Дьявол-хранитель: Здесь жестокость правит бал

      …Хайт отстраненно посмотрел на беловолосую русалку, которая была уже практически вся в его сперме, и взял ее за руку.       — Эдель, ты меня так разочаровала… — со вздохом, но абсолютно спокойным голосом произнес он, — …что я даже на миг подумал, не поменять ли мне тебя местами в «Розе и Ландыше» с одной «бабочкой»…       — Что ты за еренду говоришь? — вспыхнула герцогиня. Несмотря на свое чрезвычайно униженное положение, в ней еще оставалась ее прирожденная гордость. — Меня, племянницу морского короля, менять на «бабочку» из борделя? Ты всерьез?..       — Почему-то у «бабочки» из борделя чести больше, чем у моей невесты. Не говоря уж о том, чья ты невеста по сути…       — Я всю беременность была целомудренна, как монахиня, и все ждала, когда ты снизойдешь до меня, — парировала русалка. — А ты «Не сметь тревожить маленького титана» и все. Я даже поощряла твою мысль спать с другими женщинами, пока я беременна, хотя прямо сейчас мне это кажется глупостью… После бала ты заперся в кабинете с Долорес! Всё вышло, как с Гаспаром, да? Когда у тебя было право изменять, а у него нет. Как это "справедливо" !.. Да и не знала я, что ты так остро отреагируешь на то, что у меня было с… Твой он там дед или нет, но отношения у вас с ним были достаточно неплохие…       Блондинка изможденно вжалась в кровать и устало уперла руку ему в пресс, как только почувствовала, что Тэррон готов навалиться на нее снова.       — Я уже устала, Тэррон!.. Я весь день и весь вечер только этим и занимаюсь! Может быть, уже поужинаем или хоть чаю попьем? У меня болят все мышцы…       Брюнет наклонил голову и внимательно посмотрел на нее.       — Тебе еще повезло… что глупый Гаспар сбежал. Будь здесь Диего, он бы вот уж точно не отказался воспользоваться своим шансом. Не даром его кличут Стервятником, этот парень и его друзья-"падальщики" спецализируются как раз на такой падали как неверные жены, неверные невесты, любовницы, аманте… И используют падаль. Зря ты думаешь, что я забуду про тебя после ужина или чая, ты ведь сама выбрала пошлые спаривания вместо серьезных и глубоких отношений…       Взяв Эдель за руки, он пододвинул ее к себе и заставил сесть, положил руку на спину девушки, прижал к себе и, глядя ей в глаза, что-то тихо и низко проговорил на марувианском, а закончил уже на каринтийском, шепотом ей на ухо:       — Эдель Лос-Ланес отныне не возжелает никого, кроме мужчины рода Хайт… Со знаком бога земли Марротуррона в крови и в теле…       Веки мужчины потяжелели, а от кончиков пальцев ног до паха и спины блондинки пронеслась горячая волна, словно выжигая на теле девушки рунами знак солнца в исполнении композиции из цветов.       Эдель вздрогнула и замерла, прижав руки к сердцу и расширенными голубыми глазами посмотрела на него, застыв на несколько секунд. Потом медленно моргнула, словно приходя в себя, и уставилась на этот знак:       — Что это?.. Что ты со мной сделал?..       — Поставил знак власти. Отныне ты — моя, — ответил Тэррон спокойно, но до боли сурово и властно. Его глаза неоднозначно сверкнули. — Не род Фантом, Эдель… А род Хайт…       Он встал и пошел к своему халату.       Герцогиня лишь грустно вздохнула:       — Все равно ведь ты его убил… А кроме тебя и его, я больше никого и не хотела…       Брюнет промолчал, накидывая вещь на себя и подвязывая, затем внезапно спросил:       — Ты есть хотела? Приводи себя в порядок.       Герцогиня Лос-Ланес вздохнула и, слабо держась на ногах, завернулась в покрывало (ее халат был порван) и пошла в сторону двери, чтобы принять ванну, смыть сперму и во что-нибудь переодеться.       — Надеюсь, ты больше не сердишься на меня, Сущий, — жалобно пробормотала она, взявшись за ручку двери.       Хайт взглянул на нее и пожал плечами:       — Я подумаю. И посмотрю на твое поведение…       Он вышел первым, окликнул слуг и попросил их помочь Эдель привести себя в порядок. И, хоть он и обещал ей подумать, он внезапно остро и сильно почувствовал, что он её не любит. И раньше не любил. Никогда не любил. Как и Долорес. Как и Сильвию. Если сейчас хоть одна женщина занимала его мысли, то это была его кузина Нэро. Жаль, что он сам отдал её Архану…

      

      Гаспар чувствовал себя сильно замерзшим, едва вошел в конюшню и подошел к своему рыжему жеребцу Кастору. Еще вроде совсем недавно ему было тепло, даже жарко, но сейчас его трясло от холода так, что зуб на зуб не попадал, даже несмотря на то, что рыжий оделся в утепленную американскую термо-куртку, некогда привезенную из Новой Америки. И похоже, этот холод был внутренний, как будто душа промерзала насквозь, а мысли шевелились в голове настолько неприятные, что хотелось всеми силами от них избавиться.       Но Гаспар этого никогда не умел — вовремя избавляться от ненужных и неприятных мыслей, как и уметь вовремя остановиться… Вот и получалось, что жизнь казалась сплошной чередой ошибок, неудач и поражений — и ни единого достижения. Ни единого… Особенно больно было осознавать то, что ничему-то он, похоже, не учится. Может быть, Тэррон прав, когда так сказал? Ведь он уже подобное проходил… И с Арханом проходил. И с Фиром. Вот и сейчас ему остро казалось, что его снова развели на мякине, как маленького. Тупо использовали. А взамен оставили только боль и пустоту в душе и это отвратительное, торшнотворное ожидание ужаса, который непременно наступит, как только Тэррон все узнает. А Тэррон непременно узнает. Разве от него можно хоть что-то скрыть? Когда-то раньше Гаспар не слишком думал о том, что будет впереди, что грозит сломать ему жизнь, он мог сосредоточиться на текущем моменте жизни и даже испытать эйфорию. Когда-то… с Арханом и Фиром, всего чуть-чуть, совсем недолго — перед «казнью» и «расстрелом», который ему потом устроила его собственная совесть — в первом случае, совесть плюс Тэррон, во втором случае, он сам. Почему жизнь настолько безрадостна? Гаспар вздохнул и приблизился к коню, нежно тронул его морду, обнял и поцеловал, чувствуя приятное, теплое дыхание и пофыркивание животного. Не просто животного — друга. Единственного и настоящего друга, похоже, каких среди двуногих у него, кажется, и не было, и нет, и не будет, потому что двуногие все какие-то… жестокие, что ли?.. Слишком жестокие. Слишком эгоистичные. Слишком далекие и не близкие, даже когда называют себя любящими близкими, друзьями, все равно, получается — обманывают, добиваются, чего хотят, а затем неизбежно…       Гаспар не додумал эту мысль, потому что ему очень не хотелось ее додумывать. Дальше следовало нечто настолько страшное, опасное, неприемлемое, что и сама жизнь лишалась всякого смысла. Напрочь. Все старания, желания, надежды и мечты, тщаяния, цели, пути — все обнулялось. Обесценивалось. И эта расплата уже не за горами, скоро, скоро все погибнет, близкие станут далекими или враждебными, их сострадание, забота и теплота обернется презрением, отвержением, брезгливой ненавистью, их преданность и дружба — насмешкой и предательством, и внезапно окажется, что все было зря, никакого движения вперед, никакого прогресса, а сам Гаспар — лишь глупая и смешная игрушка в руках обстоятельств и людей, которые казались ему близкими, а оказались более делекими, чем враги. Вот так…       Его размышления прервал прерывистый, резкий кашель. Гаспар вздрогнул, побыстре взял коня за уздцы и повел его на улицу из конюшни. Ему стало почему-то как-то неловко. Даже немного стыдно. Он тут только что передавался саможалости в ожидании реакции Тэррона на то, что он спас Фантома — а ведь Фантому недолго осталось… Слишком недолго… И что будет, когда он умрет? А если он — буквально единственный, кто ему по-настоящему близкий человек и кто его в самом деле любит, ценит и бережет? Он и еще Фир… Которого Тэррон хочет сломать окончательно и убить, а сам Гаспар на это, получается, молчаливо соглашается… Скольких он уже потерял или еще потеряет в надежде не потерять Тэррона? А кто ему вообще Тэррон, как не тот, кто однажды жестоко бросил его, обрек на мучительное изгнание в Лощину, а потом еще не сразу принял и унизил перед Эдель своим расспросом? Он и простил-то только благодаря заступничеству Эдель, которая и сама в прошлом ему — враг. Что ж, по крайней мере, Эдель за это расплатилась, бумеранг все-таки работает… На губах принца появилась кривая и злорадная усмешка, когда он подумал об унизительном и незавидном положении кузины. Что ж, теперь она наконец узнает, по чем фунт лиха и каково это — предавать и подставлять тех, кто тебе доверился… Тэррон не так прост, как Гаспар, на нем она обожжет себе душу — и так ей и надо! Пусть, пусть знает, что он испытывал, когда она его предала! Пусть мучается и страдает, пусть!       — Ты там заснул, что ли? — хрипло осведомился Фантом.       — Иду.       Гаспар вывел лошадь и поставил ее перед братом, кивнул.       — И чтобы тебя на этой вилле больше видно не было! Слышишь? Тэррон тебя не простит. Для Эдель ты мертв. А меня — меня он наверное убьет… Или похуже, чем просто убьет…       — Изнасилует, что ли? — ехидненько съязвил Дьявол, покосившись на рыжего.       — Ты что — ржешь, да? Тебе что — смешно, да? — агрессивно и обиженно напустился на него Гаспар, вскинув голову. — Конечно, тебе-то хорошо говорить!.. Не тебя сейчас будут бросать, обесценивать и унижать, а меня — причем, заметь, из-за тебя! Это ты трахнул Эдель! А расплачиваться за это мне, заметь!       Фантом скривился и сделал неопределенный жест рукой, а затем резко ответил:       — А ты почему так сильно жалеешь сам себя, а? Как будто тебе одному тут плохо. Тэррону плохо — потому что ему изменили. Мне плохо — потому что я сделал большую глупость… И теперь как-то надо мириться с Авророй. А ты думаешь только о себе. В общем, так…       Леон почесал за ухом здоровой рукой, обошел коня, погладив его по крупу и легко вспрыгнул в седло, взявшись за уздечку здоровой рукой, а потом оценивающе осмотрел рыжего с высоты лошади.       — Ничего с тобой не будет. Думаешь, Тэррон будет держать тебя в подвале на цепи? Он прекрасно может, если захочет, тебя сломать и без этого. Твоя привязанность — вот отмычка, которой воспользоваться слишком легко. Твоя неприязнь к себе — другая отмычка. Стань таким же сильным внутри, каков ты снаружи, надо будет — сопротивляйся, отстаивай свое мнение, сдачи дай, если потребуется. В тебе — моя кровь… И не только кровь. Так что, если надо будет — косплей меня.       — Я… Ладно, я постараюсь, — пробормотал принц, предостерегающе подняв руку, чтобы брюнет не выдал еще какую-нибудь неуместную пошлость и чувствуя, как его начинает постепенно отпускать.       Леон стукнул лошадь пятками и ускакал, а Гаспар какое-то время стоял и смотрел ему вслед. На душе становилось все более ясно и спокойно. Похоже, этот сукин сын его в самом деле любит и точно никогда не бросит и не сдаст, каким бы жестким и резким на поворотах он не был иногда. Этот сукин сын, который ни для кого не делает исключения, когда критикует, даже для себя. Этот сукин сын, который видит всех как будто насквозь. Этот сукин сын, который скоро умрет, чья кровь — в нем… Что же будет, когда он умрет?       Окно в кабинете Тэррона светилось тусклым светом, очевидно, Хайт еще не погасил свечи, хотя на дворе и повсюду в городе уже поднималась заря, освещая своим неровным и неярким зимним светом такие знакомые и родные сердцу дома, сады, улочки, каменистую и местами «щербатую» дорогу вниз, ведущую к порту, гавани и пляжам. Гаспар решил прогуляться и подышать свежим воздухом, прежде чем произойдет его неизбежный объяснительный разговор с Тэрроном. Тритон этого разговора ждал и боялся, как окончательного и самого строгого приговора, как местые христиане, должно быть, ожидают приговора Страшного Суда, на котором Сын Божий укажет перстом и скажет: «В ад!» — и так будет отныне и вечно, и никогда, никогда не переменится. Да, Тэррон был холоден и жесток, и рыжий отдавал себе в этом отчет, он видел его без прикрас, не так, как другие, он знал, на какую жестокость способен этот человек (и этот бог) — и все равно его любил. И поэтому он безропотно подчинится приговору отца, покровителя, бога земли… Да, он подчинится и не будет роптать. Если это будет пожизненное изгнание и отвержение — так тому и быть. Если это будет смерть — пусть смерть. Если кастрация… Гаспар вздохнул, увидев в окне Тэррона мужской и женский силуэт (Хайт наверняка с кем-то там сейчас разговаривал, и Гаспар не сомневался, что это Эдель и что она уже «заложила» его, сказав, что он с ней не был и ничего не делал, а улизнул, пока она была еще без сознания). Если кастрация?.. Это страшно унизительно. Неужели и этому приговору стоит подчиниться? Так… А если насильственное превращение в русалку?.. Гаспар покраснел, смутился, а его правая рука непроизвольно сжалась в кулак. Пойти против Тэррона? Ослушаться бога, сюзерена, покровителя и отца? Ослушаться? Порвать все связи? Наступить на горло собственному страху… и собственной любви! Страх еще можно преодолеть, осилить, выпрямить плечи, несмотря на леденящий кровь ужас… Это сложно — но можно. Но что делать с любовью? Разве ее так уж легко преодолеть и превратить во вражду и неприязнь? Похоже, людям рода Фантом это удаётся очень легко: любил — разлюбил, любил — возненавидел, решил убить, помирились — опять полюбил… Но если так можно, то что это вообще за любовь такая? Может, это и вовсе не любовь, а одно сплошное наваждение? Мания? С другой стороны, а такой ли уж здоровой является глупая собачья преданность и любовь-обожание самого Гаспара, который готов любить и прощать бесконечное количество раз несмотря на унижения, побои, насмешки, оскорбления, отвержение, изгнания, несмотря ни на что? Похоже, это тоже нихера не любовь, а сплошная зависимость, сплошная травма, потому что держатся за такую любовь лишь дети и животные — лишь те, кто боятся не выжить без объекта любви-обожания. Не выжить, не выжить, не выжить… Он боится не выжить? Что, если и Тэррон, и Леон его бросят? Если вообще все бросят, и он останется один во всем Рико, во всей Каринтии, во всем Морском Королевстве? Ведь так однажды уже было, когда у него не было никого, сестра его не любила, родители забыли о нем, Алехандро и Архан его беззастенчиво предали, Долорес и донна Мария гордо отвернулись, а Диего был жесток, так жесток…       Мысли роились в голове тритона, сбиваясь, спутываясь одна с другой так сильно, что он понял, что прогуляться перед «казнью» (так он мысленно окрестил предстоящий разговор с Хайтом) в самом деле необходимо. Побыть наедине с собой и со своими мыслями. Понять и разобраться, кто он на самом деле, что он представляет собой без братьев, покровителей, любимых цыганок, липовых друзей и подруг и вообще всего своего окружения. И сможет ли справиться, навеки помириться сам с собой, стать самому себе другом, братом и отцом.       Размышляя обо всем этом, Гаспар тихо вышел со двора и направился за город окольной дорогой, ведущей вниз, к морю, паралельно дороге в порт. Эта дорожка была узкая и малоизвестная горожанам, а поэтому давно не ремонтировалась. Гаспару приходилось ступать по ней осторожно и внимательно, чтобы не споткнуться, не полететь вниз и не упасть, разбив себе… что-нибудь еще, помимо сердца. Он почти не заметил, как навстречу послышались чьи-то осторожные тихие шаги, слабое, слегка сбивчивое дыхание. Гаспар вовремя «спустился с небес на землю» и, перестав думать о себе, остановился и прислушался, а затем взглянул в ту сторону, откуда доносились звуки. И увидел худенькую, хрупенькую фигурку тритона, известного по всему Рико как Безумный Марио. Выглядел тритон почти как мальчик-подросток, хотя давно уже был взрослым. У него были короткие белоснежные волосы, лежащие как шапка на голове, длинные, почти женские ресницы, светло-голубые глаза, а весь овал лица и фигура напоминали что-то среднее между мальчиком и девочкой-подростком. У Марио была в городе дурная репутация. Некогда его кто-то соблазнил, и с тех пор тритончик стал одержим сексом с мужчинами, таким образом он опустился до состояния дешевой шлюхи или почти всеобщего секс-раба. В Новой Америке таких называли чокко-бой, мальчик-шоколадка.       Гаспар поморщился и почувствовал, как его передернуло. И среди людей, и среди тритонов случайная встреча с Марио была дурным предзнаменованием, считалось, что если случайно увидишь этого, то тебя, фигурально выражаясь, поимеют. Это самое первое, что пришло на ум рыжему. Вторым чувством появились страшно сильная брезгливость и отвращение — все то, что всегда испытывал Тэррон по отношению к шлюхам, независимо от их пола. Наконец, пришло и негодование, когда Гаспар внезапно вспомнил Новую Америку и напомаженных, накрашенных, слащавых нот-боев, а затем вспомнил, как он попал к Тэррону, кем он был до этого, кем чуть не стал или мог бы стать он сам… Сердце Гаспара неистово и бешенно забилось. Этот шлюх смеет еще идти по дороге навстречу ему и прерывать его размышления, и без того стремные?!       — Стоять, — негромко проговорил принц и преградил дорогу поднимающемуся наверх Марио.       Блондин, кажется, только сейчас его заметил, потому что все то время, пока шел, смотрел только вниз, себе под ноги. Подняв глаза и услышав слова принца, юноша замер, смертельное побледнел (хотя и без того был сильно бледен) и неловко поклонился, встав на одно колено. Одет он был сильно так себе — старое, дырявое, драное пальто, явно с чужого плеча, шапки и перчаток не было вовсе (впрочем, как в данный момент и у Гаспара), на ногах вместо сапожек какая-то летняя обувь вроде сандалий. Хорошо еще, что тритоны не сильно чувствительны к холоду, а то отморозить ноги было бы проще простого. Однако Марио все же явно мерз, хоть и привык. Гаспар взглянул на него с брезгливой жалостью сверху вниз и процедил сквозь зубы:       — Что ты здесь делаешь?       — Ваше Высочество… — прошептал Марио. Голос у него оказался высокий и нежный, похожий на мальчишеский и весте с тем на женский. — Я не знал, что вы… Я… просто хотел в одну таверну… Там одна добрая женщина пускает меня поспать в конюшню… И иногда выносит что-нибудь поесть… Я… очень проголодался. Извните, пожалуйста, мой принц…       — Зачем тебе такая жизнь? — внезапно поинтересовался Гаспар с брезгливым любопытством. — Не лучше ли умереть, чем быть почти бесплатной шлюхой для всякого желающего? Ты никогда не пытался покончить с собой? Если бы я дошел до жизни такой, я бы закололся или пустил бы себе пулю в лоб.       Марио поднял глаза с исренним и каким-то немного пугающим любопытством и посмотрел на принца тритонов.       — Не сердитесь, мой принц… Но я верю, что из любой беды и из любого состояния можно найти выход, кроме смерти… Я никогда не стал бы убивать себя… Мне интересно, что будет дальше, что потом… Вдруг жизнь еще что-то хорошее готовит для меня? Ведь так не может продолжаться вечно.       Гаспару сильно хотелось ему возразить, сказать, что ничего хорошего для Марио жизнь точно не готовит, он так и умрет жалким и никчемным и так и запомнится всем как самый униженный и отвратительный тритон в истории Морского Королевства, но затем он вспомнил собственную биографию. Когда Архан и Алехандро его предали, когда он пошел к темному жрецу, ему тоже казалось, что ничего к лучшему не изменится, что нет больше надежды. Единственное, чего он хотел тогда — отомстить обидчикам, приговорить их к смерти с помощю черной магии. А в Лощине? Когда Тэррон изгнал его и бросил в Лощине, а Фира посадил в подземную тюрьму — тогда тоже были мысли о том, что несчастье и мрак, горе и расставание, боль — навсегда. Но впереди оказалась встреча с Леоном, примирение с Тэрроном, новая надежда…       Гаспар вздохнул и внезапно сделал то, чего сам от себя не ожидал — он протянул руку, взял Марио за запястье и помог ему встать на ноги.       — Давай сходим до моего бунгало, где у меня есть письменные принадлежности, — сказал он, — и я напишу тебе рекомендательное письмо для… Для дона Тэррона. Это верховный жрец бога земли Марротуррона. Если кто-то и знает, как помочь тебе, если кто-то и может помочь тебе — то это будет он.       — Вы ко мне… так добры… мой принц… — прошептал Марио одними губами, неуверенно встал и, прежде чем выпустить Гаспара, быстро и благодарно поцеловал его руку.             Рыжий отдернул руку так, как будто получил удар током. Не столько от отвращения, сколько жест этот был ему до боли непривычен, как и вся благодарность маленького тритона. Вращаясь в окружении таких как Тэррон и Леон, рыжий забыл, что есть те, кто может говорить с ним не свысока и даже не на равных, а снизу вверх, что кто-то может искренне благодарить, а не обзывать его неудачником, никчемным сопляком, не унижать, а возвышать… Ему стало ужасно неловко, и он почувствовал себя просто недостойным такого возвеличивания.       — Брось, — сказал принц, — ты меня не знаешь. Не знаешь, почему я это делаю, а уж точно не потому, что я добрый. Я, возможно, мразь куда похуже тебя…       Женский силуэт в окне кабинета Тэррона, который Гаспар принял за Эдель, оказался на самом деле принадлежащим Нэро Ахаро. Синеглазая сидела в глубоком кресле с высоким бокалом игристого в руках. На ней был шелковый черный халатик с небольшим кружевом, волосы мягко падали на плечи.       — Воздержись пока от слишком резких поступков, Тэррон, — говорила она сидевшему напротив нее брюнету. — Я понимаю твою горечь и боль, понимаю твое разочарование. Если честно, я сама довольно сильно разочаровалась в Леоне. И не прошу тебя прощать его и Эдель, но все же вспомни о том, что она — мать твоего ребенка, что она долго была тебе верной и преданной подругой, разрешала тебе спать с другими, и между вами было полное согласие, пока с ней не случился Леон… Дай ей еще шанс. Люди меняются, поверь. И русалки тоже.             — Нет, люди не меняются, Нэро, — возразил ее собеседник печально. — Ударивший раз — ударит снова. Тот, кто хоть раз изнасиловал — повторит это опять. Изменивший, предавший — сделает это вновь.       — Неправда, — покачала головой Нэро. — Люди меняются, но не от нравоучений. Их меняют травмы. Алкоголик, которого бросила любимая жена, может внезапно и резко перестать пить вообще и стать совсем другим человеком. Серая мышь, которая пережила изнасилование или измену, может стать яркой, властной, жесткой и непреклонной красавицей, настоящей роковой женщиной, окруженной толпой поклонников. Слабак, привыкший полагаться на других, переживший смерть близкого человека, может внезапно стать очень сильным и самостоятельным.       — И это ты мне говоришь?.. — Хайт поднял на кузину взгляд, покачал головой и невесело улыбнулся. Она заметила, что глаза у него красные из-за полопавшихся сосудов, очевидно, из-за длительного напряжения и усталости. — После того, как ты долго и упорно пыталась изменить своего бывшего, а он так и не перестал изменять тебе и уделять внимание и помощь кому угодно, только не тебе?.. Как тебе сейчас хоть с Арханом? Он нравится тебе? Любишь его?       Нэро отпила из бокала и пожала плечами, ощущая при этом невыразимое сострадание к кузену с усталым видом и покрасневшими глазами. Кажется, сегодня только она одна запомнила его уставшим и грустным, а не жестоким.       — Хороший парень… Обожает меня. Но я бы не сказала, что люблю его. Похоже, я после своего бывшего вообще никого не могу полюбить. А почему ты спрашиваешь?       — А меня ты смогла бы полюбить? — внезапно спросил Тэррон. — Возможно, я сделал ошибку, когда свел тебя с Арханом. Граф Альба еще довольно слаб и незрел… И слишком еще зависим от меня как от своего покровителя. Что, если судьба предназначила тебя и меня друг другу? Ты никого не можешь полюбить — я тоже никого не могу.       — Ты так говоришь только потому, что разочаровался в Эдель, — ответила Ахаро снисходительно, но с глубоким состраданием в голосе, — но, скорее всего, ты ее и раньше никогда не любил. Да ведь? И она это всегда чувствовала…       — Но я очень пытался…       — Знаю… Я знаю, Тэррон…       Нэро отложила бокал, встала и подошла к кузену, немного неловко, но ласково коснулась кончиками пальцев его волос:       — …Измена может быть попыткой хоть как-то, хоть с кем-то добрать то тепло, которого хотели и ждали от тебя… Не зная, что ты не можешь им этого дать… Это как с Гаспаром…       Ягуар поднял на кузину грустные глаза, зеленые, как изумруды, но с весьма заметной красной сеткой полопавшихся капилляров, и тихо спросил:       — Но ты же не хочешь сказать, что Леон и Фир лучше меня? Какое может быть тепло от этих мерзавцев?       — От мерзавцев — никакого. Но, когда человек находится в отчаянии, он может принять за тепло даже случайный секс со случайным человеком. А потом раскаивается. Я, конечно, такое не одобряю и не поощряю, потому что сама другая. Но, возможно, тебе стоит проявить снисходительность к человеческой слабости?.. Ведь ты все же — Марротуррон…       Тэррон долго посмотрел на нее, затем взял ее руку в свою и прижался к ней щекой, простонав:       — Лучше бы ты была моей невестой с самого начала, ты, а не Эдель… И лучше бы я был твоим женихом, а не твой бывший…