Выстрели мне в сердце

— Вы… со школы сбежали? — повисшую на добрые две минуты тишину разрезает Хёнджин.        Вопрос, на самом деле, ни к чему, но появившиеся перед ними ученики действительно стали чем-то неожиданным и заставили растеряться. Меньшее, чего ожидаешь в их положении — это встретить собственных сверстников в разгромленном круглосуточном магазинчике. Особенно, если это ещё и знакомые личности.        Хёнджин и Соён пялятся друг на друга в течение нескольких секунд, и если в глазах Чон только лёгкое удивление, то у Хвана откровенный шок и вспыхнувшие светодиодами вопросы.        Парней рядом с ней он тоже знает. Не по именам, но по лицам. Часто видел, как его одноклассница сбегает на переменах к компании этих троих и после занятий идёт с ними в закусочную, принадлежащую родителям самого младшего из их квартета. Хёнджин случайно пересёкся с ними, когда одним вечером решил забежать туда вместе с Феликсом. Поэтому сейчас, видя всех четверых в целости и сохранности, он искренне рад за них.        Соён, сидящая на полу рядом с шатеном, на вопрос как-то нервно усмехается и продолжает с любопытством рассматривать новых потенциальных союзников. Её друг вторит этому заинтересованному взгляду и бегло обводит им силуэты, выглядывающие из-за стойки кассы. Тёмные глаза останавливаются на Хёнджине и прищуриваются, но Хван, до этого сосредоточенный на однокласснице, не замечает этого и переводит внимание на старшеклассника, что встаёт со своего места и помогает подняться упавшему парнишке. Тот, видимо, настолько испугался, что за всё это время так ни разу и не пошевелился.        — Как видишь, — спокойно отвечает парень и заводит младшего за спину так, словно ему кто-то может навредить.        — И давно вы здесь? — Хёнджин плохо понимает, куда ему нужно завести этот диалог, поэтому продолжает сыпать малозначащими вопросами, пытаясь на ходу сообразить хоть что-нибудь.        Они все безумно устали. По ощущениям сейчас около четырёх часов утра. Совсем скоро начнёт светать, а они всё ещё на ногах. Ради собственного блага стоит немного передохнуть, тем более что последний час был откровенно дерьмовым и определённо оставил ещё один разрыв на юных душах. Но Хван не уверен, что сможет просто взять и пойти спать, когда перед ним внезапно возникла его одноклассница со своими друзьями.        Наверное, исход беседы между ними должен быть именно таким. Они должны объединиться. Подставить друг другу плечи и вместе добраться до… А куда они вообще идут?        Их план, обговорённый ещё на крыше, закончился обносом круглосуточного. До круглосуточного дошли. Но дальше-то что? Беспокоясь о потревоженной ране Феликса, Хёнджин совсем забыл, что теоретическим координатором в их группе является именно он. Его задача — говорить, куда идти, задача Ёнджуна — вести в это самое «куда».        — С прошлого вечера, — голос старшеклассника по-прежнему ровен и даже несколько мягок.        Создаёт ощущение, будто они говорят не о том, как прорвались через улицы, кишащие нежитью, а о внезапно найденной в этом магазине просрочке.        — Мы ушли из школы примерно в пять или шесть. Прошли через лес и перепрятывались на улицах, пока не оказались тут.        Хёнджин понимающе кивает и уже было собирается спросить что-то ещё, однако его опережает парень, обратившийся к нему:        — Это ведь ты вещал из радиостудии в день, когда всё началось? Голос похож, — он смотрит прожигающим взглядом и почти оставляет на лице Хвана чёрные обугленные полосы.        Парнишка, стоящий за спиной самого старшего из них, хлопает глазами, и, по всей видимости, осознание доходит и до него. Он ещё раз бегло осматривает фигуры всех присутствующих, одновременно с этим пытаясь вспомнить, что говорил голос, раздавшийся из динамиков в вечер вторника. «Выжил не только я, со мной ещё девять старшеклассников». Но на деле их восемь. И парень не уверен, что хочет знать, через что прошли эти ребята. Ничего хорошего он всё равно не услышит.        Хёнджин несколько теряется, но всё же кивает, подтверждая догадку шатена. А у того как-то почти истерически дёргается уголок рта, и глаза в мгновение стекленеют, стоит ему спросить:        — Тогда… почему вы здесь?        У Хёнджина отсыхает язык. Он помнит, что говорил в своём сообщении, которое передавал из радиостудии. И хоть изначально всё это было затеяно исключительно ради Феликса, и о перспективе подняться на крышу Хван не сильно задумывался, он прекрасно помнит, как предполагал, что в теории за ними должны прилететь. За ними должны выслать вертолёт. Именно с таким посылом он зазывал оставшихся выживших присоединиться к ним.        Гробовое молчание, обматывающееся вокруг шей всех присутствующих колючей проволокой, нарушает Соён, обратившаяся к шатену.        — Не делай вид, что удивлён. Я говорила. Мы не в приоритете, — она тут же поворачивает голову обратно к Хёнджину и с пренебрежением спрашивает, — Ну и? Никто не прилетел, да? Иначе вы бы не оказались здесь.        — Вертолёт разбился.        Ответ Юны, слетающий с её губ до жути легко, сотрясает помещение почти как гром. Четверо старшеклассников удивлённо смотрят на первогодку, и парень, осторожно выглядывающий из-за спины старшего, тихо выдаёт:        — Как «разбился»?..        — Мы не знаем, в чём причина, — теперь в диалог вмешивается уже Ёнджун, — Он долетел до нас в начале ночи, но упал, как только пересёк реку. И знаете что? Мы можем обсудить это после того, как поспим.        Чхве новым знакомым ничего не объясняет. Лишь поворачивается к своим друзьям и говорит им найти относительно удобные места, чтобы отключиться хотя бы на несколько часов. А те и не спорят. Им, разумеется, и самим интересно познакомиться с четырьмя старшеклассниками. Интересно узнать, почему они не пошли на крышу и как смогли продержаться так долго, однако это всё может подождать.        Ученики не выдержат потока резко хлынувшей информации. И часа не прошло с того момента, как они потеряли двоих. Они разбиты и измучены, а их нервы на грани того, чтобы совершить самоубийство. Ёнджун понимает это и именно поэтому пресекает все попытки продолжить разговор. Пока что больше всего его беспокоит собственный брат и Йеджи. Но если младшего он способен хоть как-то поддержать, окружая едва заметной заботой, то с Хван случай совсем иной.        Они всего лишь товарищи по команде и по совместительству третьегодки, самые старшие и несущие ответственность за остальных. Но сейчас Йеджи нести ответственность не может. За последние сутки она лишилась сразу двух подруг. И Чхве не стал бы так заострять на этом внимание, если бы не заметил в чужих глазах клеймом повисшую вину.        Йеджи тонет в этом поглощающем чувстве, потому что считала своим долгом защитить девушек, видящих в ней не просто близкую подругу, но и старшую сестру. И хоть она никак не могла повлиять на все произошедшие события, объектом отягощающей вины она окрестила именно себя.        Ёнджун не может помочь ей. Здесь, откровенно говоря, как ни пытайся подобраться, всё будет бессмысленно. Убеждения Йеджи — не вопрос бесполезных подбадриваний и нелепых «ты ни в чём не виновата». Они — паразитирующая опухоль, которая будет разъедать мозжечок до тех пор, пока Хван сама не отпустит всё случившееся.        Ёнджун всё ещё понятия не имеет, лечит ли время, но если врачевания утекающих дней окажутся безрезультатными, то, вероятно, придётся иметь дело со специалистом. Их посещаемость, после того, как всё уляжется, наверняка возрастёт. А пока Чхве остаётся только приглядывать за Йеджи и полагаться на Юци и Юну, старающихся подставлять старшей плечо.        Они как раз сейчас осторожно тянут девушку за запястья и уводят к стеллажам с рамёном, где и оставили свои брусья. Феликс дожидается Хёнджина, что ещё несколько секунд смотрит на новых знакомых, что, по всей видимости, решили остаться досыпать на складе, но в конце концов уходит вместе с ним, снова прячась в отделе с выпечкой.        Ему до ужаса хотелось остаться и поговорить с Соён ещё хотя бы пять минут, но не согласиться с Чхве было трудно. Лучше переждать и набраться сил, да и Чон с её друзьями вряд ли была в восторге от того, что их разбудили посреди ночи, даже если причиной прерванного сна оказалась такая значимая встреча. Так что правильнее будет дать и себе, и остальным передышку.        Сам Ёнджун, устало падая обратно на кафель, приваливается спиной к стойке кассы и складывает руки на груди. Брат оседает рядом с ним и, последовав примеру старшего, тут же закрывает глаза, позволяя накопившейся усталости накрыть его с головой.        Минхо, решая не тревожить Хёнджина и Феликса, ведёт Джисона к дальнему углу помещения. Они скрываются за полками с консервированной едой, опускаются на пол около неработающих морозильников с молочными продуктами, и Минхо, прижимаясь ближе, предлагает своё плечо в качестве подушки. Он видит напряжение во взгляде Хана, но тот на вопрос, хорошо ли он себя чувствует, лишь вымученно кивает и торопливо отводит глаза.        На плечо так и не укладывается. Даже наоборот. Немного отдаляется, оставляя между ними несколько сантиметров, поджимает к себе колени и отворачивает голову влево. Минхо смотрит на светлые пряди, переливающиеся в ночном свете, и подавляет тяжёлый выдох.        Ничего не говоря, он всё же тянет к себе чужую руку, вцепившуюся в ткань рубашки на животе, и та нехотя поддаётся. Минхо переплетает их пальцы, большим оглаживая кожу младшего на фаланге указательного, и ещё с минуту не смыкает век, надеясь, что Джисон всё-таки повернётся к нему. Но Хан не поворачивается, а Ли, так и не заметив из-за темноты его сбитого дыхания, медленно отключается и падает в сон.        Неспокойный и тревожный. Старшеклассникам не снится ничего, кроме окутывающего мрака. Это похоже на потерю сознания, ведь уставшие рассудки не в состоянии показать даже бледных грёз. Они способны только на темень, из которой сквозняком дует холод могильных склепов. На самом же деле своими ледяными касаниями делятся лишь морозящие кафельные плиты, на которых расположились все ученики, так и не сумев найти мест получше.        Кутаясь в пиджаки и кардиганы, сжимаясь в клубки и теснее придвигаясь друг к другу, они постепенно уходили всё дальше от жестокой реальности, в которой для выживания приходилось шагать по дороге из хрустящих костей. Проваливались в забвение, на этот раз даже не позволяя себе мечтать о тепле бывших домов и квартир, куда возвращались каждый будний день после уроков. А голоса их родных и близких всё больше размывались, перемешиваясь с тишиной чёрной пустоты, и пропадали, как сигнал затухающего радио.        Весь магазин утонул в тишине, перебиваемой только еле слышным сопением. И эти размеренные дыхания свидетельствовали о том, что жизнь всё ещё есть. Она здесь, затерялась в неприметном круглосуточном, простаивающем среди десятков пустых улиц и проулков. В то время как бетонные стены возвышающихся зданий, с высоты уподобляющиеся каменному лабиринту, пропитались её отсутствием.        Снаружи жизни нет. Она сбежала за пределы города, туда, где мир по-прежнему встречает рассветы, не боясь за своё существование. А здесь старшеклассники продолжают встречать рассвет только потому, что будет жалко, если он придёт и не найдёт ни души.        Минхо просыпается всего через полчаса. Резко распахивает глаза и выпадает из сна, стоит ему ощутить, как чужая рука неаккуратно выдёргивается из его ладони. Вместо тёплого соприкосновения переплетённых пальцев по костяшкам скользит холод. Ли тут же поворачивает голову к Джисону и замирает, видя, как тот уже смотрит на него.        Грудная клетка Хана мелко сотрясается от беспорядочных вдохов и выдохов. Они судорожные и донельзя короткие, из-за чего парню приходится глотать воздух ртом. Минхо понимает, что происходит.        Тихо сглатывая и не подозревая, что младший сейчас слышит абсолютно каждый звук, он приоткрывает губы и шепчет короткое:        — Джисон-и…        А после в мгновение чувствует на себе тяжесть чужого тела. Джисон срывается с места и всего за секунду перекидывает ногу через его талию, от неожиданности заставляя скатиться вниз и едва ли не удариться головой о кафель. Затылок не успевает соприкоснуться с полом, ведь Хан хватает его за воротник рубашки и крепкой хваткой удерживает на весу. Сердцебиение Минхо подскакивает на добрые тридцать ударов, а руки машинально цепляются за чужие запястья, хотя по-хорошему ему бы следовало опереться на плиты.        Всё тело Джисона напряжено. Минхо ощущает, как бёдра сжимают его бока, и видит, как проступают костяшки пальцев из-под натянутой тонкой кожи. Хан стискивает белую ткань настолько сильно, что, если бы Ли попытался оторвать его от себя, вероятно, просто разорвал бы воротник, оставив кусочки рубашки в чужих кулаках. Но это не так важно. Важно то, что левый глаз Джисона краснее обычного.        Теперь, когда их лица разделяют жалкие десять сантиметров и сквозь темноту удаётся разглядеть хоть что-то, Минхо может заметить расползшееся по белку алое пятно. Оно заполняет весь правый уголок склеры и почти не оставляет светлого пространства, сталкиваясь с границей тёмной радужки. И это очень плохо.        Грязно-фиолетовая тенёта артерий и вен, что раньше мелко оплетала лишь участок под веком, на этот раз доползла до рубежа щеки и скулы. Она совсем незаметно пульсирует и цветом по краям уходит в синеватые оттенки. И пока Минхо, еле дыша, смотрит на танец витиеватых проглядывающихся сосудов, Джисон сосредотачивает взгляд на длинной царапине.        Запёкшаяся, так и не стёртая кровь хрупкой корочкой легла на кожу. Уже давно застыла, но даже так парень может уловить её запах. Может почувствовать незаживший разрыв, успевший спрятаться под этим тонким багровым слоем.        В него хочется впиться зубами. Ему не нужно делать дополнительный прокус, верхние резцы сами войдут в царапину и наконец получат своё, а нижние лишь слегка заденут мягкие ткани. Джисон слышит, как внутри по венам бежит разгоняемая сердечными ударами кровь. До него совсем не доходит осознание того, что этот ускоренный пульс ему не принадлежит. В ушах раздаётся чужой, однако Хану, падающему всё глубже в посторонние шумы, определить сейчас, что и к чему, не удаётся.        Смутные отголоски рассудка тают и растворяются, до барабанных перепонок добирается тихий, шипящий и немного хрипловатый голос. Это его голос. Вернее, той его части, что охвачена паразитирующим вирусом. Он раздаётся откуда-то из глубин черепной коробки и острыми шипами вонзается в лобную долю головного мозга, побуждая действовать.       

«Укуси»

«Просто укуси»

«Ты уже не помнишь, кто это»

«Ты не знаешь человека, находящегося перед тобой»

«Вцепись в него клыками»

«Это всего один укус»

«Укуси»

И будто в подтверждение пытающемуся обдурить голосу, силуэт на периферии зрения начинает расплываться. Джисон перестаёт видеть что-либо, кроме участка кожи, покрытого манящей кровью, и сознание окончательно туманится.        Некогда чёткие линии мажутся. Сливаются в мутные пятна, напоминающие смешение всех красок на палитре, и перед глазами вновь появляется рябь затемняющих взгляд волн, а затем накатывает и алая пелена, похожая на лёгкую дымовую завесу.        Джисон голоден, но чувство этого особого голода кажется далёким от знакомой желудочной пустоты. Его не приглушить буханкой хлеба и коробкой яблочного сока. Оно берёт своё начало не там, где положено. Голод расползается в голове. Заставляет её раскалываться на тысячи маленьких осколков, которые, в свою очередь, вливаются в кровь и посылают по всему телу бесконечный пожар.        Хан готов взвыть от повышающейся с каждой секундой температуры. Собственные органы обжигают его изнутри, по ощущениям доводят мягкие ткани до состояния распалённых чёрных углей, и стоит подождать ещё немного, и они просто осыплются, рассеявшись пеплом по кафелю.        Джисон не знает, что на самом деле холодеет.        Приблизившись к рассечённой коже на пару сантиметров, он ощущает на своих запястьях движение, но взгляд не отводит. Просто не может. Глаза связываются с окровавленной царапиной тугим узлом, и этот узел не позволяет опустить взор даже на чуть-чуть.        Чувство чего-то, мягко проезжающегося по рукам, теряется в многочисленных ударяющих по ушам звуках. Собственная сглатываемая слюна, чьё-то учащённое сердцебиение, шуршащая вдалеке одежда и одиноко свистящий снаружи ветер. Всё перебивается инородным голосом, отдающим одну и ту же команду.        А Джисон не понимает, почему не решается. Совсем не осознаёт, по какой причине сцепленные на ранке зубы предстают в виде чего-то неправильного. Чем дольше он медлит, тем сильнее нарастает шум в голове и тем быстрее его разрушает эта беспорядочная симфония. Помимо своего хрипящего голоса и бурления быстро перемещающейся в сосудах крови, Хан улавливает ещё что-то. Мгновенно испаряющийся шёпот, послание которого затаптывается табуном рваных вдохов и выдохов.        Джисону не удаётся разобрать слов. Он слышит своё проскальзывающее имя, однако и оно тут же тонет в этой непроглядной бездне. Всё внезапно становится странным.        Почему нашёптываемые откуда-то фразы глушатся? Джисон слышит абсолютно каждый звук, каждую мелочь, но при этом не может распознать этот жалкий шёпот? Зачем голос, призывающий укусить, подавляет его? Размышления об этом больно ударяют куда-то в районе затылка. Импульс вынуждает на мгновение зажмуриться, а когда Хан снова открывает глаза, и мелькающие в темноте блики уступают алой пелене, он видит под тонким слоем крови маленькую проглядывающую точку. Родинка.        Джисон видел её так много раз и так часто задерживал на ней взгляд, что мог бы без проблем перечислить все связанные с ней моменты.        Вечер кино. Он лежал на кровати, болтая в воздухе ногами и смотря в десятый раз один из фильмов Миядзаки. Одной рукой выхватывал из миски кукурузные хлопья, а другой постоянно тыкал кого-то под бок, ведь этот таинственный кто-то, чересчур уставший после дополнительных занятий, засыпал практически каждые пять минут. Кажется, он и предложил есть хлопья всухую.        А когда размытый силуэт, лежащий подле него, в очередной раз уснул, Джисон прекратил доставать его и отвлекся от просмотра фильма, бесстыдно уставившись на черты чужого лица. Родинка действительно выглядела до безумия очаровательной. Настолько, что он и сам не заметил, как придвинул голову поближе и так же провалился в сон.        Или подсобка около спортзала. Джисон часто сбегал туда на переменах, чтобы посидеть в тишине и, если повезёт, даже чутка покемарить. Этот кто-то находил его и там, обязательно падал рядом на стопку матов, приваливался спиной к стене и начинал рассказывать о том, какой преподаватель по физике мудак, ведь снизил балл на проверочной работе из-за чёртового оформления.        А Джисон всё слушал. Сам так же заваливался на стену, позволял играть чужим длинным пальцам со шнурками на своих кроссовках, вдыхал летающую в воздухе пыль и внимательно слушал, периодически отвлекаясь на рассматривание этой магнитящей к себе родинки.        Было в ней что-то такое, что вынуждало память создавать целый архив с воспоминаниями, посвящёнными исключительно тем моментам, в которые Джисон так неприкрыто засматривался. И сейчас эти воспоминания болезненно отдавались не только в затылке, но и в висках. Чего-то в них не хватало, и от этого чувства потерянного становилось страшно. Инфекция заставляет его забыть о чём-то важном. И самое ужасное, что Хан действительно забывает.        В голове снова всё сгущается и перемешивается, сжатые в кулаки руки отдают мелкой дрожью, но он не замечает её, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы не потерять сознание от по-прежнему растущей температуры. Тело раскаляется. Воздуха начинает не хватать, но раскрыть губы сильнее будет значить позволить себе приблизиться к укусу. Этого нельзя допустить. Джисон не понимает почему, но родинка, покрытая полупрозрачной кровавой корочкой, в его затухающем сознании остаётся неприкосновенной. Если укусит, то точно заденет её зубами, а так нельзя. Ему нельзя кусать.        — Джисон-и, я рядом.        С силой зажмуривая глаза, Хан резко отворачивает голову и ослабляет хватку на воротнике. Будто ошпаренный кипятком, он едва ли не влетает носом в кафель, но всё же отползает на добрые пару метров вправо и чувствует, как вирус, не получивший своего, собирается порвать его по швам. Он наощупь находит стык стен и зажимается в угол, а после, утыкаясь макушкой в твёрдую поверхность, притягивает к груди дрожащие ладони.        Воспоминания наконец проясняются. Размытый силуэт приобретает чёткие черты, и Джисон понимает, что опять облажался.        — Эй, всё в порядке. Слышишь? — шёпот раздаётся совсем рядом и пугает настолько, что Хан невольно раскрывает глаза.        Туманящая красная дымка медленно рассеивается.        — Всё уже прошло, я с тобой.        Джисон не понимает, чем заслужил такое отношение. Не понимает, почему с ним по-прежнему обращаются так, словно ничего не случилось. Словно не он ещё несколько минут назад придавливал его к полу и тянул за рубашку, норовя прокусить щеку.        Это ведь всё так неправильно. Так отвратительно и мерзко. Но Минхо, будто игнорируя всё происходящее, продолжает тянуться к нему.        И даже сейчас он снова прикасается. Подобравшись со спины, осторожно тянет Джисона на себя, и тот, в силу резко накатывающей усталости, толком и не может воспротивиться. Тело опять, как и в тот раз на крыше, становится ватным, непослушным, поэтому Хан, падая в чужие объятия, безвольно обмякает и приваливается затылком к груди. Ли одной рукой притягивает его ближе, а второй впутывается в волосы и успокаивающе ведёт пальцами по прядям.        Джисон, пытаясь не сойти с ума от роящихся звуков, что готовы проткнуть ему перепонки буквально в любой момент, концентрируется лишь на одном. Вновь впускает в свой рассудок сердцебиение и теперь с уверенностью может сказать, что учащённый пульс всё же принадлежит Минхо. Он слегка поворачивает голову, чтобы прижаться левым ухом к грудной клетке, и старается выровнять собственное дыхание.        — Ты же боишься. Так почему…        Едва слышно бормочет Джисон, не заканчивая вопрос. Он кусает внутреннюю сторону щеки и отсчитывает чужие удары сердца, а Минхо только тяжело выдыхает, продолжая устраивать на макушке младшего бардак.        — Ты не навредишь мне.        Спокойный ответ заставляет пропустить горькую усмешку.        — Бесит твоя уверенность.        Ли тянет уголок губ вверх, но Джисон этого не видит. Звуки постепенно стихают, шум тает, и вместе с ним пропадает и пульсация в висках.        — Я не слышал твоего голоса, — тихо начинает парень, смотря вниз на руку, что обвивает и удерживает его, — Чувствовал, как ты касаешься меня и как шепчешь, но ничего не мог разобрать. А потом всё размылось. У меня не получалось вспомнить, кто передо мной.        Минхо осторожно ведёт пальцами к виску. Очерчивает в светлых прядях круги и невесомо задевает кожу. Хан замечает, что его пульс с каждой секундой становится всё ближе к норме, и сам от этого неосознанно успокаивается.        — Родинка попалась на глаза. Я зацепился за неё и попытался вспомнить, но все воспоминания были… Не знаю, как объяснить. Ты присутствовал в них, и я понимал, что рядом со мной кто-то очень важный и ценный, но сама личность... словно была стёрта.        Джисон снова приподнимается и на этот раз поворачивается уже корпусом, чтобы затем прильнуть к Минхо и сцепить руки у него за спиной. А сам Ли правой ладонью спускается от волос к шее и мягко накрывает её. Кожа Хана больше не кажется холодной. Вновь теплеет, возвращаясь к своей привычной температуре и свидетельствуя о том, что забвение вируса отступает.        — Если я всё-таки забуду? Ты не сможешь достучаться до меня. Голос теряется в других звуках.        — Но касания ты ведь по-прежнему чувствовал, — тут же парирует Минхо, и Джисону хочется искренне поругаться на него за такую беспечность.        Хан не шутит. Он падает во власть инфекции слишком глубоко, а выбраться из этого состояния становится всё сложнее. И хотя он понятия не имеет, чего на самом деле пытается потребовать от Ли, лёгкость его фраз не на шутку раздражает.        — Да, но они не сработали. Одно поглаживание по руке не справится с вирусом, это… Я правда пытаюсь, — Джисон на мгновение прерывается, отчаянно подбирая слова, — Сдерживаться очень сложно. Я не знаю, чем перебивать эти желания и…        — Это не проблема.        Минхо быстро перебивает его, из-за чего парень тут же теряет мысль и смолкает. У Хана появляется ощущение, будто над ним издеваются, потому что старший снова говорит так, словно всё вокруг решается до безумия просто. Словно Джисон заражён не неизвестной инфекцией, вызывающей желание потрошить чужую плоть, а банальной простудой, которая хоть и была для него той ещё занозой из-за слабого иммунитета, но всё равно не представляла из себя какой-то колоссальной угрозы.        — Нет, это проблема. Если я не могу себя контролировать, то...        — Я имею в виду касания.        Джисон вновь затихает и хмурит брови, плохо понимая, к чему клонит старший, но тот достаточно быстро продолжает и последующей фразой озадачивает ещё больше.        — Если простых прикосновений недостаточно, я могу дать больше.        А вот теперь Джисон слышит своё ускоренное сердцебиение. Его уши перестают улавливать все окружающие звуки, видимо, ненадолго вновь возвращаясь к своему обычному человеческому состоянию, но, даже если шум не гиперболизирован до предела, он всё равно может услышать, как в собственной груди раздаются глухие удары.        Джисон надеется, что Минхо не понимает, о чём говорит. Потому что то, что он сейчас произнёс, звучит абсолютно не как попытка помочь.        Тихо сглатывая, Хан растерянно хлопает ресницами и старается не обращать внимания на то, как ладонь, лежащая на его шее, внезапно начинает обжигать кожу.        — Я… Мышечная память правда на многое способна, но... Мы же не можем сказать, насколько... Ну... интенсивными должны быть касания и... — поняв, в какие дебри он сам начал уходить, Джисон тут же пытается поменять формулировку и, сильнее утыкаясь в чужую грудь, спешно проговаривает, — Нет. Я хотел сказать, что мы же понятия не имеем, сработает ли это вообще. Мы можем только предполагать, и всё равно это выходит не очень надёжно. То есть. Будет лучше, если...        — Джисон.        Пусть Минхо останавливает его мягко, он всё равно пугается того, как серьёзно звучит его имя, выходящее за грань полушёпота. Что-то в этой интонации заставляет его напрячься и сжаться, а к неспокойному пульсу на этот раз добавляется пресечённое дыхание.        Джисон по-нелепому боится выдать своё существование, поэтому не решается даже на вдох.        — Что ты имел в виду, когда говорил, что «не решился»?        Он ошибся. Ужасно ошибся. Хан больше не хочет говорить об этом. Слишком внезапно, слишком рано, он не готов.        — Когда мы оказались у выхода к лестнице.        Минхо не только подсказывает, в какой момент была произнесена эта фраза, но ещё и умело обходит прямое упоминание того, как Джисона укусили. Но лучше младшему от этого не становится.        Он хотел поговорить. Знал, что этого разговора не избежать, ведь то, что произошло на крыше, он бы и сам не смог игнорировать, но всё-таки Хан не предполагал, что это случится так скоро.        В их положении в целом заглядывать в будущее было сомнительной затеей. Всё, к чему он мог мысленно прийти, так это к тому, что диалог, вероятнее всего, завяжется в более спокойной обстановке. Может быть, это был бы лагерь, куда эвакуировали всех оставшихся жителей города, а может, им пришлось бы повременить, и они отложили бы это обсуждение до момента, пока всех не вернут по домам.        Джисон без проблем мог представить, как сидит на кровати в комнате Минхо. Свет приглушён, на фоне идёт какое-нибудь третьесортное кино, поставленное исключительно ради того, чтобы поязвить на халтурную работу сценаристов и режиссёров. Ли отпускает едкие комментарии и карикатурно пародирует игру актёров, а когда фильм всё-таки заканчивается, сам Джисон, что даже не вникал в суть происходящего на экране, всё же решается и задаёт этот до боли волнующий вопрос.        Хотя, по правде говоря, он так и не придумал, как лучше подойти к этой теме. Есть очень много вариаций, и размышляя над каждой из них, Джисон понимал, что ни одна не подходит.        «Что между нами было?» — до безобразия драматично и звучит так, будто Хан говорит не о поцелуях. «Та ночь на крыше что-нибудь значила для тебя?» — по-прежнему драматично и как-то вычурно. «Это ведь было не ради того, чтобы успокоить меня?» — жалко. Даже произнося это мысленно, он чувствует себя жалко. «Ты же не считаешь это всё ошибкой?» — уже более приемлемо, но чего-то не достаёт.        И, в конце концов, самым безопасным вариантом стало простое «Что ты ко мне чувствуешь?». Ничего лишнего. Никаких подтекстов, склоняющих в ненужное русло, и абсолютный баланс между чем-то дружественным и более близким. Почти не прикопаешься.        Поэтому Джисон и убрал эту фразу в долгий ящик, надеясь когда-нибудь воспользоваться ей. Очень самонадеянно с его стороны и, возможно, в некотором смысле похоже на самообман в духе обещаний «сделаю это завтра», но он предпочитал не думать об этом.        Это было несложно. Обстановка вокруг них слишком напряжённая, чтобы вообще задумываться о каком-то выяснении отношений, однако в итоге напали на него. Приставили дуло пистолета к виску этим внезапным «Что ты имел в виду» и не дали шанса подготовиться.        Джисон не сможет уйти от ответа. И от осознания этого в горле медленно собирается вязкий ком. Кончики пальцев, сцепленные за спиной старшего, немеют, а кровь в артериях и венах словно стынет. Хан не соображает, что от него хотят услышать и каким образом этот несчастный вопрос связан с тем, что они обсуждали до него. Лучшим вариантом в сложившейся ситуации, как бы это глупо ни звучало, кажется отруб. Джисон на полном серьёзе начинает думать, что было бы лучше просто провалиться в сон или, по крайней мере, сделать вид, что он уснул.        Смог бы Минхо поверить в это? В теории — да. Сейчас глубокая ночь, на самом деле, постепенно приближающаяся к утру, и, помимо того, что Хан измотался их тяжёлой дорогой до этого магазинчика, его состояние усугубил и разбушевавшийся вирус. Так что он вполне мог бы отрубиться прямо в чужих объятиях. Тем более, что такие случаи уже были, если вспоминать их ночёвки друг у друга.        И всё же где-то на подсознании Джисон понимает, что ему не отвертеться. Хрупкий лёд уже под ногами. И пусть он полный профан в катании на коньках, возможно, лучше попробовать и разбить себе нос, чем просто стоять на месте и бояться, что плоскость под ним даст трещину.        — Это…        Минхо в мгновение определяет тушующийся тон и твёрдо проговаривает:        — Расскажи.        После ещё тридцати секунд молчания он еле слышно выдыхает и, осторожно поглаживая кожу на шее, шепчет, но теперь уже более мягко:        — Это ведь важно для тебя. Разве нет? — Минхо снова перемещает руку к волосам, закапывает в них фаланги пальцев и аккуратно перебирает между ними пряди, — Это то, о чём ты думал в тяжёлый момент. То, что заставило тебя плакать. Ты... ни разу не плакал передо мной до всего этого.        Он явно ожидает ответа, но всё, на что способен Джисон — это слабо кивнуть. Хан в курсе, что Ли в этом плане никогда не считал его особо чувствительным. Он просто не давал повода.        Да и если уж быть честным, Джисон и сам никогда не причислял себя к людям, которых легко можно было довести до слёз. Не причислял ровно до момента, пока не понял, что его отношение к Минхо совсем не является тем, на что изначально рассчитывал старший. Он подружился с ним не для того, чтобы Джисон внезапно начинал что-то к нему чувствовать.        Так что Минхо ошибается. Комната Джисона не сможет сосчитать, сколько раз ей приходилось выслушивать немой плач, приглушаемый подушками или собственными ладонями парня. И каждый раз причина была одна. Каждый раз эти слёзы были связаны лишь с ним. Джисон терпеть не мог свою драматичность, но одновременно с этим был перед нею бессилен. И даже в условиях полного разгрома школы все три раза, что он позволял себе заплакать, вновь были исключительно из-за Минхо.        В медпункте, где, копаясь в шкафах после обморока, он ещё несколько минут пребывал в прострации и позже не мог поверить, что появившийся около окна Ли не галлюцинация измученного сознания. Джисон задушил все сомнения и просто упал в его объятия, а затем вполне ожидаемо для себя дал накопившимся эмоциям и переживаниям вылиться.        На пятом этаже, когда он снова испугался как смерти, так и того, что может навредить Минхо, ведь самому оставить его просто не представлялось возможным.        И ночь на крыше, в которую Хан вновь ронял слёзы, но не из-за прикушенной до боли руки, а из-за того, что он всё-таки оказался опасен для старшего и всех остальных.        — Если это важно для тебя, то и для меня тоже, — продолжает шептать Минхо, и Джисон с каждой секундой чувствует себя всё более истощённым.        Возможно, с этим просто нужно покончить.        — Тебе не о чем переживать, я никогда не стану...        — Признаться.        Он выдыхает слово едва слышимо, но Ли улавливает его и тут же осекается, не договаривая предложение. Глаза беспорядочно бегают по темноте помещения, и прежде чем Минхо успеет что-то спросить, Джисон так же тихо и медленно шепчет:        — Я жалел... что так и не решился признаться.        Проходит всего несколько секунд, и только тогда Минхо замечает, что его рука, запутанная в чужих прядях, замерла. И хоть сейчас это очень сложно, он заставляет себя продолжить водить по светлым волосам, потому что догадаться о том, что Хан нервничает, не составляет никакого труда.        И это работает. По крайней мере, Джисон понимает, что Ли всё ещё рядом. Всё ещё здесь и оставлять не собирается.        — Так и… почему не решался?        Он не уточняет, что за признание и кому. Понимает и надеется, что Джисон думает о том же.        — Боялся, — совершенно просто отвечает парень, и Минхо ощущает, как он выводит на его пиджаке незамысловатые фигуры, видимо, всё ещё пытаясь успокоиться, — Сейчас тоже боюсь. Потому что... Не хочу. Не хочу, чтобы мои чувства давили. На тебя.        Он вновь некоторое время молчит, собираясь с мыслями.        — Я запутался. Всё ведь было хорошо, я... Мне было достаточно того, что есть. Но потом ты стал давать больше. Больше прикосновений, объятий. Ночёвок. Я испугался, что либо привыкну к этому, либо в какой-то момент всё же не сдержусь и… Не знаю, выплесну всё это на тебя? Сложно объяснить.        — Поэтому ты всю неделю бегал от меня?        Джисон тяжело выдыхает, и почему-то Минхо не может сдержать нежной улыбки, всё ещё перебирая меж пальцев пряди волос.        — Поэтому. Я... был готов к тому, что рано или поздно ты попросишь меня объясниться. Но ты спросил, неужели я правда не хочу быть твоим другом, и это заставило меня растеряться. Я не знал, что ответить. С одной стороны, хотел, но с другой, это было бы откровенным враньём. Я не просто не хотел, я… нуждался в большем.        А Ли машинально прокручивает в голове воспоминание этого никудышного разговора, что в сути своей являлся монологом, ведь со стороны Хана не прозвучало ни звука, и только теперь понимает, почему его взгляд на том злосчастном «друзья» так стремительно потух.        Всё оказалось совсем не так, как он думал. Джисон отдалился не из-за того, что испугался чувств Минхо. Он вообще их не замечал. Даже не думал о взаимности, потому что с головой был погружён в то, как не дать себе выйти из-под контроля.        — Тогда я всё-таки могу проверять теорию с прикосновениями, — Минхо выпутывает ладонь из чужих волос, и Хан неосознанно поднимает голову.        — Что?        Тусклый свет, проникающий с улицы через окна, освещает лёгкий румянец, рассыпавшийся на щеках парня и резко контрастирующий с почти болезненной бледнотой. Проступающие тёмно-фиолетовые артерии, доходившие до скулы, спрятались, оставив кожу мягкой щеки в покое, а алое пятно лопнувших капилляров будто рассеялось.        Вместо него можно было заметить лишь едва видную красноту, разместившуюся в самом уголке глаза. Минхо бесконечно любит эти глаза.        — Если мы чувствуем одно и то же, я могу дать больше.        И это его ответ. На все волнения и переживания, на все вариации фраз, что Хан так старательно подбирал в собственной голове. Это ответ всему его израненному сердцу.        Джисон замирает. Не смеет моргать и смотрит неотрывным взглядом снизу вверх, не находя в лице напротив ни капли лжи. А мгновением позже на его коже расцветает лёгкий поцелуй.        Минхо чуть наклоняется, и его губы на пару секунд задерживаются под левым веком, распространяя по всей щеке трепещущее тепло. Свободная ладонь укрывает правую скулу и, коротко огладив её, медленно плывёт к затылку. Минхо отстраняется и ворошит пряди, даря Джисону свою самую чувственную улыбку.        — Совсем не поспал? — на тихий вопрос Хан заторможено мотает головой.        Он не сомкнул глаз ни на минуту с того момента, как все разошлись. Просто не удавалось, инфекция слишком сильно будоражила рассудок.        — Тогда ложись.        Джисон ненадолго отодвигается, давая Минхо возможность прислониться к стене, и когда он устраивается поудобнее, насколько это, конечно, было возможно, учитывая холодный кафель, Ли в приглашающем жесте вскидывает руки и раздвигает бёдра. Они уже однажды лежали так на ночёвке, смотря ужастик, и Джисон никогда даже себе не признавался, что хотел бы повторить. И хоть здесь нет мягкой кровати, чужие объятия всё такие же тёплые.        Хан приникает спиной к груди старшего. Укладывает затылок на плечо, и тот сразу же окольцовывает его талию руками. Истощение берёт верх, поэтому перед тем, как уснуть, Джисон успевает подумать лишь о том, что наконец-то чувствует себя в безопасности.       

***

Просыпаясь, Джисон, на самом деле, совсем не чувствует себя отдохнувшим. Сколько он вообще проспал? Кажется, даже полных трёх часов в сумме набрать не удалось. Хан чувствует себя откровенно разбитым, однако после того, как Феликс трясёт его за плечо уже более нетерпеливо, всё же открывает глаза. Через силу, но смотрит размытым взглядом на блондина, склонившегося над ним, и ощущает лёгкую головную боль.        Тот тоже выглядит не сильно выспавшимся. Мешки, несмотря на то, что он поспал немногим больше, явно стали на оттенок темнее. Или это, наоборот, его кожа побледнела. Сложно было сказать.        Так или иначе он был замученным, и этот образ совсем не вязался с видом того солнечного парнишки, которого Джисон спас от заражённых всего день назад. Возможно, он даже скучает по его ворчливым пререканиям и колкой искре в блестящих глазах. Сейчас от прежней дерзости не осталось и следа.        — Вставайте, — хрипло проговаривает Феликс и выпрямляет спину, — Все уже проснулись.        Протяжно выдыхая, Джисон вяло кивает, а Ли, удостоверившись, что он больше не уснёт, скрывается за стеллажами, попутно подхватывая с собой упаковку с творожной слойкой.        Хан нехотя приподнимается, чувствуя, как затекло всё тело, поворачивается корпусом к Минхо и едва ли не вздрагивает, когда видит, как тот, привалившись затылком к стене, уже прожигает его взглядом. Такой же сонный и не менее помятый. Перед глазами Джисона всплывает кадр с только проснувшимся Тоторо, и почему-то это сравнение заставляет уголок губ лениво дёрнуться вверх.        — Идём? — тихо шепчет Хан, и хоть Минхо мычит неразборчивое «угу», ему требуется ещё около минуты, чтобы всё-таки расцепить руки, по-прежнему покоящиеся на чужой талии, и позволить младшему подняться.        Вставая следом, он выхватывает с полок пачку с мини-круассанами и плетётся за Джисоном к остальным. Они вместе проходят между стеллажами, Минхо цепляет ещё две коробочки персикового сока и одну бутылку воды, складируя их импровизированный завтрак у себя в руках. А сам Хан бредёт впереди и, выходя из отдела с бакалеей, находит остальных старшеклассников, собравшихся около кассы.        Ученики расселись в неровный овал и, выглядя так, будто с минуты на минуту свалятся без сознания, медленно жевали первое, что успели стянуть из оставшегося ассортимента еды.        Ёнджун с Бомгю расположились на своих прежних местах. Оба неспешно расправлялись с небольшой коробкой овсяного печенья, запивая это всё вишнёвым морсом. Чхве младший всё ещё казался подавленным, но всячески пытался скрыть это, криво улыбаясь на какие-то высказывания брата, даже если они и не предполагали такой реакции.        Возможно, не хотел доставлять старшему проблем, а может, и сам не желал падать в страдания, зная, что выкарабкаться потом из этой ямы будет ужасно сложно. Но вот кто своей разбитости не прятал, так это Йеджи.        Девушка сидела чуть поодаль, около стенда со сладостями, и не могла доесть один несчастный батончик уже на протяжении десяти минут. Юне, устроившейся по левую от неё сторону, постоянно приходилось наклоняться ближе и шептать старшей её имя, дабы та очнулась и ещё раз откусила хотя бы кусочек.        А Хван и кусок в горло не лез. Каждый раз, слыша, как Шин зовёт её, она вспоминала, как почти так же кормила Черён в кабинете биологии. Йеджи знала, что Ли было чертовски больно, но, оказавшись на её месте, искренне не могла понять, как ей вообще удавалось банально двигаться, когда весь организм словно находился на грани клинической смерти. Девушка не могла найти ни единой причины для того, чтобы взять себя в руки.        Как она может пытаться уберечь Юну и Юци, если оказалась не способна помочь Лие и Черён?        Юци же разместилась по правую сторону и периодически подсовывала Йеджи бутылку с водой. Правда, в конечном счёте та сделала лишь пару глотков, и Сон пришлось даже прочесть старшей небольшую нотацию о том, что если та упадёт прямо по дороге, то этим мало чем поможет. Непонятно, разобрала ли она хоть что-то из того, что услышала, но из-за чужой настойчивости всё же осушила половину бутылки.        Хёнджин с Феликсом сидели около стеллажей с напитками, и пока блондин уплетал слойку, Хван отвлекался на еду лишь изредка, больше отдавая предпочтение тихому общению с рядом примостившейся Соён. Справа же от неё расселись её друзья, что сразу обратили внимание на подошедших Минхо и Джисона.        Парни осели на пол около этой небольшой компании, и старшеклассник, что оказался с краю, коротко улыбнулся, представившись Чаном. Он несколько помедлил, ожидая, когда назовут свои имена и остальные, но те уже были вовлечены в беседу Хёнджина и Соён, потому Бан, лишь вздохнув, сам поочерёдно представил их. Поступив так же, Минхо раскрыл пачку с круассанами и, поставив её между ним и Ханом, решил начать с сока.        Проткнув коробку трубочкой, Ли сделал первый глоток и медленно принялся осматривать всех присутствующих. Уже спустя минуту он поймал себя на мысли, что всё это выглядит жутко. Он словно смотрел на совершенно других людей, но проблема была даже не в том, что ученики выглядели устало и разбито, а в том, что они походили на пустую оболочку. Жизнь внутри них иссякала так же быстро, как персиковый сок в этой маленькой коробочке. И как только она наконец опустеет, ничто не составит труда превратить хрупкие картонные стенки в бесформенный комок мусора.        Потерять человечность можно по-разному. Можно отдать свою личность во владение вируса и уподобиться бродящим по улицам инфицированным. А можно просто растворить её в собственном отчаянии, помешивая ложечкой, состоящей из чистой безысходности. Всего одной капли этой вязкой жидкости хватит для того, чтобы погасить тлеющую надежду. Но, судя по всему, старшеклассники собираются вколоть гущу внутривенно.        — Возможно, ученики, которые выбрались с вами через окно, успели сбежать, — предполагает Хёнджин, пережёвывая на удивление ещё мягкий батон.        Кажется, сейчас он с Соён обсуждал то, как прошла вспышка инфекции в столовой, где и находилась в тот момент её компания.        — Вряд ли, — мотает головой Чон и делает ещё один глоток газировки, — Может быть, пара-тройка и додумалась бежать в лес, но большинство, как придурки, рванули обратно к школе. Пока тебе страшно, мозги совсем не работают, хочется только побыстрее спрятаться. Здания кажутся самым надёжным вариантом.        Хёнджин задумчиво кивает, а после, протягивая Феликсу воду, тихо произносит:        — Мы в лесу видели одно тело, — девушка невесело усмехается.        — Мы тоже. Издалека заметили, даже подходить не стали. Стрёмно было.        — А на крышу почему не пошли? Мы же на тот момент находились на втором этаже. Если бы постарались, могли бы встретиться.        Соён хрустит чересчур твёрдой сушкой, и пока она жуёт, за неё отвечает Чан.        — Вертолёты летали над городом ещё с первой ночи. Но к школе так никого и не отправили. Мы решили не дожидаться второй, так что сбежали ещё до того, как стемнело, — он передаёт сидящему рядом Чонину булку с маком, и тот, немного поколебавшись, всё же принимает её, решив, что пары тостов без всего будет недостаточно.        — Ну, технически он ведь прилетел.        На высказывание Чанбина девушка тяжело вздыхает и посылает ему раздражённый взгляд.        — Ага. Вот только сидим мы все вместе здесь.        Со одаряет её не менее колким взором и, отставляя банку с лимонадом, отрывается от стеллажа, чтобы прошипеть:        — Я это к тому, что по факту ты всё-таки ошиблась. Ты говорила, что никто нас спасать не станет, но по итогу ведь вертолёт почти долетел.        — Да толку от этого «почти»? — Соён, так же отстраняясь от полок, от негодования почти взрывается, а Ёнджун, до этого незаинтересованный в диалоге, поднимает глаза, с любопытством наблюдая за развернувшейся перепалкой, — Тебе вроде внятно объяснили, что он разбился. Мы поступили правильно, покинув школу, на кой чёрт снова докапываешься?        Чанбин вскидывает брови и указывает пальцем на себя.        — В каком месте я докапываюсь? Ты серьёзно не замечаешь, как сама начинаешь придираться к словам? Я просто сказал, что нас действительно хотели спасти. И спасли бы, если бы вертолёт не упал. А ты, блять, выступаешь с этим «сидим-то мы тут все вместе». Да, спасибо, капитан очевидность, я и сам вижу, но это не запрещает мне произнести одну грёбаную фразу.        В магазине впервые становится так громко, хотя никто из старшеклассников всё ещё не переходит на крик. Хёнджин, как и остальные его товарищи, удивлённо смотрит то на одну, то на другого, не понимая, как они вообще пришли к этому спору. Чонин мельком бросает взгляд на Чана и замечает, как тот тоже не отводит от двоих внимания. Но пока не вмешивается, даёт шанс прийти к перемирию самим. А Ян уже заранее понимает, что его надежды не оправдаются.        — А в чём вообще смысл твоего «если бы»? — не унимается Соён, явно задетая последними фразами друга, — Твои розовые фантазии — не реальность. Хочешь ты того или нет, мы находимся здесь. Или ты всё-таки предпочёл бы наблюдать за тем, как этот чёртов вертолёт сгорает, так и не долетев до тебя? У тебя есть свидетели! Спроси у любого, кто там был, сомневаюсь, что это приятное зрелище.        — С каких пор тебе во всём нужен смысл? Я просто сказал ничего не значащее предложение и не говорил, что лучше было оставаться в школе. Зачем кидаться на меня?        Чонин осторожно дотрагивается до предплечья сидящего слева Чанбина, но он, даже не смотря на младшего, отмахивается, ещё больше распаляясь от последующих слов девушки.        — Да потому что бред несёшь! Неужели так сложно просто согласиться с тем, что уйти из школы было правильно?!        Со наигранно усмехается и, чуть прищуриваясь, склоняет голову вбок.        — «Бред», значит? Как же ты раньше со мной общалась тогда? Хотя забей. Видимо, в твоём присутствии мне лучше вообще рот не открывать.        Соён, рвано втягивая воздух, на мгновение застывает. Чанбин может поклясться, что видит, как её глаза стекленеют, будто действительно сожалея о сказанном и говоря, что она так вовсе не считает, однако на деле Чон не произносит ни слова. Только поджимает губы и уже в следующую секунду наблюдает за тем, как Чан поднимается со своего места и, окольцовывая запястье Чанбина, тянет его на себя.        А Со и не сопротивляется. Встаёт и позволяет другу увести его в противоположный угол магазина, ближе к входу, где по кафелю разливается мягкий уличный свет.        Они опираются о выступ стены, и Чан, склоняясь ближе, тихо начинает о чём-то говорить. Всё ещё шокированные старшеклассники замечают его нахмуренные брови и точёный взгляд, которым вполне можно было бы рассечь напополам булыжник. Понимают, что разговор, очевидно, не из приятных.        Но Чанбин на друга и не смотрит. Упирает глаза в пол и выуживает из пиджака пачку сигарет, что успел прикарманить здесь ещё прошлым вечером. Зажимая фильтр губами, он достаёт синюю зажигалку, припрятанную уже в брюках и пережившую все их приключения в школе, однако чиркнуть ею не успевает.        Чан, хмурясь до складочки на лбу, вырывает сигарету, сжимает её в кулаке и продолжает настойчиво что-то объяснять, а Со лишь угрюмо переводит внимание за окно, не решаясь попытаться прикурить во второй раз.        Юна дёргается, стоит Соён резко подскочить с кафеля и торопливо уйти из общего круга. Девушка скрывается где-то за стеллажами, по всей видимости, решая побыть одной, и Ёнджун, проводив её взглядом, тихо выдаёт:        — Прикольно, — Бомгю недоумённо поворачивается в сторону брата, но его насмешливый тон тут же сменяется на серьёзный, когда он обращается к парнишке, что в данный момент был похож на брошенного котёнка, — Ладно, к более важным вещам. Куда вы собирались идти? У вас вообще был план?        Чонин, не привыкший к обильному вниманию, обращённому к его персоне, отвечает не сразу и даже чувствует лёгкую растерянность. Он бы предпочёл, чтобы за него всё объяснил Чан или тот же Чанбин с Соён, но трое сейчас не рядом, поэтому справляться с девятью уставившимися на него старшеклассниками приходится самому.        Ян неуверенно кивает. Заламывает пальцы на руках и только затем произносит:        — Мы… вроде как хотели пойти к окраине. Соён предположила, что после эвакуации выезды должны оцепить, значит, там, вероятнее всего, мы сможем встретиться с военными.        Ёнджун согласно мычит.        — Имеет смысл. Вряд ли они хотят, чтоб зараза просочилась за пределы города. Если она, конечно, уже этого не сделала. Но кого-нибудь да встретим, это факт, — он смотрит на Хёнджина, и тот, словно в подтверждение его слов, коротко кивает, — А добираться как собирались? Хотели поиграть в четвёрку из «Зомбилэнда»?        Чонин снова тушуется, опуская взгляд к собственным коленям, а после переводит его на Чана. Старший всё ещё разговаривает с Чанбином, сложив руки на груди, однако теперь выглядит более спокойным.        — Мы не думали об этом, — он почему-то ожидал, что Ёнджун едко упрекнёт их или усмехнётся, поразившись подобной несобранности, но Чхве ничего не сказал.        А посмотрев на него, Ян с удивлением обнаружил, что в глазах парня нет даже намёка на укор, поэтому сам не заметил, как заговорил дальше.        — Чан предлагал дойти до железной дороги. То есть. Выйти на неё на станции поближе к окраине и идти по рельсам. Если выйдем на них неподалёку, то привлечём кучу заражённых. А там спрятаться уже будет негде.        — Это около семи или восьми километров, — задумчиво произносит Хёнджин, привлекая к себе внимание товарищей, и сразу же уточняет, — Ну, от крайней станции до окраины.        Ёнджун тяжело выдыхает и откидывает затылок к стойке кассы.        — Заебись, мистер навигатор. Но лучше скажи, сколько отсюда до этой станции переться.        Хван лишь пожимает плечами, однако вместо него подсчитывать принимается Юци, мысленно удивляясь, что опыт регулярных проездов на электричках внезапно пригодился.        — Мы ушли не так далеко от перелеска, так что до ближайшей идти пару кварталов. А от неё ещё станций пять-шесть, обычно их можно проехать за пятнадцать минут.        — Пешком за сколько? — спрашивает Ёнджун, и девушка пытается прикинуть в голове числа, однако быстро сдаётся.        На факультативе по химии лучше с расчётами справлялся именно Феликс, поэтому она мгновенно обращается к нему:        — Ликс, — блондин отрывается от разглядывания пыли на своих кроссовках и сонным взглядом смотрит на одноклассницу, кажется, совсем не следя за беседой в течение последней минуты, — Пятьдесят разделить на шестьдесят и умножить на пятнадцать.        Парень несколько секунд глупо моргает, а затем, словно очнувшись ото сна, в недоумении изгибает брови.        — Чё?        — Пятьдесят километров в час — средняя скорость поезда. Пятнадцать минут он идёт до нужной нам станции. Соображай.        — Ты издеваешься? — Феликс почти пропускает истеричный смешок, но всё же под серьёзным и даже требующим взглядом Сон принимается высчитывать.        В мыслях невольно всплывают воспоминания о прошлом четверге, когда он вместе с Юци и несколькими другими одноклассниками сидел в почти пустом кабинете химии и пытался решить очередную задачу.        Их мнения с Сон тогда сильно разошлись, однако по какой-то причине спор неожиданно перетёк в обсуждение нового вышедшего сериала и мобильной игры, в которую они, как оказалось, вместе играют. Точки зрения всё же совпали, а тихие разговоры продолжались ровно до того момента, пока в класс не вернулся преподаватель.        Подумать только, это было всего неделю назад. Мог бы Феликс представить, что ровно через неделю он будет сидеть в каком-то забытом богом магазинчике и высчитывать путь, через который им нужно пройти, чтобы выжить? Ему на этот вопрос даже отвечать не хочется.        Ли продолжает округлять числа. В конце концов, им не обязателен точный результат, условного итога будет достаточно. На бумаге, конечно, считать было бы легче, и он думает, что мог бы найти около кассы какие-нибудь маленькие цветные стикеры и карандаш, однако всё-таки остаётся на месте и надеется, что недавно съеденная сладкая слойка поможет мозгу лучше работать.        Где-то на фоне усмехается Ёнджун со своим «как мило, мистер навигатор и мальчик-калькулятор», а Феликс, ощущая, как гудит голова, этого и не замечает, благополучно пропуская фразу мимо ушей.        Не проходит и двух минут, как он, вздыхая, оглашает ответ незамысловатого примера:        — Плюс-минус двенадцать километров, точнее не скажу. Если один километр можно пройти за десять минут, то, чтобы дойти до нужной станции, потребуется примерно два часа.        — А если бегом? — вновь интересуется Ёнджун, и Феликс, почти не задумываясь, устало бормочет:        — Час с хвостиком.        Чхве лениво тянет уголок губ вверх и оглядывает всех присутствующих, мельком кидая взгляд на Чана. Тот, наконец, отходит от Чанбина и, не доходя до их круга, сворачивает в проход между полками, по всей видимости, намереваясь найти среди них Соён.        — Круто, — выносит вердикт Ёнджун, возвращая внимание к товарищам, — Тогда готовьтесь к пробежке.       

***

Пустынные улицы встречают старшеклассников повисшим у земли туманом. Остатки дыма перемешались с ним и, кажется, пропитали своим запахом стены зданий, но всё же большая часть непроглядного шатра была естественной, такой, к какой они привыкли. Сероватую завесу часто приходилось видеть почти сразу после пробуждения. Звон будильника, откинутое тёплое одеяло, машинальный короткий взгляд за окно, а там такая же туманная гладь, свойственная раннему утру.        Сейчас она больше нагнетала, чем приободряла, отсылая в спокойные рутинные дни.        Ёнджун покидает магазин первым. Сначала осматривает окружающую обстановку из-за стекла, затем, высунувшись лишь наполовину, снова вертит головой и прислушивается, а когда не находит видимой опасности, наконец перешагивает порог. Спускаясь по трём ступенькам на выложенную неровную дорожку, он в одной руке крепко сжимает кол, а второй подмахивает остальным, чтобы не мешкали и следовали за ним.        Юци, выбравшаяся второй, поправляет на плечах рюкзак, в котором больше нет взятых из кабинета биологии мензурок. Она, на самом деле, даже удивлена, что обычный пластик оказался достаточно прочным и выдержал все стычки с инфицированным, ведь Сон в торговом районе прижали к стенке с такой силой, что казалось, словно ещё чуть-чуть и треснут рёбра. Однако мерные стаканчики остались целыми и теперь были оставлены в магазине. Больше они не пригодятся.        Вместо них девушка прихватила лишь пару небольших бутылок с водой и ещё одну поместила в рюкзак Юны, где на дне покоились оставшиеся медикаменты. Им хотелось надеяться, что этого количества хватит для того, чтобы добраться до окраины.        Юци встаёт справа от Чхве и, так же перехватывая поудобнее брусок, подсказывает, что нужно вернуться к улице, на которой они уже были.        — Выйдем на неё, немного пройдём по прямой до аптеки, а потом перейдём дорогу. Пути находятся в квартале от той трассы, а за ней только высотки. Будем двигаться неподалёку.        На слова девушки Ёнджун лишь бросает короткое «ага» и мельком оборачивается, чтобы удостовериться, что все вышли, а брат стоит точно за ним.        Старшеклассники выдвигаются, но на этот раз вышагивают на порядок быстрее. Двенадцать километров и два часа пути, которые при желании можно сократить за счёт бега и ускоренной ходьбы. Так что нет ничего удивительного в том, что вновь ведущий их Чхве не позволяет им плестись. Даже если страшно и из-за угла в любой момент могут выскочить заражённые, медлить нельзя.        Зябкий ветер обдаёт учеников, когда те покидают проулок с магазином и выходят на небольшую узкую улочку, заполненную в основном дешёвыми забегаловками и чьими-то частными домами. Холодные порывы поднимают пыль, гоняют её по старым треснутым кирпичикам дорожной укладки и отправляют в канализационные сливы. Взошедшее час назад солнце давно скрылось за тучами и выглядывать, судя по затянутому небесному полотну, не собиралось.        Улица лёгким наклоном устремляется вверх, но ближе к своему концу снова опускается и немного расширяется, показывая идущую поперёк четырёхполосную дорогу. Здание аптеки, как и говорила Юци, стоит прямо у неё и приветствует старшеклассников своей потухшей вывеской тёмно-зелёного креста.        Прежде чем выйти к ней, Ёнджун оборачивается и взглядом цепляет из идущих позади Джисона. Тот замечает его не сразу, но, когда всё-таки смотрит в ответ, сразу понимает, что от него требуется, и прислушивается.        Как бы он ни хотел снова прибегать к пробуждению вирусных клеток, этот чересчур чувствительный слух, присущий всем заражённым, всё же помогал выбирать более безопасные пути. Минхо видит, как уши младшего в очередной раз оплетаются мелкими покрасневшими артериями и венами, и мимолётно касается его руки, ощущая засевшую в груди тяжесть. Знает, что эта своеобразная «проверка» окружающей местности не пройдёт бесследно.        А Хан уже после первых пяти секунд чувствует мелкую нарастающую пульсацию. Виски сдавливает от шумов, накативших на него внезапной волной, но всё, что он может сделать — это сильнее сжать рукоятку лука и продолжить вслушиваться. Ветер становится рубящими лезвиями, колокольчики, повисшие на дверях сувенирного на соседней улице — убивающим звоном, а немного ускорившиеся сердцебиения товарищей — тревожной мелодией. И среди всего этого обилия звуков приходится вылавливать нужные.        В квартале отсюда, по левую сторону — детский сад. А внутри него, среди тёмных спальных комнат — тонко хрипящие дети, одно рычание которых заставляет зрачки в панике сузиться. Девочки и мальчики лет пяти скапливаются около тела воспитательницы и вгрызаются молочными зубками в плоть.        Некоторые из них почти дерутся за вытянутые кольца кишечника. Они зажимают концы трубок меж челюстей и, пытаясь утянуть остатки себе, пятятся назад, в конце концов лишь разрывая уже остывший орган. Ученикам безумно повезло, что их маршрут лежит не через те улицы.        Впереди, за трассой, только шелест деревьев, становящихся для Джисона жужжащим роем, и последующие полкилометра минимум угрозы не представляют. По крайней мере, на улице. А вот в зданиях и жилых высотках всё ещё можно уловить рык голодных инфицированных. Но это не так важно.        — Нужно идти быстрее, — бормочет Джисон, поднимая взгляд с земли и первым делом смотря на Минхо, — Заражённые, которые были неподалёку от магазина, ищут нас.        Он переводит глаза на Ёнджуна, что всё это время ожидал ответа, и торопливо кивает. Чхве видит чужую нервозность, потому тут же срывается с места, и старшеклассники спешат за ним.        Объятая туманом дорога выглядит жутко. Уходящие вдаль жёлтые полосы и потёртый пешеходный переход неестественно выделяются среди местности, внезапно потерявшей все краски. Возможно, это всё игра воображения или влияние пасмурной погоды, но после распространения инфекции все цвета, наполняющие город, словно поблекли. Впрочем, для потерявшей разум нежити подобная среда даже подходит.        Перебегая трассу, старшеклассники замечают оставленные в одиночестве машины, столкнувшиеся друг с другом и оставившие на себе глубокие вмятины. Дверцы распахнуты, а на одной из них вовсе выбито стекло, но внутри чёрных кожаных салонов — ни души. Высаженные на противоположной стороне дороги деревья тоскливо склоняют ветви, пропуская под собой учеников, и Юна, придерживающая за руку Йеджи, невольно цепляется взглядом за сорванный рекламный баннер.        Белая ткань, возвещающая об аренде офисов неподалёку отсюда с приписанными внизу контактами, испачкана алой кровью. Она впиталась и высохла, оставшись на объявлении тусклыми пятнами, однако менее пугающей от этого не становилась.        По мере того, как ученики приближаются к многоэтажному району, им на улицах встречается всё больше бездыханных тел. Нетрудно догадаться, что окрестности были зачищены военными в период эвакуации населения, вот только странно всё это было. Теперь, не в силах подавить чувствительность ушей, Джисон концентрируется на звуках и всё чаще ловит шаркающих в домах инфицированных. Они бродят по лестничным клеткам, квартирам, рыскают везде, пытаясь найти хоть кусочек плоти, однако из раза в раз оказываются в тупике, сдерживаемые дверьми подъездов.        Если специальные отряды и впрямь помогали эвакуировать жителей, то не отнеслись ли они к своей работе слишком поверхностно? Неужели они не стали проверять все эти многочисленные высотки, решив, что спасшиеся отправились бы либо на крыши, либо прочь из домов? Так или иначе тех заражённых, что сейчас безысходно исследовали вдоль и поперёк пролёты лестниц, не задела ни одна пуля, а значит, внутрь никто не наведывался.        Когда старшеклассники погружаются в лабиринт из серых пятнадцатиэтажных муравейников, Джисон на автомате зажимает меж пальцев стрелу с оттянутой тетивой. Пустые, отливающие синими оттенками окна пустых квартир смотрят на них в упор. Глазеют так, будто желают разорвать нежеланных гостей на куски, но вместо этого лишь безмолвно наблюдают, провожая быстро шагающие силуэты.        В одном из дворов, кажущимся одним большим коробом, ведь многоэтажки окружают их сразу с четырёх сторон, ученики проходят мимо детской площадки. Милые цветочные узоры на низеньком заборчике, пёстрые мультяшные рыбки, украшающие горку в виде большого корабля, пружинные качели в виде морских коньков, и всё это испачкано кровью. В песочнице лежит бездвижное тело женщины, а в нескольких метрах от неё — труп маленького мальчика. И старшеклассники не хотят делать никаких выводов. Буйное воображение всё равно не сможет нарисовать правду.        А чадо, на самом деле, чужое. Родное загрызло собственную мать и убежало вслед за другими инфицированными, отправившись на поиски новой добычи.        — Сколько мы уже идём? — тихо шепчет Чонин, сжимая свободную от оружия руку в кулак.        Если разожмёт, точно вцепится в предплечье Чана.        — Минут двадцать, наверное, — так же еле слышно отвечает Чан, не отрывая глаз от идущих впереди учеников.        Он и Чонин предпочли идти в самом конце строя. Перед ними шагали Минхо с Джисоном, Юна с Йеджи, а Хёнджин с Феликсом догоняли ведущего Ёнджуна и Юци с Бомгю.        — Что ты сказал им? — ещё тише спрашивает Ян, кивком поочерёдно указывая на идущих по разным сторонам Чанбина и Соён.        Эти двое выбивались из общей вереницы и шли по противоположным краям, видимо, не желая находиться рядом даже в радиусе метра.        Чан беззвучно выдыхает и как-то печально качает головой.        — Ничего нового. Всё то же самое, что и в школе.        — А они что? — на губах старшего проскальзывает обречённая, полная грусти улыбка:        — А ты как думаешь? Воды в рот набрали и молчат, — он снова вздыхает и мельком бросает взгляд на спину двоих, — Упрямые до невозможности.        Чонин поджимает губы и смотрит вперёд, думая, что разговор закончен, но Чан продолжает.        — Это станет для них своеобразной проверкой, — Ян поднимает взгляд и по-неосторожности запинается об собственные ноги.        Он едва ли не падает, но Бан, быстро подняв руку, крепко удерживает его за плечо.        — Друзья познаются в беде, знаешь же? Только в нашей ситуации тяжёлые времена у обоих. Если они смогут пережить всё происходящее, при этом не разрушив дружбу, значит, только укрепят её.        Чонин хотел бы спросить это банальное «А если нет?», однако вовремя прикусывает язык, понимая, что на самом деле не хочет услышать ответ. У них всё будет хорошо. Он же так много раз наблюдал за их спорами, так много раз видел, как эти двое чуть ли не бодались, отказываясь принимать точку зрения другого, будто в самом деле были упёртыми баранами.        Но разве расходящиеся мнения всегда были для них такой проблемой? Отнюдь. Ссоры никогда не выходили за грань шуточных и обычно пресекались ёмким «какой же ты дятел» и насмешливым «иди водички хлебни».        А сейчас что-то сломалось. Какая-то шестерёнка вышла из строя, остановив весь огромный механизм. И Чонин понятия не имеет, смогут ли его друзья разобраться в нём, если совсем ничего не смыслят в механике.        Старшеклассники минуют ещё пару дворов, тратя на это около десяти минут. С неба начинает мелко накрапывать. Капли заставляют туман осесть и рассеяться. Они лёгким шумом барабанят по стоящим на парковках машинам и изредка попадают на лица учеников, но вместо свежести почему-то посылают необъяснимую тревогу. Дождь мелкий и по ощущениям прекратится уже к тому моменту, как только они пройдут ещё один двор, однако с дождём приходит кое-что ещё.        Кроссовки с тихим хлюпаньем отталкиваются от асфальта, но среди шагов товарищей Джисон улавливает нечто иное. Лёгкие всплески воды усиливаются, становятся громкими настолько, что теперь больше походят на бушующий океан, и парень за секунду осознаёт, что происходит.        — Минхо, — он тихо выдыхает имя старшего и, заглянув ему в глаза всего на мгновение, широкими шагами доходит до начала строя.        На ходу ослабляя тетиву, Хан быстро дотрагивается до плеча Ёнджуна и даже не даёт тому времени обернуться, моментально выпаливая:        — Они приближаются. Сзади. Их больше пятнадцати точно, нам нужно бежать.        Юци и Бомгю замирают, а следом за ними и вся остальная вереница. Чхве старший переводит взгляд вдаль, туда, откуда они пришли, но надолго не задерживается, торопливо осматривает товарищей и хрипло командует:        — Держитесь рядом.        Он срывается с места, и у старшеклассников не остаётся времени мешкать. Сердца начинают бешено колотиться ещё до того, как они успевают набрать нормальный темп. Страх работает быстрее физических нагрузок, и это удивительно, ведь они ещё не видели опасность в лицо, однако уже бегут так, будто она в сантиметре от них.        Уже через минуту лёгкие начинает болезненно сдавливать. Вбрасываемый в кровь адреналин имеет и обратную сторону, страх отвлекает внимание от всех остальных факторов, он концентрирует его только на том, как выжить, поэтому ученики не могут уследить за тем, как собственное дыхание выходит из-под контроля. Недостаток кислорода обжигает грудную клетку изнутри, почти заставляя закашляться, и рваные короткие вдохи едва ли улучшают положение.        А уже через две минуты приходится терпеть и боль ноющих мышц. Бёдра и голени готовы рассыпаться на тысячу маленьких частичек из-за того, с каким импульсом ими отталкиваются от земли, а следом за ними начинают убиваться и мышцы живота. Под рёбрами появляется ощущение чего-то колющего.        Джисон слышит, как нежить выныривает из какого-то проулка и перебегает четырёхполосную дорогу, которую они не так давно пересекли. Заражённые толкаются, раздражаются из-за попадающих на лицо капель и клацают челюстями в попытках их раскусить. Они полны жажды плоти.        Внутренний голод с каждой секундой становится всё сильнее. Он отдаётся зудом по гниющей коже, которую инфицированные готовы ошмётками сдирать с разлагающегося искусанного тела. А дождь им внемлет. Немного подавляет смрадом разносящийся запах, но не хищнические инстинкты.        Старшеклассники проносятся мимо ещё одного двора, выбегая на широкую трассу. Джисону в голову ударяет рычание, и он почти давится следующим вскриком:        — Ещё шесть слева!        Ёнджун выругивается под нос и, схватив брата за запястье, резко сворачивает вправо. Ученики бегут за ним, преодолевая дорогу с несколькими застывшими машинами и снова погружаясь в переплетенье улиц. Но серые безжизненные панельки совсем скоро заканчиваются. Вместо них вновь появляются магазинчики и приземлённые частные домики, выстроенные как под копирку, и почему-то внезапная пропажа высоток заставляет чувствовать ещё большую уязвимость.        Чанбин спотыкается, когда они взбегают на потрёпанный красно-коричневый тротуар и сворачивают в узкий проулок, становясь всё дальше как от железнодорожных путей, так и от заражённых. Со падает, ощущая острый импульс, рождающийся в коленях и ободранных ладонях, но даже моргнуть не успевает, как его тянут вверх.        — Поднимайся! — в глазах Соён чистейший испуг, просеянный через решето напущенной раздражённости, однако парень не тратит время на удивление.        Встаёт и бежит вслед за подругой, сжимая кулаки и забывая про жжение на коже.        Капли отбивают по черепицам и своё биение лишь усиливают. Старшеклассники готовы поклясться, что этот мир ненавидит их, потому что короткое накрапывание, обещающее прекратиться через пять минут, переросло в растущие под ногами лужи и прилипшие ко лбам пряди волос. Потеряв надежду во все окружающее, они поняли, что и погода доверия не заслуживает.        Оказавшись на соседней улице, Ёнджун собирается снова повести товарищей дворами, находящимися справа, однако его тут же толкает догнавший Джисон, не позволяя пробежать туда:        — Нельзя! Они бегут и оттуда, сворачивай!        Чхве несколько дезориентируется, но быстро приходит в себя и, задыхаясь, поражённо бормочет:        — Блять, сразу с трёх сторон?! — не дожидаясь ответа, он бежит по указанной Ханом дороге и мельком оборачивается, чтобы проверить, все ли на месте.        Бледные лица товарищей раскраснелись, горло каждого нещадно изнывало и грозилось покрыться паутиной трещин от нестерпимой сухости, ведь дышать через нос уже не представлялось возможным, а постоянные болезненные вдохи через рот точно были близки к тому, чтобы порвать от перенапряжения сосуды.        Становилось зябко. Капли постепенно просачивались сквозь ткань верхней одежды, делая её тяжелее, а движения скованнее.        — Я больше не могу, — еле слышно выдыхает Юна, чувствуя, как тяжело даётся каждое слово, и пытаясь на бегу сглотнуть накопившуюся слюну.        Йеджи ничего не отвечает, но сжимает руку младшей сильнее и чуть ускоряется, утягивая её за собой.        А улица меняет градус и поднимается выше. Склон, в обычной ситуации показавшийся бы детским лепетом, сейчас по ощущениям напоминает восхождение на Чирисан. Усталость, дрожь в мышцах и скользящая по мокрому асфальту подошва кроссовок — всё это замедляет их и заставляет тревожность пробить свою критичную отметку. Хочется обессиленно упасть. Распластаться по земле и закрыть глаза, лишь бы больше не чувствовать того, что с ними происходит.        Но старшеклассники бегут дальше. Заметно снижая скорость, но всё ещё продолжая пролетать меж штампованных кирпичных домиков.        Немного отставая, Чанбин собирает последние силы, бросает брусок на землю и, догнав Соён, дёргает её за руку. Девушка растерянно отшатывается назад, не понимая, в чём дело. Ведомая паникой, она тут же смотрит далеко за стоящего перед ней друга. И хоть дорога пока пуста, спокойнее от этого не становится.        — Какого чёрта? — задушено выплёвывает Чон и пытается вытянуть запястье из чужой хватки, однако Со отпускать не собирается.        — Мне жаль.        Он выпаливает это быстро, а затем свободной рукой вытягивает из кармана промокших брюк синюю зажигалку, ту самую, что они всегда делили на двоих, и вкладывает в ладонь Соён, отпуская только после того, как девушка машинально сжимает вещицу. Испуганное сознание не успевает понять, к чему этот жест.        — Решил сейчас об этом поговорить? — тараторит подруга, бегая глазами от лица напротив к всё ещё пустующему горизонту, — Не валяй дурака, нам нужно торопиться.        Теперь уже она окольцовывает его запястье и тянет к прилично отдалившимся товарищам. Их силуэты всё меньше и меньше, а Чанбин, не сдвигаясь ни на миллиметр, стоит на месте. И прежде чем Чон обернётся и раздражённо прикрикнет на него, он продолжает:        — Мне правда не стоило докапываться. Это было глупо, извини.        Соён внезапно чувствует по всему телу лёгкую дрожь. Ей не нравится то, что она сейчас слышит.        — Прекрати, — собственный голос звучит неровно и кажется, что вот-вот сорвётся, — Прекрати, это неважно. Не смей, блять, говорить со мной так, словно прощаешься!        Она смотрит в чужие глаза, и сердце падает вниз. Падает, трескаясь под напором наковальни, придавливающей его весом осознания. Тёмная радужка разливается кристально-чистым сожалением.        — Хватит, — Соён задыхается, и предложения превращаются во что-то сиплое, неразборчивое, — Пойдём. Нельзя тратить время.        Сзади слышатся всплески воды, но девушка не оборачивается, продолжает тянуть друга за руку ровно до тех пор, пока тот не выдёргивает её.        — В чём дело? — подбежавший с Чонином Чан встаёт рядом, быстро перемещая взгляд между двумя, — Быстрее, иначе потеряем всех из виду.        — Я останусь. Все выдохлись, если они догонят, мы не сможем отбиться, так что я задержу их, — Соён тут же перебивает его, а Чан поражённо замирает, понимая, что только что сказал шатен.        — Нет! Я же сказала, прекращай выделываться и побежали дальше! Если останешься...        — Я знаю, — Чанбин так же повышает голос и снова пресекает попытки подруги взять его за руку, через силу отбрасывая от себя маленькие трясущиеся ладони, — Но этих тварей больше двадцати. Если хотя бы на немного не задержим, точно ни до какой станции не добежим.        — Плевать! Заткнись и пошли!        Чон вновь подаётся вперёд, желая потянуть друга за собой, но тот хватает её за плечи и коротко встряхивает, заставляя посмотреть на себя. Ему не удаётся понять, по чужим щекам стекают капли дождя или первые проступившие слёзы.        — Да послушай меня наконец! — Соён поджимает губы и с силой прикусывает внутреннюю сторону щеки.        Чанбин судорожно втягивает воздух и пытается проговорить как можно более мягко.        — Ты поступишь в университет. Слышишь? Ты сдашь экзамены. В нашей компании у тебя всегда были самые лучшие оценки, ты точно не завалишь.        — Хватит. Я не хочу это слушать, — черноволосая отчаянно всхлипывает и дрожит всё сильнее, — Мы же вместе хотели бросить всё. Бросить и пойти втроём работать к родителям Чонина. Мы обещали дружить вчетвером всю жизнь! Почему ты отказываешься от этого?!        Чан не может пошевелиться, а сам Чонин забывает, как говорить. Ему критично не хватает воздуха.        — Нельзя тебе бросать, — Чанбин сглатывает, мотая головой и ощущая расползающуюся в груди пустоту, — Нельзя. Ты поступишь, ясно? За тебя преподаватели Сеульского будут драться, я уверен. Так что даже не думай об этом.        Он поворачивается к Чонину и криво поднимает уголки губ вверх.        — Ты тоже не бросай учёбу. Тебе же нравится литература? Не закрывайся в себе. Пиши. До тех пор, пока не почувствуешь, что тошнит от слов. А когда затошнит, отдохни и снова пиши. Я видел твои заметки в телефоне, это точно твоё.        Ян беспомощно раскрывает рот, но так ничего и не произносит. Лишь впивается ногтями в кожу ладоней и стеклянными глазами, не отрываясь, смотрит на старшего.        Поднимая взгляд на Чана, Чанбин не знает, что сказать. Он весь напряжён и смотрит так, что Со не может распознать, какие мысли бушуют у него в голове.        — Думаю, я был упрямым до самого конца, — тихо проговаривает парень, и ему удаётся не сорваться на конце фразы.        Он проглатывает всхлип, отказываясь обнажать перед друзьями разъедающую печаль, а после внезапно отпускает плечи Соён.        Он разворачивается, поднимает с асфальта брусок и быстрыми шагами удаляется вниз по склону, слыша, как девушка надрывно кричит ему вслед:        — Нет! Со Чанбин, вернись немедленно! Не смей уходить!        Даже не оборачиваясь, Чанбин понимает, что Чан удерживает её. Не даёт догнать и тянет в противоположную сторону, второй рукой подхватывая ещё и Чонина. Крики отдаляются, хотя в ушах Со они по-прежнему звучат ясно и звонко. Сжимая брус и до боли прикусывая губу, он всё же роняет пару солёных капель. Утирает их рукавом пиджака и искренне сожалеет о том, что не смог произнести и половины того, что хотел. Не смог. Потому что прощаться оказалось гораздо тяжелее, чем он себе представлял.        Всё-таки Чан был прав.        Соён не может успокоиться. Безвольно шагая за ведущим их Чаном, она захлёбывается в отчаянии и, не переставая, крутит в голове одни и те же слова. «Прости». «Я не хотела». «Мне тоже жаль». Она так и не успела сказать, что никогда не считала, что он несёт бред. Не считала, что ему нужно молчать. Заткнуться в той ситуации следовало только ей, но она слаба. Слишком слаба, чтобы перешагнуть через дурацкую гордость.        Теперь от этой гордости не осталось и следа. Она была сожжена синей зажигалкой, а её пепел смылся каплями холодного дождя.        Чан внезапно останавливается, и Соён требуется время, чтобы поднять глаза и сквозь солёную пелену увидеть, на что тот уставился.        На дороге валялась стрела. Через несколько метров ещё одна. И подобных было много. Вереница, выделяющаяся на асфальте своим оранжево-белым оперением, вела вдаль по улице и сворачивала вправо, в очередной узкий проулок. Эти ребята дали им подсказку. Дали возможность не потеряться в пустынном лабиринте города и найти их.        Чан на секунду отпускает запястья двоих. Разворачивается к ним, а затем снова берёт за руки и еле заметно улыбается. Чонин ощущает, как ладонь, к которой прикасается старший, немеет.        — Позаботьтесь друг о друге, хорошо?        Его нежный голос перерезает друзьям горло. Они почти синхронно раскрывают губы, а Соён начинает мотать головой. Сначала медленно, не в силах поверить, но чем дольше Чан смотрит на них, тем сильнее болтаются чёрные промокшие пряди. Слёзы капают на покрытый трещинами асфальт по-новому.        — Найдите остальных и дойдите вместе с ними до окраины. Вы справитесь. Всё будет хорошо. Я уже говорил вам, помните?        Спокойствие парня вынуждает биться в истерике. Он гладит их по тыльным сторонам ладоней и дарит свой самый тёплый взгляд, продолжая и обращаясь сначала к Чонину:        — Передай своим родителям и бабушке, что нам очень нравилось приходить к ним. Ты встретишь их, я уверен. Так что, пожалуйста, не отчаивайся, — Ян не выдерживает.        Едва моргая, он задушено всхлипывает, всё ещё продолжая стоять неподвижно. А Чан уже обращается к Соён.        — Не вини себя. Ты сильная и со всем справишься. Позаботься о нём, ладно?        Он кивает на Чонина, а девушка лишь сбивчиво хватает воздух и хрипло спрашивает:        — Почему?..        Бан улыбается, понимая и без продолжения, что она имела в виду.        — Потому что мы все обещали друг другу не оставаться в одиночестве, — он глубоко вдыхает и сильнее демонстрирует проступившие на щеках ямочки, — Попытайтесь быть счастливыми. Обещаете?        Никто из них не отвечает, но Чану достаточно и слезящихся глаз, что смотрят на него бесконечной печалью и непринятием. Он бы хотел забрать эту боль. Хотел бы увидеть, как они снова радостно улыбнутся ему, но, похоже, что их прощанию суждено остаться таким. Терпким и трагично-горьким.        Чан в последний раз медленно разъединяет их руки и уходит. Срывается с места, убегая и слыша, как Чонин выкрикивает его имя. Соён держит вырывающегося младшего со спины, прижимает к себе и утыкается ему в плечо, пытаясь подавить собственный плач. Шагнуть назад тяжело, всё тело дрожит, но она пятится, всё ещё не отпуская рвущегося вперёд Яна, и быстро-быстро моргает. Теперь к крутящимся в голове фразам прибавляется ещё одна. Невысказанное «Не уходи» станет её пожизненным спутником. Вечным кошмаром.        Чан треплет макушку Чанбина в момент, когда вдали появляются размытые, несущиеся к ним изуродованные силуэты. Со, вновь утирая слёзы рукавом, ничего не говорит, ведь произнесённое другом мгновением назад «Я горжусь тобой», выбило из него весь дух. Они похоронят их общие воспоминания вместе. Погребут в своих сердцах и до последнего вздоха будут надеяться на то, что их друзья создадут новые, даже если сами они в них присутствовать не смогут.