Узники хоминга.

По обволакивающему бархатному запаху и по измятым под весом её тела вещам, сквозь смежные веки Дакеши смекает, что скомканный вокруг неё ворох одежды, как и туго окутавший её рецепторы аромат — шоколада с корицей, принадлежат вовсе не ей. Новый день омега встречает в импровизированном в феромоновом гнезде; в тускло освещаемой единственным окном комнате, где луч солнечного света рассекает серую стену в паре ладошках от её лица — по весеннему особенно мягко, даря ощущение некого умиротворения и уюта. Смакуя сонность, невысовая головы, она поглубже носом зарывается в своë гнездилище и вдыхая его аромат вместо кислорода, буравит собственное сознание, пока там не начинают всплывать воспоминания прошлой ночи. Обрывистые, как белый шум на экране старого телевизора, который, чтобы проявилась картинка, приходится пару раз смачно приложить ладонью. — Вот же ебучая напасть. Знала же, что стоит держаться от альф подальше. — сетует омега, теснее заворачиваясь в укрытие и заливаясь краской от покалывающего проблеска вчерашнего поцелуя на губах. Видать она в его кровати... В кровати!.. Пронзëнная данным обстоятельством, Дакеши подскакивает откидывая с себя укрывавшее её одеяло и от размаха руки, сноп мужской одежды отлетает на пол. — Твою мать... — глазам открываются, прикрытые каймой необработанной футболки оголëнные ляхи, что на неё одели поверх карминового лонгслива, стянув при этом с её задницы брюки и кинув их отстаиваться на спинку стула за рабочим столом. Дакеши приподнимает край белой ткани и убеждается, что ощущения её не обманывают и она, действительно, в нижнем белье. — Не поняла...— и наличие между ног данного тонкого аксессуара для неё становиться неразгаданной головоломкой, ведь еë не тронули. Нет, разумеется она не жаждала что её поимеют: это личный горький опыт и само-разумеющаяся общепринятая норма, чëрными чернилами прописанная в многовековой истории человеческого мира — что ей, как беспомощной омегой, должны были воспользоваться. По этому, такую неприсущую для альф обходительность, Дакеши себе объяснить не может. Её размышления прерывает вдруг резко завибрировавший неподалëку мобильный; гаджет ходит по столу ходуном проигрывая стандартный рингтон. От этой режущей слух содрагающейся мелодии, усиленной биением о поверхность, любой запросто мог заработать перфорацию перепонки, но только не Дакеши. Телефон с подтëртым тëмно-синим корпусом подарок отца, потому ей особенно дорог, как и любая вещь которую он ей успел подарить. Она не меняла мелодию с самой его покупки и пусть он и устарел, Дакеши без крайней необходимости преобретать новый не собиралась. — Такада блядь, как можно так долго отвечать?! — не успевает Такада ответить на звонок, как отстраняет телефон от уха, подальше от разъярëнной подруги. — Ты куда вчера пропала?! Твоя мама звонит мне не переставая! В первый раз я не успела ответить ей, а сейчас боюсь отвечать не зная, что ей говорить! — Должно быть я не слышала звонков пока спала. — одним свайпом Дакеши сворачивает диалоговое окно, проверя количество пропущенных от матери. — Сколько раз она тебе звонила? — Это шестой. — Если позвонит ещё раз, ответь и скажи ей, что я ночевала у тебя, хорошо? Мы с тобой легли под утро, а телефоны поставили на беззвучный, поняла? — Я так и знала что здесь что-то не так. — со знанием прожжëного детектива звучит с другого конца. — Ты где сейчас вообще? — Я у Риндо. — зажав телефон между плечом и ухом, Дакеши хватает свои брюки со спинки стула и торопливо продевает ногу в штанину. — У кого?! — Там же, куда ты вчера привела меня на вечеринку. — Чë?.. В смысле ты там? Этот патлатый сказал мне, что ты ушла. — Юми в своëм стиле продолжает докучать вопросами, а Дакеши распинаться объяснениями не хочется и глаза закатываются по инерции от давления подруги сами. Когда же они встают на место, принимая естественное положение, на фоне плеча, Дакеши видит, как потускневший экран загорается вновь, высвечивая перед глазами более яркий свет. Поступает ещё один звонок. — Юми, мне мама звонит, давай потом. — Потом ты мне всë расскажешь, да-а?? — Расскажу. Давай, мне нужно ответить маме. — омега махом тянет молнию и вдевая медную пуговицу в петлю, принимает звонок по второй линии. — Да, мам! — Господи, Такада, где ты?! Я не могу до тебя дозвониться и твоя подруга не отвечает. Что-то случилось? Слушая взволнованный голос матери, Такада младшая молча разглядывает себя в зеркале в углу комнаты, пробуя себя совершенно под другим углом. Определëнно, Дакеши никогда не видела в себе худощавую тростинку, не была столь хрупкой, как рецессивные омеги — напротив, из-за своего вторичного пола всегда была немного крупнее и по физическому развитию обгоняла их на пару лет вперёд. Она, как омежъя альфа среди менее рослых омег, как бы странно и нелепо не звучало. И её стройные ноги — это единственная схожесть с ними. Знакомиться со своим отражением будучи в мужской одежде ей приходится впервые и эта белая футболка определëнно подчëркивала то, чего в своей одежде Дакеши никогда бы не заприметила. Потëртая и широкая — на любой другой омеге она непременно свисла бы с острых плеч, играя своей милой сексуальностью, но на ней — хоть футболка ей и велика — она топорщилась, натянутая на линии груди почти до предела. Стащи под ней одежду и картина с выпирающими в ткань сосками, идеально впишется в каталог любого массажного салона в Токио с их дополнительными услугами. Наверное именно такой она и была в глазах особо приставучих альф: немного с широкой линией плеч, с высоко посаженной грудью — за счëт чего талия визуально выглядит уже; пышащая юностью и распаляющая похотливые мысли вот-вот зрелым телом. — Почему тебя до сих пор нет дома?? Последний вопрос выводит Дакеши из загнанного ступора. В самом деле, ей стоит свалить из этой квартиры до столкновения с их хозяевами. Должно быть отсутствие в комнате Риндо — это то самое логичное объяснение, что она задержалась непозволительно долго. Спохватившись, Дакеши избавляется от чужой футболки, подвесив ту висеть в углу зеркала и сходу лепит матери правдоподобное враньë: — Знаешь, мама.. Мы вчера с Камадой поздно легли и я так крепко уснула, что не слышала вибрацию телефона. — Всë точно хорошо? Я так волновалась всë утро, уже собралась звонить в полицию. — Не волнуйся мам. Со мной всë в порядке. Приличия ради или в силу воспитанности, Дакеши сгребает в охапку пропахшие запахом вещи альфы и принимается одну за другой складывать их к изножью кровати. Не оставлять же их в куче, показывая свою безолаберность. На этой неожиданной для себя мысли Дакеши застопорилась и чуть не выронила из-за плеча выскальзывающий мобильник. А с чего её собственно это волнует?.. — Ты поставила напоминание? Я звонила сказать, что у тебя сегодня сеанс с доктором Ватари. Ты не забыла? — А-а, т-точно, как я могу забыть. — бегло отвечает ей дочь, сама втягивается в последнюю вещь в своих ладонях — в чëрную водолазку с тëплым ароматом корицы, миндаля и сладостью тëмного шоколада. — Мам, я сейчас приеду и потом сразу к ней, хорошо? — Дакеши нагло закрывает глаза на свою оплошность, скользя по ткани саднящими губами. Приходится приложить не мало усилий чтобы обуздать новообретëнную тягу и титаническим трудом завершить разговор и заставить свои пальцы разжаться, встать и наконец выйти из этой комнаты. — Давай, я люблю тебя. — бросает она матери сбрасывая звонок и как только открывает дверь, напротив её встречает... Ран. Она замирает. Он — в одном полотенце поверх обнажëнного тела, с влажными и немного волнистыми, распущенными волосами: пройтись по нему более цепким глазом Дакеши просто не решается. При виде неё он напрягается, острые черты принимают неприступное холодное выражение, почти такое же, как в школьном корридоре сутками ранее. И причина тому выходит прямо из его комнаты. Девушка-омега, кажется та, что вчера липла к нему на диване. Обходит его прижимая к себе свои пожитки и перед тем, как понестись скорее к выходу, при виде неё прибирает шаг. Смотрит несколько высокомерно задрав подбородок и под подхлëстывающие — подобно тугой плети оживленные шевеления Рана за спиной, удирает прочь. Раздаëтся хлопок двери и между ними двумя затягивается неприлично долгое молчание. Они предстают примерно в одинакого неудобном положении, но неловкость — здесь кажется, чувствует только она. У неё от него мурашки, волнительная дрожь под кожей и необъяснимый зуд в самих костях. Потомучто только его неподвижность уверенная и естественная, что Дакеши ели выказывает подобие толерантного кивка и выбегает, как ей ощущается: почти с таким же позором — упавшая в его глазах, как и омега перед ней. Благо по дороге ей удаëтся избавится от этого гнетущего чувства и влететь домой на лëгких парах, порхая прямиком по лестнице на второй этаж. — Мам! Я дома! — Госпожа Такада, юная госпожа вернулась домой. — оповещает старшая прислуга подобающим её доложности сдержанным голосом, непоспевая к появлению младшей хозяйки из дальней комнаты, чтобы её встретить, как положено. — Даки? — Мам, я заскочила переодеться! — скача верх по ступенькам отчитывается в голос Такада. Времени осталось меньше часа, а опаздывать Дакеши привычки за собой не имела. — Одна нога здесь, вторая там! После сдачи стандартных анализов и беседы со своим наблюдающим доктором, она прямиком отправляется в школу и после четвëртого урока заслуженно драпает с подругой в сторону столовой. — Ты так и собираешься молчать до конца уроков?! Ну расскажи уже что там было?! Ты же обещала. — Юми шла и так же быстро лепетала, скорее от нервов, видимо четырëхчасовое воздержание от вопросов далось подруге невыносимо тяжело и вот настал предел её терпения. — Мне стало плохо, Юми. Тут и рассказывать нечего. Мне просто стало плохо и Риндо отвëл меня в свою комнату. Отвëл. Отнëс. А может приволок? Такада сама и не помнит, как оказалась там, но подробности случившегося решает попридержать. Должна поверить. Течку, воочию, подруга-бета никогда не видела. — И всë? А мне патлатый наврал, что ты ушла. — теряя скорость задумчиво протягивает Камада, всем своим тихим видом становясь похожей на невинного небесного ангелочка. Юми хоть и бета, но когда молчала и не суетилась, еë внешнюю красоту можно легко принять за омежью, настолько пушистым и белым крольчëнком она выглядела. — Что-то мне в твою стель слабо верится... Значит у вас с очкариком ничего не было? Выглядела... Пока не открывала рот и не вонзалась в её лицо, считывая информацию по каждому мимическому сокращению, принимая истинный облик красноглазого зубастого существа. — Нет. — честно призналась Дакеши. Войны языками друг у друга во рту таковым же не считаются? — И стоило тогда так долго держать обет молчания?!! Я же действительно понадеялась, что ты расскажешь что-то стоящее! Я тебя ненавижу. — перебегая её шаг сердито бурчит бета. — Не дуйся, в конце концов Камада Юми же сорвала свой первый поцелуй. — разливается голос с озорством. Эту историю, Дакеши уверена, от подруги ещё не раз услышит. Пока её накрывало в руках Мадараме, а потом Риндо, Юми зря время не теряла, воплотив в жизнь то, чего так страстно желала. Такада за подругу радуется уколом белой зависти: в еë воле вовремя остановиться, чего она не может сказать о себе, встречая в проходе столовой чистые аметисты... — Твоя ненависть ко мне иссякнет, если я, например, куплю тебе что-нибудь? — голос её падает, а дрогнувшие в словах аккорды срывают с Дакеши притворную личину: его появление прямо диктует, что сделать вид, что ничего не случилось у неё не получится. Но Дакеши Такада упрямая по естеству доминанта и будет пытаться до последнего. — Не что-нибудь, а фисташковое мороженное. Если его не раскупили, так и быть я подумаю. — на радостях от предложения, подруга хватает её за запястье и увлекает за собой. — Такада, быстрее! — тянет её в сторону улицы. — Поторопимся, успеем вернуться к началу урока.