются сумерки. — Сколько я спал? — Ты очнулся на рассвете на пару минут, — отвечает Дин, отталкиваясь от дверного косяка и проходя к изножью кровати. — Я принёс тебе воду с обезболом, спросил, как ты себя чувствуешь, но ответа так и не дождался — ты заснул. — Улыбка угасает. — Ты в порядке? — Да, — без долгих размышлений отзывается он в надежде согнать утешительной ложью это выражение с лица Дина. Однако быстрая диагностика внутреннего состояния подтверждает его ответ: острая боль смягчилась до слабой ломоты, а в теле, помимо непривычной усталости, не чувствуется никаких повреждений. Нынешние ощущения совсем не похожи на то туманное изнеможение, какое обычно предшествует забытью. Они гораздо мягче, нежнее — сродни манящей дымки, которая так и зазывает прильнуть всем телом к матрасу и предаться блаженной истоме. Он смотрит в сторону окна, чтобы по свету определить время. За всю свою смертную жизнь он ни разу не спал так долго (за исключением эпизодов чрезвычайной сонливости в силу травмы или приёма лечебных препаратов — порой даже по их прямому назначению). — Спасибо, — неуверенно говорит он в напряжённую тишину. — Я помню только как оказался в джипе, а дальше — темнота. — Потому что сразу после этого ты отрубился. — Плечи Дина покидает напряжение, но теперь его озабоченность выдают суженные глаза и сжатые в тонкую линию губы. — Ты проспал восемнадцать часов. Есть хочешь? Кастиэль молча качает головой: он никогда не испытывает голода. Дин хмурится. — А должен. Я сейчас вернусь. Дин исчезает за дверью, тем самым даруя Кастиэлю возможность определить свои дальнейшие действия. Надо бы встать, принять душ, прийти к Дину на кухню и сесть за стол — так, если верить его настояниям, полагалось потреблять основные приёмы пищи. Кастиэль уже решается было сдвинуть с себя необъяснимо тяжёлое одеяло, как вдруг на пороге возникает Дин с подносом — одним из множества предметов, чьё необъяснимое появление в хижине он стал обнаруживать в последнее время — и ставит его Кастиэлю на колени. На подносе, помимо желтушного нечто в глубокой тарелке, лежат два тоста, две таблетки обезбола из его личной аптечки, и стоит полный стакан воды. — У Сэма вечно раскалывалась голова после видений, — говорит Дин, присаживаясь на край кровати и подтягивая одно колено на матрас. — После особенно тяжёлых он вырубался чуть ли не на сутки, но избавиться от них или хоть как-то приглушить у него не выходило. Поэтому нам пришлось оперативно искать способ как с ними справляться. Вот я и подумал, что тебе наша придумка тоже поможет. Кастиэль под пристальным наблюдением Дина нерешительно подбирает с подноса ложку. У его колких замечаний по отношению к пищевым привычкам Кастиэля, справедливости ради, была довольно-таки объективная основа: он и сам знал, что его поддержание человеческого тела в рабочем состоянии едва ли можно было назвать удовлетворительным. И хотя столь навязчивая опека вызывает неприятную ассоциацию с хлопотанием над несамостоятельным ребёнком, она несёт неоспоримо крупные плоды: теперь он за один приём пищи съест больше, чем раньше употреблял за целый день. Разговор Дин решает завести только после того, как Кастиэль съедает всё содержимое тарелки (Дин даже проверяет, не оставил ли он хоть ложку) вместе с двумя тостами. — Повезло мне, что ты сплошная кожа да кости, — убрав с его колен поднос, говорит он, словно возвращаясь к недавно начатому разговору. — Ибо мне пришлось нести тебя на своём горбу до хижины. А ты и не пошевелился до самого утра. Я решил, что раз ты сумел разглядеть стакан воды и осушить его перед тем, как снова заснуть, то до состояния овоща ты ещё не дошёл. Точнее сказать, мне пришлось на это надеяться, так как я не заметил, чтобы в лагере имелся врач, у которого я мог бы спросить, очнёшься ли ты хоть когда-нибудь. Идеальная память Кастиэля услужливо воспроизводит весь их вчерашний разговор касаемо потенциальных последствий его поступка. Дин, судя по выражению лица, помнит слова Кастиэля ничуть не хуже него. — Насколько близко? — с нажимом спрашивает Дин. — Насколько близко к смерти ты был из-за этого? При взгляде в ясные зелёные глаза ему приходит мысль, как легко сейчас было бы солгать. Ему даже не придётся прилагать усилий: Дин с радостью примет за чистую монету утешительную ложь. — Оно того стоило. От застывшей фигуры Дина веет угрозой. — Моя смерть того бы стоила, — твёрдо продолжает Кастиэль. Голова опять оказывается в плену боли, язык сковывает вялость, не давая просящимся наружу словам облечься в звук, и всё это как назло происходит сейчас — когда ему отчаянно нужно подумать. — Я бы объяснил, но… — Для этого Дину придётся оставить его на пару минут. В грудь глухо врезается небольшой предмет и падает ему на колени. Он осторожно поднимает полупустой пузырёк с таблетками, до сих пор измазанный кровью Дина. — Пойду заварю кофе, — бесцветно говорит Дин. — Если задумаешь ширнуться в ванной, то хотя бы прими душ. Так я смогу сделать вид, будто поверил, что ты просто закинулся этими таблетками.

***

Он в самом деле принимает душ, привалившись к испещрённой трещинами грязной плитке. Вместе со слабым напором чуть тёплой воды тело попадает в объятия мнимой, казалось бы, усталости. Имей он в себе хоть каплю сил, то непременно заволновался бы о вполне вероятной возможности в любую секунду впасть в летаргический сон: движения всех его до невозможного отяжелевших конечностей заторможены, словно он продирается сквозь патоку, а налитая свинцом голова так и норовит встретиться со дном ванны. Когда он прикрывает веки, перед ними в мутный пляс пускаются нечёткие точки, и уже в следующий миг они вспыхивают ослепляющим фейерверком, чьи искры перемножаются между собой десятки, сотни, тысячи раз, истошным криком разносясь по поверхности бытия. Голова с громким треском врезается в плитку, пальцы отчаянно скребут по скользкой стене ванной, и он открывает глаза. Бесконечность раскалывается на очерченные белым дыры, он смотрит вниз, и бездна всматривается в него в ответ, поглощая каждый до последнего вопль живого света и обращая их в мёртвое безмолвие, и весь мир вокруг него вновь разверзает свою необъятность. Пронзившая руку вспышка боли возвращает его в реальный мир, где он сидит на корточках на холодном дне душевой, погрузив костяшки в битую плитку и расщеплённое за ней дерево, между которыми колючими клочьями вздулась обивка теплоизоляции, взяв в плен его ладонь. Как только туман в голове немного проясняется, он сосредотачивается на том воспоминании с Дином: единственном своём фокусе. Прекрати. Сквозь барьер в ушах до него доносятся собственное хватание ртом воздуха. Тело — тёплый кокон из плоти с костями — постепенно оборачивает его в свои объятия. Он выплёвывает подступившую ко рту кровь и продолжает неподвижно сидеть, пока скользящая по коже вода не пробуждает острую пульсацию в руке. Выдернув кулак из болезненного плена керамических обломков и древесных щепок, он с облегчённом вздохом расправляет почти невредимые пальцы. Он прислоняется спиной к борту ванной, делает два глубоких вдоха и рассеянно проводит большим пальцем по складке над губой — на нём остаётся яркий след крови, но уже через пару секунд водяные струи розоватыми дорожками уносят его в слив. Окончательно убедившись в том, что головокружение отступило, он встаёт со дна ванной, берёт мыло и принимается думать, как поубедительнее объяснить Дину появление в стене дыры размером с кулак.

***

Дин вырывается из ванной в облаке пара и с аптечкой в руках. Он смеряет Кастиэля укоризненным взглядом, но воздерживается от словесного упрёка — правда только до тех пор, пока Кастиэль, накинув одежду из корзины выстиранного вчера белья, не садится в смиренном ожидании на кровать. — Богом клянусь, Кас… — оборвавшись на полуслове, он качает головой и присаживается рядом. Вслед за грохотом снятой с аптечки крышки раздаётся шорох распаковки необходимых предметов, после чего он уставляется на Кастиэля в молчаливом требовании протянуть руку. Он заворожённо наблюдает за тем, как Дин с неожиданной нежностью снимает с его костяшек тряпку и тихо шипит при виде полузасохшей крови, сеткой ссадин расползшейся по костяшкам, покрасневшая кожа которых начинает приобретать тёмный оттенок будущих синяков. — Ты умеешь чинить плитку для ванной? — спрашивает он, пока Дин, оторвавшись от очищения ссадин, роется в аптечке в поисках чистой марли. Достав искомое, он перевязывает его костяшки, проводит большим пальцем по результату своих трудов, чтобы убедиться в надёжности повязки, и зубами отрывает кусок пластыря. — Похоже, нам придётся этому научиться, — угрюмо отвечает Дин и сосредотачивается на подборе наиболее подходящего места для приклеивания пластыря. — Ты точно ничего не сломал? — Поверь, я научился наносить удары без болезненных для себя последствий, — отвечает он. Дин между тем переворачивает его ладонь вверх и скользящим по ней движением приклеивает последний кусок пластыря. Затем он проверяет, крепко ли держится повязка, и, довольно кивнув, откидывается назад, чтобы обрушить на Кастиэля, вытащившего руку из его хватки, всю мощь своего пристального взгляда. Про себя Кастиэль признаёт, что помощь Дина всё-таки была очень кстати: у него повязка вышла гораздо аккуратнее и крепче той, что сумел бы наложить сам Кастиэль. Усевшись к изголовью кровати и закинув ногу на ногу, Кастиэль прослеживает за тем, как лицо Дина за пару секунд искажает целая гамма эмоций, прежде чем оно застывает в выражении, похожим на смесь досады с раздражением. Взмахнув правой рукой, он качает головой и говорит: — Теперь мы официально партнёры по перевязке. Слушай, а какого хрена мы вообще паримся о смерти из-за Апокалипсиса? Такими темпами мы и сами угробим себя, даже продолжения конца света ждать не придётся. — Такой исход будет возможен, только если у нас внезапно разовьётся гемофилия. Не удостаивая вниманием странный прищур Дина, он делает глоток ещё не успевшего остыть кофе, который Дин заварил ему, пока он был в душе, после чего опускает взгляд на его светлую поверхность. Мягкая сладость напрочь смывает с языка прилипший к нему металлический привкус: как видно, Дин, несмотря на не располагающий к такой заботе гнев, сжалился и всё же добавил в кофе оптимальное количество сливок и сахара. Из руки неожиданно извлекается кружка, и её место занимает чистый кусок марли. — У тебя опять кровь из носа. — Хм. — Он вытирает тонкую струйку и подавляет желание вздохнуть. — Можешь не беспокоиться. Полученные вчера повреждения не до конца зажили, к тому же я ударился головой в душе. Это всего лишь остаточный эффект. — Может, я бы и поверил тебе, не будь у тебя весь рот в крови. Или хочешь сказать, что ты просто решил ею напиться? — Я прокусил язык. Хочешь, покажу? Дин склоняет голову набок, словно в самом деле подумывая принять это предложение, и кладёт себе на колено перевязанную ладонь. Взгляд Кастиэля моментально устремляется к ней, и Дин, проследив за ним, непроизвольно распрямляет пальцы, после чего поднимает на него глаза, и Кастиэль смотрит в них с немым вопросом — тем самым, который он бы рад не озвучивать и ответ на который боится услышать. — За то время, пока я спал, ты больше не… — Творил всякую дичь? Нет. А вот ты… — Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, а костяшки с нажимом вдавливаются в твердь колена. — Ну, тема так и просится к обсуждению. Что вчера произошло? — То, что ты увидел на перекрёстке… — в повисшем молчании он пытается придумать, как доходчиво объяснить Дину то, что он сам не до конца понимает. — Полагаю, самой точной аналогией будет сравнение с теми символами, которые помогали скрывать тебя от посторонних глаз. Пока ты их носил, люди ощущали диссонанс в случае физического контакта с тобой — то же самое произошло, когда ты коснулся земли на перекрёстке. — Потому что там ничего нет, даже если на вид так и не скажешь, — кивает Дин и тут же нахмуривается. — А если бы я их не коснулся… — У тебя вообще не должно было появиться такого желания. Даже мне пришлось заставить себя их коснуться, и контакт с ними вышел гораздо неприятнее, чем я рассчитывал. — Он усилием над собой не даёт взгляду снова соскользнуть к руке Дина. — Вероятно, именно по этой причине у тебя возникла тяга… — Стереть всю кожу руки к чертям собачьим? — с вызовом во взгляде перебивает его Дин. — И то же самое произошло бы со всеми, кто её коснулся? Он облизывает губы. — Ты коснулся прямой противоположности Творения, самого бытия. Человеческий разум не создан для того, чтобы хранить в себе воспоминания о пустоте — то есть того, что ты тогда ощутил. Патрульные наверняка уже видели её несколько раз, но в их памяти не сохранилось ничего из ряда вон выходящего о том перекрёстке, даже если они к нему прикасались. Их разум не хочет это помнить. — Но мой захотел. Кастиэль прислоняется к изголовью кровати и пытается собраться с мыслями. — Ты запомнил не то, чем она была, а то, чем она не являлась, и это весьма эффективный способ удержать воспоминание, до которого догадался бы далеко не каждый человек. — Поскольку никто бы даже не смог понять, что об этом ничто можно удержать хоть какое-то воспоминание. — Не догадываешься, как тебе это удалось? Дин изумлённо на него вытаращивается. — Откуда мне знать? Это ты… — он делает замысловатый, красноречивый своей бессмысленностью жест рукой. — Ты! С этим своим неограниченным знанием, ангел… или бывший ангел, один хрен. Ты в этом спец! Вот и объясни мне! — Бывший ангел, — соглашается он с пробравшимся в голос сарказмом. — К тому же не бог или прорицатель. Поскольку в противном случае у меня не болела бы голова. — И поделом тебе, — ядовито бросает Дин. — Давай, сообрази хоть какой-нибудь ответ. Что, если меня снова накроет? Что будет тогда? Я распотрошу себе живот, дабы вспомнить своё рождение? — Я почти уверен в том, что распотрошение живота ради воспроизведения воспоминаний противоречит изначальной цели компульсии. Ты должен быть живым, чтобы рассказать о вспомнившемся событии. — Тогда что… — Твои компульсии прекратились, как только ты рассказал мне всё, что вспомнил, — перебивает Кастиэль. — И с тех пор больше не возвращались. — Точно… — Заметавшийся взгляд Дина выдаёт его нерешительность. — Вчера вечером ты знал, что нужно делать. — Ты демонстрировал классические признаки мощной компульсии. Благодаря этому я и понял, что надо расспросить тебя. А твои ответы подтвердили мою догадку. По сути, ты должен был как можно понятнее рассказать об увиденном. — Он пожимает плечами при виде молчаливой просьбы на его лице разъяснить сказанное. — Это навязчивая мысль, порой сопровождающаяся набором обязательных к выполнению действий. Разум имеет свойство воспринимать отклонения… — он на мгновение уставляется на руку Дина, — без восторга. Тот, проследив его взгляд, медленно кивает. — Да уж, лучше и не скажешь. — Но от неё можно избавиться, если выполнить определённое действие. Или прибегнуть к радикальным мерам для привлечения моего безраздельного внимания. — Кастиэль прикрывает глаза. Как он мог это упустить? — Ты пытался рассказать мне об этом после того, как вернулся с перекрёстка, просто не понимал, о чём именно нужно было говорить. А я тебя не спросил. — Кас, не хочу… — Он поднимает взгляд на Дина, и тот морщится. — Вот скажи: как бы ты мог об этом догадаться? — Ты стал демонстрировать нехарактерное для тебя поведение сразу после возвращения с перекрёстков. Я это заметил, но, как понимаешь… — Ага, бессонница и… Кастиэль раздражённо фыркает. — Неусидчивость, раздражительность… и ты барабанил пальцами. — Барабанил, — полным недоверия тоном повторяет Дин. — По всему, — продолжает он, — в том числе и по мне, если по близости не было другой поверхности. К его изумлению, лицо Дина искажается целым спектром выражений, после чего он говорит: — Знаешь, раз в тебе проснулась паранойя из-за моей бессонницы и, как ты говоришь, барабанивания, да причём такого масштаба, что ты начал заваливать меня вопросами, то боюсь представить, какой пиздец произойдёт, если я начну по-серьёзному чудить. — По его лицу пробегает тень веселья. — Ты не оракул, помнишь? Хотя я без понятия, каким образом это сумело бы нам помочь. — Я тоже, — нехотя сознаётся он. — И всё же, я наверняка что-то упустил. Тебе не обязательно было наносить себе повреждения, чтобы остановить компульсию. Как правило, до этого доходит, только если все предыдущие варианты не срабатывают. — Это я и сам знал, — говорит Дин, хмуро вглядываясь куда-то перед собой. — Я хотел рассказать тебе об этом — даже сильнее, чем хотел нормально поспать, — но я никак не мог понять, почему меня так тянуло это делать. — Словно в бессознательном подтверждении собственных слов, Дин быстро сжимает и разжимает кулак. Затем, мотнув головой, он говорит: — Ладно, едем дальше. Эта компульсия… — Я как раз собирался перейти к ней, но кое-кто увёл разговор к другой теме, — вздыхает Кастиэль. — У этой теории только один нюанс: как правило, для вызова компульсии требуется участие умелого в этом деле лица. Осуществить это не сложно, особенно если жертва не обременена даже основами морали, но для этого нужно улучить достаточно времени, а ты, Дин, пробыл вне моего присмотра считанные минуты — никто не сумел бы уложиться в столь короткий промежуток времени. Никто, кроме меня, — в неожиданном приступе честности добавляет он. — Правда, в таком случае я должен был без какой-либо на то причины перейти на злодейскую сторону, и всё же… — Думаю, тебя мы можем смело исключить, — вздыхает Дин с ничуть не встревоженным, вопреки ожиданиям Кастиэля, видом. — Что насчёт меня? Я бы смог сделать это с собой? Он нахмуривается. — Зачем… — Сам посуди: отсутствие морали, озлобленность, стрёмные побочные эффекты… — Он опускает на свою руку преисполненный бесстрастного любопытства взгляд. — Это же любительская поделка. Заставить человека вспороть себе брюхо в наказание за отказ выполнить определённое действие — вот это требует навыка. — Он встречается с глазами Кастиэля. — Уж кому, как не мне это знать. — Как часто это происходит? — тихо спрашивает он. — Твои сохранившиеся воспоминания не должны были… — Ты про набор специфических навыков? — Дин вздыхает. — Не очень часто. Пару раз за последнюю пару лет, но Кас, признай уже наконец: ты не просто так уговаривал меня допросить Аластера. Ты знал, что у меня сохранились кое-какие навыки. — Тогда ты продемонстрировал ровно столько, сколько и должен был запомнить для точного воспроизведения. — И сколько всего тебе продемонстрировал Дин на пойманных демонах? — Кастиэль, вздрогнув, сглатывает. — Ты не подумал, что он таким образом натаскивал тебя? Ты хоть раз задумывался, на кой чёрт ему это было нужно? — Нет, — неровным выдохом отвечает он. — Я не спрашивал. — Ага, и он на это, скорее всего, и рассчитывал, — говорит Дин, и ровный поток его голоса прорезает нечто неуловимое. — Компульсия… если демоны что-то про неё знают, значит и я должен был что-то про неё помнить. Из того, что произошло на перекрёстке, я помню только то, что рассказал тебе, но если этого промежутка было достаточно, чтобы… — Наложить её на себя? Да, его было достаточно. Более чем достаточно, чтобы обозначить наказанием за отклонение какое-либо действие. Им могла бы оказаться любая, даже самая изощрённая и эффективная пытка, но Дин демонстрировал медленный, почти безболезненный и совсем не несущий риска серьёзных последствий способ самоповреждения. Дин отрывисто кивает. — Вот и решили загадку. Вернёмся к дырам: какова вероятность того, что у нас, вдовесок к дурдому с Апокалипсисом, появилась проблема пострашнее? — Бритва Оккама, — кивает он. — Только само Творение способно распылить Творение. Таким образом мы значительно сужаем круг способных управлять силами Творения, а в этом мире и вовсе остаётся всего один подозреваемый: только ему под силу было обратить свою мощь против неё же, до полного её уничтожения. — Люцифер, — понимает Дин, подпирая подбородок тыльной стороной ладони и смотря на Кастиэля с немым упрёком в том, что тот держит его за полного идиота. — Он сделал это с помощью благодати. — Да, только благодать могла сотворить подобное. Неуверенности Кастиэля в непричастности Отца к попытке изничтожить всё сущее противоречит один разумный довод: Его работа была бы более основательной. Он бы не стал оставлять им такое предостережение о грядущем конце. — Так, ладно, перейдём к новостям похуже, — говорит Дин, прерывая ход его мыслей. Кастиэль смотрит на него с немым вопросом: что, по его мнению, может быть хуже дыр в Творении. — В их природе мы разобрались, но что они могут нам сделать? — Ничего, — растерянно отвечает он, и только после этого замечает, как перевязанная рука Дина сжалась в кулак. — Твой контакт с ней не причинил тебе никакого вреда. Потому что они расположены на том месте, где реальности больше не существует — следовательно, они не могут никак и ни на что воздействовать. — И что будет потом? — По сути, они всего лишь являют собой отражение того места, где больше не существует реальности. — Переходи уже к «но», — вздыхает Дин. — Я пытаюсь. Эти остаточные изображения выступают непреднамеренной защитой: они влияют на человеческие органы чувств и тем самым перенаправляют внимание на что-то другое. С их исчезновением — а рано или поздно они исчезнут — внимание людей бесповоротно устремится к ним. — Это как если всматриваться в бездну, а в ответ в тебя будет всматриваться ничто? — Очень точное описание. Человеческий разум не в состоянии воспринять эту пустоту — следовательно, и сформировать о ней воспоминания, но, если его ничем не отвлекать, он будет продолжать их поиски. Дин уставляется на него в беззвучном ужасе. — То есть люди будут смотреть на дыру, пока их что-то не отвлечёт или не остановит? — Да, и чем дольше они будут на неё смотреть, тем труднее им будет прекратить. — И что тогда? — Не знаю. — Он силится придумать понятную аналогию и через пару секунд спрашивает: — У тебя когда-нибудь случалось такое, что ты не мог перестать о чём-то думать? — Вроде как о заевшей в голове песне? Об инди музыке, — говорит Дин, поморщившись. — Сэм решил, что это пиздец как смешно. — Я тоже терпеть это не могу, — кивает он. Ему никогда не забыть две строчки той чрезвычайно раздражающей песни, что без устали крутились у него в голове чрезвычайно продолжительный отрезок времени. Губы Дина кривятся в довольной улыбке, и Кастиэль еле сдерживает порыв спросить, что такого весёлого он нашёл в его страданиях. — Отличие в том, что в нашем случае разум не может прекратить повторение того, чего даже не помнит. Человеческий разум в ответ на подобное либо полностью игнорирует возмущающий их чувства объект — как, например, это было с твоими отталкивающими внимание символами — либо же, в отсутствии отвлекающего фактора, продолжает его поиски. И так будет повторяться каждый раз: вместо того, чтобы переключиться на что-то другое и забыть о пустоте, разум будет пытаться понять её. Возможно, даже после прекращения её воздействия. — Они так и продолжат… пытаться? Даже если мы их утащим куда подальше? И долго это будет продолжаться? — Пару секунд, минут, часов или до конца их дней, — я без понятия. У человеческого разума очень сложное устройство, но ему не под силу понять противоположность самой реальности, и потому, возможно, он продолжит её игнорировать. — И это в лучшем случае. — Кастиэль кивает. — А в худшем? — В худшем он продолжит её вспоминать. Подобно навязчивой мысли, только без какой-либо вещи, способной разорвать цикл её повторений. Полагаю, через несколько дней из-за зацикленности мозга на попытках понять увиденное начнётся значительное угнетение когнитивных функций. Через две недели человек впадёт в кататонию, и с этого момента его нервная система начнёт деградировать, поскольку мозг будет постоянно отвлечён от выполнения всех функций. Человек не сможет спать, есть и даже переваривать пищу, и так будет продолжаться до тех пор, пока вегетативная нервная система не перестанет получать команд, вследствие чего лёгкие и сердце перестанут выполнять свои функции. — Он забудет про дыхание и его сердце остановится. Получается, эта дрянь способна убить людей одним своим видом? Кастиэль наклоняется за кружкой, игнорируя всплеск холодной жидкости на запястье, и допивает её содержимое одним жадным глотком. Осознание собственной бездыханной дрожи доходит до него только после того, как кружка выскальзывает из вмиг ослабевших пальцев и падает на пол с глухим стуком. — Я не знаю, — говорит он, уставившись на опрокинутую кружку. — Эта дыра… она являет собой отсутствие того, чего не существовало ещё до начала времён. Прежде всего сущего было ничто. И бытие определяет всё то, что им не является. — Блядство… — Дин откидывается назад с безутешным видом. — Выходит, Люциферу осточертело играть в завоевателя, поэтому он решил уничтожить всех и вся? Помнится, ты говорил, что он не будет этого делать, и знаешь что? Как по мне, именно это он и делает. Оторвавшись от разглядывания кружки, он сосредотачивается на бледном, осунувшемся лице Дина и его бескровной линии поджатых губ. — Он не стремится уничтожить мир. — Да неужели? Тогда как ты всё это назовёшь? — Если снова говорить аналогией… Я бы сказал, что мы оказались посреди засыпанной осколками побитых тарелок кухне, на которых кое-кто сорвал весь накопившийся за неудачный день гнев. — Причём тут разнос Люцифером кухни и… Он психанул. — Это первый в истории Апокалипсис, поэтому Люцифер понятия не имеет, что должно произойти после смерти Дина и его закономерной победы. И, разумеется, после её грандиозного празднования в Преисподней… — И поэтому он в тот вечер закатил истерику? — угрюмо завершает за него Дин. — И кто тогда был его целью? — Точно не коты. Просто они находились в целевой области, и потому их задело вместе со всем остальным. Дин растерянно хлопает глазами. — Что? — Твои замечания касаемо отсутствия котов и бегства животных — я должен был ещё тогда понять… — Тяжесть пристального взгляда Дина на секунду сбивает его с мысли. — Положение дыр не хаотично — они не разбросаны по всей земле, а сосредоточены в определённых местах. В тех самых, которые он захватил и удерживал под контролем. Все они находятся в заражённых зонах. — Зачем ему разрушать зоны своего контроля? — Скорее не сами зоны — всё-таки здания остались в своём первозданном виде — а все населяющие их существа. Если благодать высвободилась без какого-либо указания на то, что она должна уничтожить: к примеру, всё живое в определённом радиусе… На лице Дина читается встревоженное недоумение. — В смысле без указания? На кой чёрт оно ей нужно? У неё ведь нет собственного разума… — его округлившиеся глаза впиваются в Кастиэля. — Или есть? — Нет, конечно. В противном случае она бы могла выбрать в качестве цели его врагов, — уверяет он, но в выпученных глазах Дина почему-то вспыхивает ещё большая тревога. — А в данном — она вырвалась беспорядочным взрывом и поэтому, как я понял, задела лишь животных: то есть людей, заражённых Кроатоном, кошек, крыс и всех прочих, в подконтрольных ему зонах. Что же касается тех, кому посчастливилось там не оказаться… скажем так: они избежали выпущенной вслепую пули. — Случайно, — Дин с ошарашенным видом качает головой. — Он чисто случайно разнёс собственную армию. — А также всех людей и животных в пределах этих областей. Дикие животные вне городов, в отличие от людей, подверглись несколько иному влиянию дыр, и всё же наверняка почувствовали высвобождение благодати и восприняли его как угрозу. — Поэтому они обратились в бегство. — Да, подальше от необузданной мощи Творения. Их инстинкт самосохранения развит гораздо лучше нашего. — Случайно, — повторяет Дин. — По идее, ангелы не способны вот так утратить контроль над собственной благодатью. Такие ошибки для нас непростительны. Но он… — Кастиэль не до конца уверен, что пугает его больше: эти дыры, вероятность того, что Люциферу удалось смести собственные творения в порыве ярости или — самое ужасное, — что Люцифер к этому не причастен. Дин хмуро в него вглядывается, после чего опускает взгляд вниз, на его перебинтованную руку. — Не будь у него благодати, он бы чисто случайно проделал в стенке дыру. — Не думаю, что меня можно рассматривать как достоверную модель того, как в таком случае поступил бы ангел, — возражает он с тенью невольно вспыхнувшего веселья. — Ну да, ты ведь больше, чем обыкновенный ангел, но кроме тебя мне параллели проводить не с кем. — Дин протяжно вздыхает, не замечая растерянного хлопанья глаз Кастиэля. — Так, ладно. Сколько там продлится это рассеивание? — Я не знаю, и я устал повторять эту фразу не меньше, чем ты — слышать. Имей я возможность лицезреть момент её возникновения, то наверняка бы сумел высчитать точную скорость её рассеивания. Но если говорит навскидку — у нас есть как минимум год. За две недели ежедневных наблюдений у меня появится лучшее представление… — Размечтался. — Не таких наблюдений, — заверяет он во избежание затяжного спора. — Я чувствую чужеродность её природы, Дин, и я, хочешь — верь, хочешь — нет, смогу дать более точную оценку просто побыв рядом с ней. — Я хочу, чтобы ты даже на пушечный выстрел к ней не приближался. — Хотя Дин не изменяется в лице, в его глазах ярко блестит понимание неизбежной необходимости поездок к тому месту. — Сколько времени тебе нужно? — Пару часов… — Глаза Дина округляются: видимо, надо будет уложиться быстрее. — Час. — Тридцать минут, и я еду с тобой. Будешь отвечать на все мои вопросы. Которые он наверняка будет задавать каждую минуту. — Я согласен. — Отлично. Оно не стоило твоей жизни. — Что? — Кастиэль смотрит на него с застигнутым врасплох видом. — То, что ты повернул вчера вечером… то, что мы узнали, — это, конечно, здорово, спасибо тебе за старания, но… добыча этой информации не стоит твоей жизни. Пообещай, что больше никогда не выкинешь ничего подобного. — Не могу. — Ещё как можешь. Потом ты нарушишь это обещание, чему я даже не удивлюсь, но ты всё равно дашь слово, чтобы я сделал вид, что поверил тебе. Сделай такое одолжение, Кас. Разве я многого прошу? — Дин отводит взгляд, облизывая губы. — Да, это твоя жизнь и твой выбор, но оно того не стоит. Не тебе одному приходится с этим жить, Кас, но и мне тоже. — В голове продолжает крутиться последняя фраза, когда Дин добавляет: — Больше ничем не поделишься? — Если тебя это утешит, — неуверенно говорит он, — вероятность того, что это повторится, крайне мала. — Значит можно волноваться только о тех дырах, что уже есть. Ибо то, что Люцифер в истерическом припадке херанул по реальности невъебическим зарядом своей мощи, это так, ерунда, ведь он больше так не будет. Боже, сколько можно... — Дин неожиданно поднимает руки и от души потягивается, являя взору Кастиэля обнажившуюся полоску золотистой кожи (не смотри туда, не смотри), после чего говорит: — Я тут думал… — Лучше перестань. — Ты не передумал завоевать мир? — Что? — Мне твой план понравился, — признаётся он. — Обратить весь мир в культ угашенного секса? Думаю, мы вполне могли бы это устроить. Ну, или попытаться. Апокалипсису подобное разнообразие явно не помешало бы. Кастиэль с удивлением чувствует, как губы сами по себе растягиваются в улыбке. — Из меня никудышный генерал, Дин. — Им бы стал я, — ухмыляется Дин. — Время есть, научился бы. — И где мне взять армию? — Ну, начнём с лагеря. — На мгновение призадумавшись, Дин морщится. — Только Сида не возьмём — слишком уж дохуя мостов во всём мире. А если поспешим, то даже успеем отпраздновать нашу победу до того, как Люцифер очухается и закончит Апокалипсис… Как думаешь, он закатит в Аду вечеринку после победы? Кастиэль силится вообразить представление брата о вечеринке. Усилия оказываются бесплодными. — Думаю, его сторонники в полной мере познают слово «кошмар». — Наша тусовка вышла бы гораздо лучше, — кивает Дин. — Поменьше пыток, побольше бухла… я бы закусил всё это дело сэндвичем и проспал бы без задних ног как минимум неделю. А ты как бы хотел отметить? «Сексом, — так и хочется сказать Кастиэлю, — настоящим марафоном секса», но в нахлынувшем приступе честности он неожиданно говорит: — Милкшейками. Дин резко поворачивает к нему голову. — Что? Ему почти стыдно в этом признаваться. — Я ни разу… я никогда их не пробовал. Поскольку холодильник потребляет огромное количество электроэнергии… — Ну да, готовка милкшейков ведь никак не способствует устранению Люцифера, — тихо фыркает Дин. — Знаешь, до меня только сейчас дошло… после падения ты, наверное, кроме консерв ел только… — То, что не сумело от нас убежать, именно так. После падения ради поддержания жизнедеятельности этого тела мне пришлось учиться прислушиваться ко всем его нуждам. Готовка к этому отношения не имела, но я помню, что вы с Сэмом часто покупали милкшейки и что они вам нравились. И ещё заметил, что ты с удовольствием поглощаешь результаты своих трудов над продуктами. Мне это незнакомо, но, вероятно… — Не знакомо… поглощение еды? — оторопело уточняет Дин. — Точнее, удовольствие от её поглощения? Ты что, не… чувак, ты не знаешь, что тебе нравится? Поэтому ты ни черта не ешь? — Я ем, — возражает он, — поскольку еда необходима для поддержания жизнедеятельности организма. Однако я так и не сумел понять, как она может приносить удовольствие. — Ему на мгновение вспоминается, как он под влиянием Голода поглотил трёхзначное количество гамбургеров, однако это самое влияние навевает сомнение в искренности той тяги. — Поэтому обнаружил более доступные его источники. — Жизнь, она как Принглс — стоит попробовать, и не остановишься, — Дин потрясённо на него смотрит. — Это пиздец как грустно, Кас. В уюте растянувшейся тишины он почти забывает, что они обсуждали всего пару минут назад. С усилием поднявшись на ноги — усталость немного отступила, но по ощущениям намерена в скором времени утянуть его обратно в продолжительный сон, — он вздыхает и, завладев вниманием Дина, предлагает: — Я могу отобразить местоположения… — До завтрашнего дня ты ничего делать не будешь, — перебивает Дин, окидывая его оценивающим взглядом. — Ты помнишь их местоположения? — Ты про дыры? Да. — Так, я очень ценю твоё рвение от руки рисовать нам карты, но это дело требует размаха покрупнее. Я велю Джо собрать отряд и найти карты мира. Для начала предлагаю выяснить масштаб пиздеца, и уже потом паниковать из-за того, что мы понятия не имеем, как со всем этим быть. — Смею заверить, что Люцифер покорит всю планету ещё до тех пор, когда они начнут представлять угрозу, — говорит Кастиэль и неожиданно зевает. — Ложись спать, — странным голосом говорит Дин. — Видок у тебя, откровенно говоря, дерьмовее некуда. Это дело подождёт до завтра. Казалось бы, столь обыденное заявление — но столь нелепое в этом мире. И что самое нелепое — он начинает верить в его правдивость. — Не помню, когда в последний раз так долго и с такой частой спал без воздействия седативного. — Он ловит хмурый взгляд Дина и пожимает плечами. — Раньше я не замечал за собой подобного. — Когда ты устаёшь, тебе хочется спать — тоже мне, бином Ньютона. — Само собой, это не бином Ньютона. Его можно выучить, в то время как неограниченное знание дарует его понимание. — Сосредоточив взгляд на неопределённой точке впереди, он с тщательно выверенным бесстрастием говорит: — Следы от уколов почти затянулись. Я был предельно осторожен. Полагаю, ты их заметил. — Да, им как минимум по полгода. — Следующие несколько секунд в комнате слышно лишь дыхание Дина. — После того, что ты сказал про Веру с Джереми, я нашёл твою коллекцию. — Ты думал, что я ограничивался галлюциногенами и стимуляторами. — Откуда только у Дина взялась такая уверенность? — Я перепробовал всё, что только можно, — и это в современных реалиях, где цены на подобные вещи неоправданно высокие, — но в конечном итоге решил потреблять только то, что можно достать легко, по доступной цене и на более-менее постоянной основе. Ну и то, что я сумел бы приготовить самостоятельно. — Неограниченное знание, — тихо говорит Дин. — Весьма полезная штука. — Мне известна вся человеческая история, всё сущее во всей его полноте, а я использую эти знания для производства высококачественных экстази, галлюциногенов и амфетамина. — И алкоголя Древних Богов, — подхватывает Дин, дёрганно улыбаясь. — К его созданию у меня претензий нет. Точнее, они исчезают после похмелья. — Я не кололся. Ранее, когда встал. — Дин замирает и пристально в него всматривается. — И вообще редко это делаю — эффект от инъекций зачастую непредсказуемый, хотя у него есть одно преимущество — повышенная агрессивность в сочетании со сниженной сдержанностью. Они приходились весьма кстати во время миссий. — Глаза притягиваются к неприкрытому запястью Дина, где отчётливо видны тёмно-фиолетовые очертания всех его пальцев. — А при прочих обстоятельствах риск последствий не позволял мне притронуться к шприцу. На лбу Дина собираются морщины. Он прослеживает за его взглядом. — Ты про это? Да забудь. Я получал синяки и пострашнее, просто-напросто выбравшись из постели. — Только получал ты их при борьбе с тем, что намеренно пыталось причинить тебе вред, — отвечает он дрогнувшим, несмотря на все его попытки это избежать, голосом. — А я даже не пытался. — Удар у тебя поставлен, — задумчиво тянет Дин. — Логично, что ты в курсе, как сильно нужно надавить на кость, чтобы её сломать. — Я бы мог сломать твоё запястье так, что его не восстановил бы ни один врач, которых, как и больниц, нынче острый дефицит. — Ну, не сломал же, — Дин склоняет голову к плечу с таким равнодушным видом, словно его ничуть не пугает возможность лишиться руки. — В итоге ты кое-что выяснил, чуть не тронулся умом в процессе от перегруза информацией, но даже так не причинил мне вреда. Отличный результат. Это всё? Кастиэль лишается дара речи на добрые несколько секунд. — На данный момент — да. — Тогда ложись спать. Если что понадобится — зови, я буду рядом, — говорит он, указывая себе за спину большим пальцем, после чего разворачивается — слишком быстро, чтобы Кастиэль успел истолковать выражение его лица. — Ночи, Кас. Только когда раздаётся щелчок выключателя, он находит в себе силы ответить: — Спокойной ночи, Дин.

***

День 33 Приём душа, вопреки ожиданиям, не сильно помог прогнать остатки сна: разум Кастиэля пребывает всё в том же полубессознательном тумане, в каком оказался при пробуждении от слишком бодрого приветствия Джозефа по приходу к Дину. Однако по сравнению с минувшим днём (особенно по сравнению с утром, когда Дин, едва завидев его на пороге гостиной, приказал вернуться в постель и заставил запить обезбол целым стаканом воды) его состояние впору назвать замечательным. Снаружи, судя по оттенку пробивающегося через окно света, уже перевалило за полдень. Сонно припав к косяку открытой двери, он принимается наблюдать за разгоревшимся в гостиной спором: за тем, как Джозеф оживлённо оспаривает доводы Дина, которые тот сопровождает резкими и широкими взмахами рук. За тем, как привычную сдержанность Джозефа с мягкостью тарана разносит грубая сила характера Дина, о чьей истинной мощи тот даже не догадывается. Столько миров погибли в пламени во имя людей, не владевших и каплей того влияния, которое Дин, совершенно того не осознавая, без малейших усилий пускает в ход для того, чтобы затесаться в друзья к собственным солдатам. Джозеф разражается смехом, откидываясь на спинку стула, и Кастиэль почти забывает дышать при виде того, как Дин, сам того не замечая, растапливает ледяную стену многолетней принуждённости и строгой субординации. Он сжимает в кулаках край мягкой рубашки и почти убеждает себя в том, что руки не дрожат из-за вспышки боли, пронзившей перебинтованные костяшки, и что вдоль лба вовсе не пробегают отголоски мигрени. Вину за то, что до нынешнего момента он даже не задумывался о том, что чуть не сделал с собой прошлым вечером, Кастиэль списывает на воздействие опиатов. — Привет, — внезапно говорит Дин, поворачиваясь к нему с ослепляющей, обезоруживающей и сносящей всё на своём разрушительном пути улыбкой. — Будешь кофе? — Он поднимается с дивана, делает первый шаг в направлении кухни, но тут же разворачивается к Джозефу: — А ты? — Да, спасибо, — отзывается Джо с достойной восхищения невозмутимостью: словно ему далеко не в первой получать от Дина предложение кофе. Однако стоит Джозефу обронить: «Доброе утро, Кас», как повисает долгое молчание, на протяжении которого лицо Джозефа успевает исказиться целой гаммой эмоций, после чего, наконец, застывает в подобии учтивого любопытства. — С тобой всё нормально? Выглядишь… — он снова проглатывает язык, но после недолгого молчания всё же кивком указывает на диван и говорит: — Садись ты уже. Отличная идея — он и сам недоумевает, как до этого не догадался. Растерянно моргнув от неожиданного вырвавшегося зевка, он выходит из мимолётного оцепенения, подходит к дивану и блаженно погружается в мягкость его обивки. — Обычно я не… — завершению фразы препятствует очередной зевок, сопровождаемый необъяснимым желанием воздержаться от каких-либо телодвижений до поры до времени и обзавестись подушкой с одеялом. — Обычно я не сплю так долго. — Судя по твоему виду, тебе не помешает поспать ещё пару часов, — замечает Джозеф, склонив голову. — Этим он и займётся сразу после разбора полётов, — говорит Дин, входя в гостиную с двумя кружками. Передав одну Джозефу, он опускается перед Кастиэлем на корточки, критически осматривает его лицо и тихо спрашивает: — Как самочувствие, лучше? «Ты точно не истечёшь кровью до потери пульса по собственной глупости?» — читает Кастиэль между строк. — Гораздо, — шепчет он и, сосредоточившись на кружке кофе, подавляет очередной зевок. Исходящий от него аромат прогоняет дремоту и в то же время окутывает умиротворением. — Для начала ты должен поесть, — говорит Дин, продолжая удерживать кружку вне зоны его досягаемости. — Надо глянуть, что у нас вообще имеется. Я забыл вчера сходить к Чаку, но на одну порцию что-нибудь да наскребём. — Как скажешь, — тут же отзывается он, и Дин с самодовольной ухмылкой протягивает ему кружку. Кастиэль, благодарно кивнув, принимает её, делает глоток и еле сдерживает стон чистого блаженства. Дин тем временем не пойми откуда достаёт собственную кружку и садится рядом с ним на диван. Подняв взгляд от кофе, Кастиэль обнаруживает, что Джозеф, совсем позабыв про кружку у себя в руке, таращится на них так, будто впервые увидел. — Мне нравится кофе, — объясняет он. — Мне никогда не говорили, что его вкус становится лучше при добавлении сахара. — С сахаром всё становится лучше, — подхватывает Джозеф и делает глоток, будто бы подчёркивая свои слова. Прежде, чем он переводит взгляд на Дина, Кастиэль замечает в карих глазах искры веселья. — Так… — Убедил, — говорит ему Дин. — Можешь возвращаться к работе. Джозеф выгибает бровь в учтивом удивлении. — И дабы отметить сей праздничное событие, я поручаю тебе задание… нет, даже два задания. Первое: раздобудь несколько карт, самые большие, что только сможешь найти. Кас уже переработал карты Канзаса, так что пора переходить на масштаб страны и всего мира. Что-то ещё? — спрашивает он у Кастиэля. — Те штуки, которые крепят на карты, чтобы указывать определённые места… — Кнопки? — Да, их. И ещё карандаши — они почти закончились. — Раз уж пошёл такой разговор, то забеги к Чаку, ему вечно нужна всякая канцелярия, — вставляет Дин. — Управишься к закату или придётся отложить до утра? — Управлюсь. Я приметил парочку неразграбленных магазинов в тот раз, когда был в главной библиотеке, — отвечает Джозеф, делая глоток. — А что за второе задание? — Завтра утром ты поедешь к границе. Кого хочешь взять с собой? — Дин ухмыляется при виде озадаченно нахмуренных бровей Джозефа. — Поздравляю, тебя повысили. Кого хочешь набрать себе в отряд? Кроме Веры: для неё у меня будет отдельное поручение. — Ану, — немного подумав, отвечает Джозеф, героическими усилиями стараясь не удержать ровное, ничуть не удивлённое выражение лица. — Лию с Майклом. А насчёт Сида… — С ним я сам поговорю, — обрывает его Дин и, откинувшись назад, смеряет его оценивающим взглядом. — Сколько времени уйдёт на всё про всё? Так, навскидку? — Около трёх дней, включая время в пути. Может, чуть меньше. В прошлый раз у нас ушла почти неделя. И если вдруг они потребуют больше денег, чем в тот раз, я отправлю кого-нибудь обратно в лагерь, чтобы уладили этот вопрос с тобой. Дин взмахивает рукой. — Лучше возьми сразу столько, сколько считаешь нужным. Кас выдаст тебе пароли от всех наших счетов — мне нужно, чтобы ты проверил их баланс. Полагаю, раз ты сумел проникнуть в систему Департамента Транспорта, то наверняка сообразишь, как провернуть это, не привлекая к себе лишнего внимания? — Ну, да. — Джозеф ёрзает на месте. — Так мне нужно что-то добавить в список дел… — Насчёт этого подробнее поговорим перед твоим отъездом, но пока добавь вот что, — говорит Дин. — Поиск следов проникновения военных в Канзас или ухода отсюда. Джозеф, на мгновение замерев, отрывисто кивает. — Принято. — И кстати, по официальной версии ты отправляешься туда на две недели, — говорит Дин. — Не забудь зайти к Чаку за пайками. Джозеф опускает кружку на стол. — А по неофициальной? — Сразу после возвращения ты отправишься на другое задание. Секретное, — добавляет он, снова ухмыляясь. — Если ты вдруг ещё не понял. — Разумеется, — с невозмутимым видом отвечает Джо. — В чём его суть? — Ты поедешь в Уичито, Топику, Олейт, Оверлэнд Парк и Канзас-Сити. На объезд каждого города у тебя будет два дня, так что постарайся ничего не упустить. От тебя требуется две вещи. Во-первых: отправляйся туда, где были расквартированы военные, и проверь, остался ли там хоть кто-то. Если да — немедленно уезжай. Если нет — я пошлю к тебе Алисию, она доложит мне обо всём. — Дин наклоняется вперёд, устраивая локти на коленях. — Можешь захватить с собой камеру? — Могу, — отвечает явно заинтригованный Джозеф. — У Чака где-то была. — Отлично. Во-вторых: если никого там не заметишь, то не вздумай ни к чему прикасаться. — Джозеф уверенно кивает. — Отправь кого-нибудь сфотографировать каждое помещение и провести полную ревизию всех их припасов. Будет здорово, если ты сумеешь стереть все записи с их систем наблюдения, но если окажется, что у них сдохли генераторы, то отложи это дело на потом. Как только закончите с этим, приступайте к спасательной операции: первым делом выносите пайки, бензин, боеприпасы и оружие. Загружайте джип до отвала и берите на заметку всё то, что плохо лежит. За пару вылазок мы поможем им полностью расхламиться. — Понятно. — Джозеф с мгновение изучает их взглядом. — А если они вдруг объявятся, пока мы будем там… — Если их там нет, то они не вернутся, — заверяет Дин, вновь поднимая со стола полупустую кружку. — Так что мы найдём применение всем их запасам. — Есть один нюанс: я без понятия, где они были расквартированы. — Где же твоя вера, Джо… — Перегнувшись через подлокотник дивана, Дин поднимает с пола неровную стопку местами помятых и вымокших бумаг, верхушку которой украшают несколько серо-белых распечаток, потрёпанных временем. Кастиэль вытягивается в напряжённую струну, но, благо, вовремя проглатывает вопрос, откуда Дин их достал. — Вот карты всех баз, схемы этажей и отметки мест, где они всё хранили — по крайней мере, все те, что мне удалось разглядеть за прошлые наведывания в их края. Неужто ты думал, что я отправлю тебя вслепую? Губы Джозефа искривляются в улыбке. — Ключи у тебя тоже имеются? — Чувак, я и так облегчил тебе задачу! Пароли я раздобыл, хотя большинство дверей там запросто можно вскрыть отмычкой. Но на всякий случай захвати с собой побольше С4, вдруг пароли уже устарели. — Пусть Ана их соберёт, — услужливо подсказывает Кастиэль. — У неё есть опыт из службы в морской пехоте. Дин одаривает его благодарной улыбкой и поворачивается обратно к Джозефу. — Я прикажу Алисие каждый день возвращаться сюда с добытыми припасами и отчётами, так что тебе нужен человек, который будет фиксировать на бумаге всё происходящее… — на последних словах он расплывается в довольной улыбке. — Сдаётся мне, Фил нашёл своё истинное призвание. Я поговорю с Сарой. Только старайся не слишком задерживаться при перерывах на отлить — у него какой-то пунктик на это. Кастиэль прикрывает глаза. — Его отчёты перешагнули в жанр повести. — Бог ему в помощь, — язвительно комментирует Дин. — В общем, зайдёшь ко мне завтра утром и узнаешь подробности. Возьми с собой новые карты Каса. Если заметите какие-то изменения — пусть Фил отметит их. — Принято. — Джозеф опускает в пустую кружку полный досады взгляд. — Что-то ещё? — Да, — будничным тоном говорит Дин и прячет за глотком кофе дискомфорт. — Суть задания должны знать только члены твоего отряда, и то после того, как вы закончите переговоры с пограничниками. До тех пор, если кто спросит, — будешь говорить, что вас отправили в обыкновенную поездку к КПП. — Да, сэр. — Джозеф некоторое время колеблется, нерешительно поглядывая на них, после чего, собравшись с духом, переводит взгляд на Дина и спрашивает: — Ты уверен, что никто туда не вернётся? — Я почти на все сто уверен, что там никого не осталось в живых. К тому же, судя по тому, что я знаю об их регламенте касаемо базирования, им на замену не послали бы других военных даже в том случае, если бы их начальство узнало про их смерть. Джозеф фыркает. — Удивительно, что они вообще так долго продержались. Им же было по барабану на тех, кто остался в заражённых зонах. Они небось дождаться не могут, когда все там вымрут, — сказав это, он вновь смотрит на Дина с неуверенным видом. — А это, случаем, никак не связано с тем, что на западном фронте уже больше месяца без перемен? — И с отсутствием в нашем рационе рагу из бельчатины? Вероятно, но пока что нельзя сказать наверняка. Все твои наблюдения помогут раскрыть эту тайну. — Дин мимолётно скашивает в сторону Кастиэля взгляд. — Джо, если кто-то доложит тебе о появлении странных чувств при контакте хоть с чем-нибудь, немедленно убирайтесь оттуда. Заснимите и не забудьте вписать это в ежедневный отчёт. — Понял. — Весь вид Джозефа выдаёт происходящие в ним поиски следующего на очереди вопроса. — Странных — в смысле вроде того, над чем военные проводят опыты, или вроде дурного предчувствия? Направленный на Джозефа взгляд Дина едва заметно стекленеет. — Вроде предчувствия, — говорит Кастиэль прежде, чем Дин успевает что-то ответить. — У них возникнет желание не прикасаться к какой-либо вещи или вовсе избегать потенциального контакта с ней. Скорее всего, они даже не заметят это неожиданно возникшее отторжение. Если будет такая возможность, то назначь кого-нибудь наблюдателем. Пусть отслеживает всё происходящее и делает записи. — Это опасно? — невозмутимо уточняет Джозеф. — На данный момент — нет. В противном случае я бы занялся оценкой местности самостоятельно, прежде чем отправлять кого-то. Джозеф снова кивает и не спеша поднимается со стула, придавая лицу выражение учтивого любопытства. — Это всё? — Да, — коротко отвечает Дин. — Увидимся вечером. Как только он уходит, Кастиэль наклоняется к Дину, чтобы забрать у него из руки все бумаги. Он пролистывает их, пока глаза не цепляются за относящиеся к военным заметки, и хмуро просматривает распечатки, про себя гадая, где и для каких целей они были сделаны. — Откуда… — Отовсюду. Те, что снизу, служили подпоркой ножки стола, — говорит Дин, а затем внезапно впечатывает кружку в поверхность стола. — Теперь Джозеф думает, что мы скрытные мудаки. — Нет, так думаешь только ты, — возражает Кастиэль, пробегая взглядом по странице и мысленно выделяя информацию для дальнейшего обдумывания. Дин сделал много пометок: контакты, имена, звания, расположения, даже даты на удивление часто состоявшихся встреч. Наверное, тому есть логичная причина: в том случае, если бы Дин не сумел самостоятельно выйти на связь со своими контактами, кто-то из командиров отрядов занял бы его место. — Он думает, что мы располагаем данными, которыми пока что не готовы поделиться с ним по одним нам известным, но справедливым причинам. И он не ошибается в своём суждении. Дин смеряет его недовольным взглядом. — И кто мы после этого, если не скрытные мудаки? — После этого ты, — как можно ровнее отвечает Кастиэль, — его командир, которому он доверяет и который имеет разумное основание не рассказывать ему подробности до определённого времени. А я — лицемер, о чём все и так знают. — Ладно, только я думаю, что мы с тобой скрытные мудаки. А теперь объясни, почему нам нельзя ему об этом рассказывать? Этот разговор шёл бы гораздо легче при содействии кружки кофе, дозы чего-нибудь из фенилалкиламинов или если бы Дин провёл его с кем-нибудь другим. — Хотя бы потому, что в таком случае всё окружение будет казаться ему, как ты выражаешься, странным. И поскольку визуально сильных отличий мы не наблюдали, тогда как для подтверждения их существования нужно опираться на относительную объективность, нам остаётся лишь доверять всему тому, что им будет «казаться». Мне бы хотелось съездить и посмотреть собственными глазами… — Нет. — Мне понятны твои опасения, потому я не стану настаивать, — уступает он. Ему припоминается вчерашний вид Дина — совсем не похожий на тот, с каким другой Дин Винчестер смотрел на него в те частые моменты, когда Кастиэль испытывал его терпение и прощупывал границы дозволенного: всё ради того, чтобы занять себя хоть чем-то, чтобы скоротать время или чтобы просто доказать, что ему ничего за это не будет и что ему по силам добиться желаемого, предсказуемого результата. Но этот Дин… — Если говорить простым языком: ты продолжаешь мыслить как охотник в мире, где твой род деятельности больше известен узкому кругу фанатов серии книг в жанре фантастики. А здесь всё описанное в них не только является удручающей для всех реальностью, но и несущей смертельную угрозу опасностью — и она продолжит считаться таковой до тех пор, пока мы не докажем обратное. — Паранойя, — кисло отзывается Дин, складывая руки на груди. — Понятно. — Желание жить, — возражает он, — которое особенно остро проявляется в наших условиях. Отсюда напрашивается второй довод: наш лагерь — это скопление бывалых охотников. Неважно, есть ли способ завершить Апокалипсис, Люцифер был и остаётся неизменной константой — его можно пытаться одолеть и, теоретически, ограничить в способностях или даже убить, а люди способны проделывать невероятные вещи, подпитываясь одной лишь надеждой и слепым оптимизмом. Нам известно, что благодать архангелов — это невероятно мощный источник силы, но даже у её возможностей есть свои пределы. В худшем случае Люцифер мог уничтожить ею всех людей. Или заделаться богом, я ещё не до конца понял… — Богом? — Спину и плечи Дина распрямляет настороженность. — Люцифер хочет стать богом? — Сомневаюсь, что он всерьёз этого хотел, — нетерпеливо отвечает Кастиэль. — Но в контексте произошедшего его желание роли не играло. — Я искренне, всей душой хочу верить, что хоть что-то играло в нём роль. Он прикрывает глаза и задаётся вопросом, кто придумал этот бесполезный совет считать в подобных ситуациях до десяти. — Отложим этот разговор на потом. — Дин с явной неохотой кивает и откидывается к спинке дивана. — В худшем случае его истерический срыв привёл бы к полному уничтожению человечества, но он, как ты наверняка заметил, воспользовался более-менее видимым для нас оружием. Если рассказать всем, что выпущенная Люцифером благодать способна создавать дыры в самой ткани реальности, то на нас обрушится поток вопросов: сумеет ли он повторить это в мировом масштабе. Страшная правда в том, что да — подобный исход вполне возможен, и если он начнёт сдавать позиции в ходе нашей борьбы, то ему не составит труда вернуть своё преимущество. — В каком месте конец человечества лучше, чем пробивание дыр в реальности? — недоумевает Дин. — Ни в каком, по идее. — Попытки донести до Дина то, что он испытал при виде тех дыр, заведомо обречены на провал. Даже если бы его посетило желание донести свои ощущения, то он не нашёл бы слов — ни в мёртвых, ни в ныне существующих языках — способных их описать. — Но в данном случае он правда предпочтительнее, и ты наверняка придерживаешься такого же мнения. Лицо Дина, к его облегчению, искажается согласной гримасой. — Ага, понятно. Продолжай. — На данный момент проблема относительно локализована и абсолютно безвредна, и в ближайшем будущем изменений в этом плане не предвидится. — А если их окажется больше из-за очередной истерики Люцифера? Головная боль всё нарастает, тем самым вынуждая Кастиэля поставить под вопрос правоту своего недавнего вывода про незначительность размера ущерба. — Добыча этой информации чуть не стоила мне жизни, — говорит он и смутно слышит, как запинается дыхание Дина. — Полагаю, по сравнению с этим моя ответная просьба к тебе повременить с рассказом об этом всему свету, пока мы не выясним подробности, будет не такой уж большой. Он тут же жалеет об этих словах. Привычка, как известно, вторая натура, а он слишком привык к отсутствию бремени в виде озабоченности чувствами слушателей. — Я хотел сказать… — Ты прав. — Давление на соседнее место дивана внезапно пропадает, и в следующий миг Дин приподнимает его голову за подбородок с непоколебимым напором — с непрозрачным намёком прекратить бесполезное сопротивление. Встревоженные зелёные глаза испытующе всматриваются в его лицо. — Голова болит? — Немного, — шепчет он, сжимая кружку в руках. — Слабость тоже присутствует. — Есть хочешь? — Я никогда не хочу есть, — без раздумий отвечает он и вздрагивает от этого неожиданно нахлынувшего порыва искренности. — Наверное, мне не помешает перекусить. И поспать. Как-то раз мне сказали, что сон приносит пользу. Черты Дина покидает озабоченность. — Мне всё равно нужно кое-что прочесть до возвращения Джозефа. Я принесу тебе поесть, а потом ты ляжешь отдыхать, а я сяду зачитываться до потери пульса. Как тебе план? Его решимости хватает только на совершение осторожного кивка. Дину, судя по всему, этого вполне достаточно — он без слов забирает опустевшую кружку из безвольных пальцев и встаёт с места. — И заодно добавку кофе, — говорит Дин, а затем с тенью самодовольства добавляет: — И кстати, с этого дня у нас есть рабочий холодильник. Кастиэль бросает взгляд в сторону кухни и переводит его обратно — на светящегося торжеством Дина. — Ты можешь что-нибудь сделать, чтобы сушилка перестала пищать? Это раздражает, а теперь мне приходится терпеть эти звуки на еженедельной основе. — Джо пообещал мне любое пиво на мой вкус за починку его плиты, — задумчиво говорит Дин. Он отклоняется назад. — Чего ты хочешь? — Где Древний Ужас? — Верхняя полка кладовой, за стопкой альманахов фермера. — А дистиллятор? — Бери. — Он складывает руки на груди. — Что предложишь в ответ? Дин закатывает глаза уже по пути на кухню. — Что-нибудь придумаю.