I'm your mess

Бан Чан оказывается адекватно-порядочно-приличного вида пацаном, держащим собственный тату-салон с парой сотрудников и мечтающим о расширении бизнеса. Он проводит небольшое собеседование, после чего сразу берёт его на обучение, как Хан и предсказывал. Курс усваивается Минхо в два раза быстрее благодаря его осведомленности в композиции, масштабе и некоторых других сферах; больший упор делается на техники нанесения татуировки, управлению ротором и прочим. В конечном счёте, Минхо остаётся лишь найти клиента, который не побоится лечь под его машинку. Этим клиентом, разумеется, становится Джисон. Над эскизом голову ломают вдвоём: Минхо, сидя на парах, изрисовывает несколько листов личного блокнота, чувствуя ответственность за то, что Джисон будет носить на своей коже его рисунок всю оставшуюся жизнь (конечно, если он не выйдет убогим настолько, что парень захочет его свести), а Джи, взявший дневные смены ещё и в каком-то кафе ввиду появления свободного от универа времени, присылает ему в каток понравившиеся стили и формат, значительно сужая круг поисков. Ну, и пару селок в новой форме скидывает. По истечении трёх дней ни один из набросков не удовлетворяет Минхо, и он чувствует досаду, пробирающую внутренности. Хан его утешает, говоря, что даже если старший набьёт ему хуй на всю спину, он будет рад, и это немного приободряет. В итоге Минхо приглашает будущего подопытного к себе для очного обсуждения. Хан появляется на пороге как раз в тот момент, когда Ли выходит из душа. Капли воды с кончиков волос образуют хаотичный узор на широком вороте домашней футболки, открывающем вид на ключицы, а свободные штаны болтаются, держась на тазовых косточках из последних хлопковых сил. Зелёный чупа-чупс выпадает изо рта, приземляясь на паркет и раскалываясь надвое. – Сам это вытирать будешь. – Минхо усмехается с вызванной реакции и отжимает волосы. – А? Да, ага, конечно, сейчас, – младший неуклюже переступает через героя дня, погибшего смертью храбрых, ставя пакет со снеками на письменный стол; разворачивается в сторону ванной и, намочив выданную Минхо тряпку, оттирает сахарные пятна с пола, жестоко избавляясь от останков и отправляя их в мусорную корзину. Открыв пачку крабовых чипсов, они запрыгивают на кровать, и Минхо отдаёт блокнот с наработками Джисону на изучение. Тот добросовестно рассматривает каждый рисунок и сообщает, что больше всего ему нравится коварно ухмыляющийся Кальцифер, два котика, играющие с клубком пряжи, дракон в полёте и россыпь крохотных разноцветных сердечек, которая вообще-то не входила в число потенциальных тату, но Минхо об этом не упоминает. Выбирая из этих вариантов, Хан останавливается на котиках, но просит кое-что изменить: он схематично, насколько позволяют скудные навыки, изображает их обнимающимися, а потом каждому добавляет голубым карандашом тоненькие крылья. Минхо перерисовывает в своём стиле, радуясь, что наконец поймал нужную волну, а Джисон, увидев результат, лезет к нему обниматься от переизбытка чувств, бормоча, какой же ему достался талантливый хён. Старший не отпихивает сразу, как привык поступать в случае неожиданной близости, а выжидает несколько секунд, втайне радуясь чужой тактильности, и только потом начинает брыкаться. На работу Джи нужно лишь через три с половиной часа, которые они с удовольствием убивают на просмотр Унесённых призраками и задушевную беседу под аккомпанемент каких-то глухих швыряний, доносящихся из комнаты Хёнджина. Джисон ржёт со звуков дикой природы, а Минхо угрюмо матерится, по истечнии десяти минут терпения подобных выходок барабаня по двери и обещая Хвану эту дикую природу устроить. За стеной что-то в последний раз падает и всё замолкает. До парковки спускаются вдвоём, договариваясь о сеансе на следующий день. Исполненный радости Хан машет на прощанье и разворачивает мотоцикл; Минхо машет ему в ответ. ••• Вообще, бить тату на рёбрах – пиздецки больно, и хоть Джисона заранее предупреждали, он всё равно стоял на своём. Его тело – ему решать. Минхо украдкой наблюдает за болезненным заломом бровей и сиротливыми солёными каплями, скатывающимися по пухлым щекам, и едва не прекращает работу. Какой же Хан дурачок. Ли спрашивает у Бан Чана, под чутким взором которого работал, разрешения прерваться ненадолго, скрывается в коридоре и приносит мелкому холодный сок из автомата. Он вновь обрабатывает руки и продолжает начатое; боится накосячить, изо всех сил концентрируясь на работе и стараясь не отвлекаться на то, как движется чужая грудная клетка, сотрясающаяся при каждом вдохе. Пытка длится, но уже не так напряжённо. Из динамиков, подвешенных у потолка, доносится бодрый мужской голос, повествующий о былых невзгодах и тяготах жизни, совсем не подозревающий, насколько жестокое истязание происходит в текущий момент в небольшом тату-салоне на краю Сеула. По ощущениям, сеанс растягивается подобно жвачке. Миниатюрные иголки вонзаются в плоть, превращая Джисона в желеобразное нечто. Остервенело вцепляясь в подлокотники кресла из последних сил, он тысячу раз успевает проклясть свой низкий болевой порог и зарекается ещё хоть раз тревожить страдающую кожу. Конечно, к тому времени, когда ему в следующий раз приспичит что-нибудь с собой сотворить, эти пунктики сами собой иструтся из памяти, но кого это волнует?.. По истечении ещё порядка семи музыкальных композиций на кожу наконец аккуратно клеится заживляющая плёнка; мучения заканчиваюся облегчённым вздохом Джисона и откидываем Ли на спинку стула. – Надеюсь, ты не занёс мне инфекцию, и я не умру через три дня от заражения крови. – Это уже не мои проблемы. – Ха-ха-х-ай, – разошедшийся было Хан резко затыкается, морщась от натяжения раздражённой плоти. – Ну вот и всё, кончились беззаботные деньки, сладкий, теперь только хардкор. Тебе памятку зачитать или помнишь? – Алкоголь нельзя, море нельзя... Что там ещё? – Баню нельзя, бассейн и горячую ванну нельзя, по возможности лучше воздержаться от выпечки и жирных продуктов, энергетики и кофе тоже нельзя. – М-да, я уже и забыл это чувство, ни поржать, ни пожрать, ни выпить, айщ. Минхо убирает и обрабатывает стол с принадлежностями, плотно закрывает баночки с краской. Поверхность натирается до блеска, инструменты сияют стерильностью. Бан Чан, который наблюдал за работой и координировал, проверяет всё за ним и поздравляет с успешно завершённым первым сеансом. Хозяин салона провожает их до выхода, согласовывая с Минхо поиск будущих клиентов и график, пока на полставки, а потом желает приятного вечера. – Жду не дождусь, когда смогу отклеить плёнку и посмотреть, что же ты там натворил. – Ага, и откинешься на месте, когда вместо котят на твоём костлявом боку окажется страшный волосатый член. – Фу-у, не-ет, хён, ты не мог так со мной поступить! Чан бы не позволил. – Конечно-конечно, именно поэтому он попросил меня добавить туда пару... – Молчать! Замолчи, я сказал! – рука Джисона накрывает его рот, препятствуя продолжению истории. Они сканируют друг друга взглядом и, в разгон за полсекунды, взрываются смехом. Напряжение, застывшее в плечах, отпускает Минхо, и они спокойно гуляют с четверть часа, пока не натыкаются в парке на уличное пианино, крайне редко простаивающее в одиночестве. Люди спешат мимо, не обращая внимания на инструмент, а Джисон хватается за возможность. – Заказывай. – Сыграй на свой вкус. – Без проблем, – парень усаживается на табуретку и согревает пальцы дыханием, нажимая пару звуков на пробу. Дует лёгкий ветерок, заставляющий деревья перекинуться шёпотными перефразами, а Минхо поплотнее запахнуть куртку. Рождаются первые тихие ноты с кристальным звучанием, мелодия, спускающаяся лесенкой, повторяется, нарастая в звучании. Хан покачивается корпусом, прикрывая глаза, и окунается в какую-то другую реальность, способную вместить в себя лишь шелест нот и его самого. Минхо ловит себя на том, что засматривается на мягкий профиль, на пальцы, резво бегающие по клавишам несмотря на низкую температуру на улице, и извлекающие чистый звук. Ему мерещется, что даже деревья двигаются в такт песне. Прохожие, привлечённые мелодией, замедляются, кто-то останавливается, чтобы снять на телефон. А Джисон свой минифанклуб даже не замечает. У Минхо внутри разливается море, ласковое и нежное; на последнем аккорде Джисон поднимает голову и улыбается ему. – Я редко кого хвалю, но то, что ты сейчас сыграл... Было бесподобно. – Ха-ха, спасибо, я рад, что тебе понравилось. – А что это за пьеса? – Канон Пахельбеля в D, говорят, сколько бы ты его ни играл, он никогда не надоедает. – Нужно это проверить. – Не говори, что это то, о чём я думаю. – Заткнись. – Мне кажется, я уже участвовал в подобном диалоге, не с другой стороны, – Джисон притворно задумывается и хрустит пальцами. – Всё ещё нет пожеланий? – А можно что-нибудь современное? Если умеешь. – Обижаешь. Звучат первые такты и Минхо сразу узнаёт песню – "Lovely" Билли Айлиш. Ему нравится то, как Джисон в чужую мелодию вплетает эмоции, и она всё ещё узнаваема, но в то же время явно слышно, что играет её живой человек с собственной историей, со своим восприятием. Сгущающиеся сумерки приносят, помимо длинных теней, ещё больше слушателей. Когда Джисон решает закругляться, и они с Минхо выныривают из вакуума, в который незаметно втянулись, количество зевак немного выбивает их из колеи. Джисон шепчет ему на ухо о том, что если однажды какое-нибудь крупное агенство заметит его и сделает айдолом, он непременно выбьет для Минхо вип-билет к себе за кулисы, а потом вообще заберёт в тур. Всё это происходит, когда они пробиваются сквозь толпу, уже отвлёкшуюся на нового неизвестного маэстро. Минхо же думает, что никакой вип-билет ему не понадобится – он сам проберётся к Хану и везде будет следовать за ним, если тот позволит. Почему-то за два месяца общения он сблизился с ним больше, чем с любым из своих друзей. Ли смотрит на их сцепленные пальцы: у него немного пухлые и совершенно непримечательные, а у Джисона – гораздо длиннее и с бунтарски накрашенными ногтями; слушает его болтовню о прошедшем дне; ощущает прокатывающиеся в груди волны при взгляде на его улыбку, появившуюся из-за неудачной игры слов на рекламном щите; считает блики в тёмных глазах, увлечённых цветовым представлением у моста на реке Хан; чует укол разочарования, когда им приходится расцепить руки; вспоминает щекотку от его дыхания у своего уха; почти осязает горечь при мысли о том, что ему делали и ещё могут сделать больно; прощается, ещё долго ощущая невесомое объятие, которое ему подарили. Хочет защитить от всего мира. Ли Минхо никогда прежде не испытывал подобного. Он боится не впитать всех деталей человека, идущего бок о бок не только физически, но и метафорически, слишком быстро забравшегося туда, куда остальным вход был заказан. Просто это Джисон. А Джисон это непросто.