черные мотыльки

Чувствовались резкий запах медикаментов, прохладная кожаная обивка и головокружение. Временами Бомгю ощущал, как из приоткрытого окна внутрь пробирался свежий воздух, неловко тормоша пряди его волос. Как оказалось позже, к этой игре присоединились и чужие пальцы, но разобрать чьи они он так и не смог. Он слышал голоса. Очень плохо, но слышал. В основном они не были ему знакомы, но где-то рядом, почти возле макушки, иногда звучали и те, что казались известными. Порой разливались искрами, порой практически шипели, как пузырьки в бокале шампанского – становилось легче. Доносился шепот, но, честно сказать, Бомгю начал сомневаться в том, что раздается он не в его голове. Сколько времени прошло? Почему так мутит? Почему ни одна мысль не может задерживаться в его голове дольше, чем на мгновение? Чхве не знал. Он чувствовал боль и жажду, когда просыпался, но не мог даже осмыслить ситуацию – мгновенно вырубало обратно. Вскоре он все же открыл глаза и сквозь пелену смог различить лицо Субина, спящего наполовину на его койке. Он лежал совсем неестественно, хмурясь и периодически вздрагивая. Бомгю был уверен, что друга после пробуждения будет ждать ломота в конечностях и кривой отпечаток от простыни на щеке. Мысленно Чхве улыбнулся. Но только лишь мысленно, потому что это все, на что ему хватало сил. В следующий раз он смог осознать, что голова Субина покоилась не на его кровати и даже не на своей собственной. Вспомнил он и трубки, обвивающие руку, что еще чуть-чуть и могла бы коснуться чужой скулы. Стало страшно, потому что воспоминания отрывками начали всплывать. И потому что сейчас Чхве старшего в палате не было. За окном расползается смоль, небо плотно покрыто облаками и только иногда открывает взору тусклые звезды. Дверь в коридор закрыта, но через полупрозрачное окно мелькают белые фигуры, иногда останавливаясь возле, так и не входя. Раздается тиканье настенных часов и сдавленный звук прикроватного монитора. Свет в палате приглушен, более менее освещается только место возле его постели. Затылок по ощущениям сдавливает плоскогубцами, становится ощутимо холоднее. Окно открыто, что на данный момент превратилось в главную и единственную волнующую Бомгю проблему. Он попытался подняться, когда острая боль закралась где-то под ребром. Раздался жалкий вскрик. Настолько жалкий, что показалось, будто вылетел он из чужих уст. На мониторе стремительно росли показатели пульса, задаваясь характерным звуком при пересечении черты нормы. Послышались быстрые шаги. Кажется, о нем, наконец, вспомнили. – Молодой человек, не двигайтесь, вам нельзя. Неужели очнулись! Ваши друзья всему отделению работать спокойно не давали, беспокоились, что вы отойдете в мир иной, – Женщина щебетала, не останавливаясь, нервно порхала рядом с его койкой, подбирая одеяло ближе к телу, – Я шучу, конечно же, хотя выглядели они и в правду так, будто думали, что вы тут проспать вечность собрались. Я и сама боялась, что вы сдаться решили. Бомгю не успевал ловить взглядом ее лицо, мечущееся по палате из угла в угол, она передвигала с места на место оставленные тут вещи, совершенно бессмысленно меняя их положение. Мягкосердечная и добрая, она явно была взволнована тем, что пациент все же очнулся и находится в сознании. Шатен попытался что-то спросить, но во рту пересохло, и голос совсем пропал. Он ощущал себя бесполезной массой, от чего волнами захлестывало раздражением. Чувствовать себя слабаком – первое с конца в списке желаний Бомгю. – Как же здесь прохладно. Ночи в последнее время совсем не теплые, правда? Кому в голову только пришло оставить окно открытым? Ваш друг ведь его закрывал, я точно помню, что он предупреждал меня. От еще одного упоминания Субина, Чхве намеренно громко вздохнул. – Боже мой, вы, случаем, пить не хотите? Конечно хотите, чего я спрашиваю, – Небольшие руки подняли со столика стакан с водой, продолжив, – К нам однажды поступила девочка, прыгала с друзьями во дворе по забору, а ее в шутку, – Женщина театрально нахмурилась, – столкнули и бедное дитя насквозь проткнуло арматурой, представляете? Кишечник был порван – зашивали, а после операции пить нельзя было, так ее бабушка из соседней палаты напоила из жалости. Я боялась, что слягу из-за остановки сердца, когда узнала об этом, но, слава богу, все обошлось! Бомгю скривился, когда желудок быстро наполнился холодной жидкостью. – Ох, простите, совсем заболталась. Поспите еще, утром встретитесь с другом, но вам нужно набираться сил. Не хотите же вы его расстроить, – Женщина тепло улыбнулась. – Сколько... – Было тяжело банально говорить, по большей степени даже непривычно, – Сколько я тут уже лежу? – Три дня, милок. Вам повезло с группой поддержки, – Она тихо рассмеялась, проверяя сколько жидкости осталось в капельнице, – Мне больше всех запомнился тот паренек с необычной внешностью! Но такой молчаливый, я так и не смогла его разговорить. – О, в этом весь Субин, – Бомгю хрипло усмехнулся, прикрыл глаза, – Больницы не очень любит. – Субин? О, нет-нет, этот парень довольно мил со мной, хотя больницы и правда не любит. Я о черноволосом, с глазами как у кошки. Никак имя не могу запомнить. Сам нездоров, а к вам наведывается. Правда, редко его можно застать. Приходит, когда людей почти нет. Как чувствует! У Чхве осознание лезет сквозь кости, потому что иначе никак. Енджун приходил? Чего только ради? Хотел добить, а обстановка все никак не позволяла? Бомгю понял, что даже не знает, чем закончилась их вылазка. От итога зависит буквально все, начиная с жизни собственной, заканчивая жизнью матери. Монитор снова заходится трелью, что приводит бедную женщину в ужас. – Не переживайте вы так, с ним все хорошо! Он у нас не обследовался, но выглядит вполне сносно, по крайней мере, умирать не собирается! Боже мой, вы, видимо, тоже очень чувствительный, но вам сейчас нельзя нервничать, слышите? Чхве мало волновало состояние Енджуна. В данный момент страшило то, что он вспомнил о его существовании в целом. О всем том, что происходило в его жизни в последнее время вообще. Доза снотворного стекает по трубке прямиком в вену, и парень отключается, полный тревожных мыслей. Субин достает из автомата сэндвич с банкой кофе, устало потирая плечи. Есть не хочется, но ему неловко в который раз одаривать палату урчанием своего желудка. Последние пару дней он ужасно спал, ужасно ел и ужасно справлялся с задачей сохранять спокойствие. Сейчас Бомгю чувствовал себя лучше. Медленно, но шел на поправку, хотя каждый раз смотрел на друга с тихой мольбой. Заводил разговор на разные темы, избегая той, по которой он сейчас находится здесь, и мысленно просил не задавать вопросов. Субин чувствовал. Поэтому молчал. Но знал, что так не может продолжаться вечность. Прогулявшись по зданию в надежде немного отвлечься, он возвращался назад, подумывая, что стоит немного поспать. На часах четыре утра. Этажи молчат и пустуют. – Почему не спишь? – Чхве старший тихо заходит внутрь. – А ты почему все еще тут? Признался бы уже давно, что жить без меня не можешь, я бы понял. – Бомгю держит в руках карандаш с кривым грифелем и небольшой лист бумаги. – Я смотрю, ты и правда на поправку идешь, – Парень закатывает глаза, присаживаясь рядом, – Это что, бабочка? – Красивая? Приснилась мне сегодня. Решил, что нужно зарисовать, иначе забуду. – Красивая, – подтверждает Субин, – Но во сне наверняка выглядела красочнее. Бомгю хмыкает, наклоняя голову, словно оценивая свое творение. И правда, линии слишком разятся от того, что видели его глаза, но может, это к лучшему. Может, сейчас вырисовывается нечто другое. – Она садилась на мои ребра, – Чхве старший хмурится, после чего вопросительно поднимает брови, – Мне приснилось, что я вижу свой скелет, а эта бабочка все порхала возле, перемещаясь с кости на кость. Иногда задерживалась возле ключиц, будто раздумывала о чем-то, но потом спускалась ниже, и цвет крыльев ее темнел. – И чем все закончилось? Бомгю пожал плечами. – Не знаю, я помню только это. Они оба молчали, наблюдая за выводящимися на бумаге изгибами. Субин периодически тер глаза, сдерживая зевки, и внимательнее следил за карандашом, не упуская из виду ни единой детали. – Тебе нужно отдохнуть. Поезжай домой и выспись. Иначе я скажу медсестрам, чтобы они тебя сами выпроводили. – Может, я жить без тебя не могу, не думал? – Шатен на эти слова только цокает. Субин победно ухмыляется, взъерошивает чужие волосы, после несильно оттягивая щеку. – Я приеду к обеду, хорошо? – Будто я тебя могу переубедить. Конечно не может. В палате становится тихо. Вновь скучную мелодию отбивают только лишь настенные часы. За окном светлеет, мажет проблесками по поверхностям комнаты. Доносится утренняя птичья трель. Дверь медленно открывается, глухо ударяясь ручкой о стену. – Что, уже соскучился? – Бомгю усмехается, не сразу отрываясь от своего рисунка. Енджун стоит поодаль, нечитаемо разглядывая шатена: – Соскучился. Их можно было принять за две столкнувшиеся друг с другом статуи. В этой комнате казались живыми только красные полосы на мониторе, да мелькающие на потолке лучи света. – Зачем ты здесь? – лицо Чхве младшего заметно помрачнело. – Кто-либо в курсе о том, что произошло? Бомгю не знал, успокоился он от подобного вопроса или, наоборот, занервничал. – Ну конечно, зачем еще бы ты пришел. – А ты нежностей от меня ожидал? – Что не увижу тебя больше никогда ожидал. Енджун склонил голову набок, перемещая пустой взгляд на лист с рисунком в руках шатена. Тот машинально его смял. – Не стоило, выходило неплохо. – Да что, черт возьми, с тобой не так? – Как зовут твоего отца? – Интонация в голосе черноволосого менялась медленно, но чернела так же, как крылья бабочки, запечатленной на бумаге. – Ты совсем с катушек слетел или... – Как его зовут, Бомгю? По-настоящему. – Началось казаться, что под кожей что-то копошится и зудит, подталкивая к разговору, но в горле стоял цепкий ком. Парень заметил повязку на чужом плече, перемотанном небрежно, будто наспех. Видимо, его успели ранить тогда и шатена на мгновение кольнуло чувство вины. Он вспомнил о словах медсестры, ежась. Мысль об этом показалась неправильной. Все было бы по-другому, если бы они его не втянули. Енджун заслужил. – Чхве Минсок? Разве я не прав? Бомгю оцепенел. Он не помнит, когда слышал это имя в последний раз и на секунду засомневался, что оно вообще реально. К его отцу всегда обращались по прозвищу. Енджун усмехнулся, получая ожидаемую реакцию, и опустил голову вниз. Он застыл в дверях, походя на безучастного натурщика. И шатен бы его нарисовал, стянул бы каждую линию, выводил бы их рвано, но едва касаясь, если бы не бабочка, если бы не сломанный грифель, не чертово понимание, кто перед ним стоит. Бомгю свернул бы себе шею, если бы только мог, потому что находить привлекательной внешность человека, которого ненавидишь — сущий ад. – Твое лицо говорит обо всем за тебя. – Что происходит...? – Ты, видимо, тоже не особо удачлив в этой жизни. Мрак в черных глазах наливался всевозможными эмоциями. Но только лишь в них. Эта перемена едва была бы заметна чужому человеку, если бы в эти глаза смотрел не Бомгю. Бомгю, что когда-то имел такой же нездоровый блеск. Бомгю, который знает – так выглядит сломанный однажды человек. Его раны тянутся навстречу, безмолвно приветствуют и обнажают зубы перед своими сестрами, что изучают постепенно, отстраняясь. Чем дольше ты позволяешь им себя вкушать, тем быстрее понимаешь, что жаждешь быть съеденным. Шатен напрочь забыл о всех окутывающих его трубках и иглах, о швах на теле и головокружении. Он подался корпусом вперед, желая слезть с этой проклятой койки, чтобы только дотянуться. Ужалить в ответ, схватить крепко, до хруста. Показать, что знаешь, каков на вкус яд. Плоть расходилась под острием иглы, пока та выскальзывала из под кожи. Енджун мгновенно среагировал, сокращая расстояние до парня и припечатывая чужое тело собственной ладонью обратно к кровати. – Я убью его, Бомгю, – Черноволосый поднимался пальцами ближе к челюсти, надавливая уже на шею. Он смотрел прикованным взглядом, что был для шатена новым, – Я его убью.

****

Енджун всем сердцем любил теплые семейные вечера, игры в прятки с отцом и снежные шары. Они завораживали. Словно отдельный маленький тихий мир, в котором не существует ни тревоги, ни страха, ни смерти. Только свист холодного ветра и хлопья снега, хаотично плавающие в глицерине. Они мягко отбивались от стеклянных стен и так же мягко ложились на дно, оставляя после себя витающую пустоту. Казалось, что снега там и не было, он будто притаился и не показывался на свет, мирно украшая дно пушистыми прядями. Енджун мечтал, что когда-нибудь убежит в этот мир, где будет резво ловить снежинки языком и стряхивать их обжигающие гроздья с кончика носа. Он любил касаться пальцами прохладного хрусталя совсем осторожно, чтобы не потревожить воцарившийся внутри покой, и легонько постукивать, словно сливаясь в единое целое. На фоне часто приглушенно играл джаз – спутник семейных вечеров, немного тоскливый, но до жути уютный, и нередко пахло теплым вишневым пирогом. В этот декабрьский вечер ему особенно сильно хотелось убежать подальше, в место, похожее на купол снежного шара, потому что вместо привычных мелодий оглушительно звенело в ушах, а по квартире расползались запахи гари. Хотелось убежать вместе со своими родителями, крепко вложив свои ладони в их теплые. Но тела перед ним коченели, становились безжизненно холодными, а любимый сувенир украшал пол бесчисленными осколками, пока глицерин растекался невообразимыми узорами где-то подле. Енджун не помнит, что было до. Нет, он все еще сидит на мягком диване, укутанный в теплый плед, слушает историю о храбром рыцаре и чувствует пальцы матери, что нежно гладят его по голове. Он почти засыпает под голос отца, пока в глазах всплывают образы драконов, бескрайних рек и доблестных сражений. А потом просыпается от криков, и на этом моменте все мажется в бесформенное нечто. В памяти мелькают грубые ладони, что зажимали его собственный рот, глухие выстрелы и переломанное основание черепа его матери. Горячая кровь скатывалась по вискам вниз, обивая голову подобно венку, и Енджун вымазывался в ней, умоляя женщину встать. Рядом сидит отец, дышит рвано, заходясь хрипами. Пустым взглядом смотрит на жену и ослабевающими ладонями зажимает отверстие в груди. Ловит слезы на детском лице, губами вышептывает извинения. Все окрашивается в бордовый и отскакивает от стен всхлипами. Енджун почти задыхается, когда его оттаскивают насильно. И он больше не слышит чужого дыхания, а глаза застывают и уже не блестят. За окном сильная метель, но становится так холодно, будто она окутывает их квартиру, застилает картины на стенах, фигурки динозавров, большой глобус на столе. Все перепачкано. И мальчик перепачкан тоже. Крупно дрожит, зовет родителей, просит его обнять. Вырывается, падает, впивается ногтями в остывающие тела и продолжает неустанно звать. Пока, наконец, все не обретает цвет смоли и глаза перестают различать очертания. Енджун остался один, не имея больше ни дома, ни близких. Енджун жил, кочуя с одного места на другое, покорно цепляясь за прикрепленных к нему мужчин, в чьих карманах всегда лежали заточенные ножи, а тело покрывали многочисленные шрамы. Он больше не скучал, больше не думал о своих чувствах, не понимал, что из них осталось вообще. Не испытывал ненависти, не привязывался к людям, молча выполнял то, что от него требовали, потому что знал, что иначе не может. Потому что иначе он умрет. Енджун плакал. Иногда навзрыд, иногда очень тихо. Щек касались слезы, но он не понимал почему. В груди страшно давило, но больно не было. Было никак. Он забывал знакомые ему ранее лица, не помнил голос матери и редко вспоминал отца. Он не задавал вопросов, не следил за временем и вряд ли мог вообще сказать, сколько лет прошло с момента их смерти. Енджун резал. Сначала себя, потом других. Наблюдал за появляющимися дырами на теле, растягивая пальцами их нарочно, потому что это было мучительно. Потому что это то, что он мог почувствовать. Заполонял кожу рубцами, не зашивал тогда, когда это требовалось, распарывал заново ткани, когда они срастались неправильно, и вскоре понял, что это не помогает. А другие кричали. Он не хотел, но резал. И они кричали. Извивались под ним, не в состоянии сделать хоть что-то, ведь руки были связаны, а к виску всегда приставлено дуло – Енджуна не оставляли одного. За ним следили, его взращивали. Направляли. И были довольны. А Енджун по-прежнему изучал других, не понимая, что не так с ним. Физическая боль не вызывала слезы, от нее не хотелось срывать горло криками или прекращать разнообразные пытки. Она увязалась за парнем и периодически тормошила его вены, по-дружески обжигая кожу. Дразнилась. Говорила о том, о чем молчали остальные, и пробиралась глубже. Так он жил долгие годы, пока не встретил Тэхена. Напуганного, отстраненного, но такого же пустого. Он выделялся среди всех наемников. Сторонился людей, был покорным, молчал, когда ему ломали пальцы, и на Енджуна смотрел иначе, чем на других. Они стали напарниками быстрее, чем ожидалось. Не обменивались любезностями и не говорили о личном и сокровенном, лишь выполняли свою работу – всегда быстро и идеально. Понимали друг друга с полуслова. Чужой страх перед ожиданием смерти сблизил парней больше, чем они оба предполагали. Тэхен отличался. Он меньше колебался, прежде чем убить, учился быстрее и был первым, кто вгонял лезвие в чужую глотку. Казалось, что этот парень создан, чтобы отнимать чужие жизни. Енджун для этого создан не был, он просто привык так. Приобретенная жестокость, но непринятие власти и удовольствия от холодной смерти. Отсутствие жалости и сострадания, но вынужденная мера. Этим стал Енджун – взращенным убийцей, делящим людей на жертв легкодоступных и не очень. Брюнет хранил в себе всеобъемлющую пустоту до очередного анонимного заказа: Чхве Минсок – глава Сеульской наркоторговли. Препятствовал распространению наркотика их организации в городе, перекрывая пути продажи и устраняя конкурентов. В числе последних жертв: Вон Ги, Дон Хун, Чхве Енсу. Енджуну дело не передали, но собственное мясо изнутри стало непосильно скребстись. Он смотрел на имя отца, напечатанное на смятой бумаге и думал о том, что смерть его матери не значила ровным счетом ничего. Она исчезла. Исчезло ее имя, ее образ. Никто не знал, что она когда-либо существовала вообще. Тихая, неприметная и бессмысленная смерть. Тогда, наконец, стало больно. Настолько, что он впервые плакал, осознавая причину своих слез. Настолько, что вгоняя лезвие поглубже, думал, что эта боль не затмевает ту, что грызет его с изнанки. Он впервые за много лет взглянул на единственную оставшуюся фотографию родителей, покрытую складками от влажности и времени. Выискивал в их лицах слова сожаления, детские колыбельные и привычный запах стирального порошка. Дело все еще открыто. Взращиваемая в Енджуне ненависть почуяла запах пролившейся крови, когда-то смешанной с глицерином и осколками стекла.

****

Бомгю таскался следом избитой собакой, все еще немного заваливаясь набок и сгибаясь пополам от не зажившей до конца раны. Бог знает какими способами увильнул из палаты, успокоил Субиново волнение хлипкими обещаниями за собой присматривать, придерживаться которых и не собирался, и теперь разрывал сотовый Енджуна многочисленными звонками. Зачем – непонятно. Этот номер был в сотне других единоразовых, что черноволосый менял каждые несколько недель. Дуэт его знакомых и до этого не позволял к себе приближаться, лишая общего места сбора и каких-либо контактов для связи. Они могли Бомгю найти всегда и везде – Бомгю же найти их нигде не мог. Он питал к отцу обиду. Настолько непосильную, что отдалился, оборвал какое-либо общение и не подпускал к себе ни на шаг, питая ложные надежды о возвращении матери. Казалось, общее горе должно было их сплотить, но этого не произошло. Чхве Минсок был плохим мужем, плохим наставником, плохим отцом. Но он был отцом. Тем, кто хотел видеть своего сына чем-то большим, чем просто разменной монетой. Потому что убийцей и руководителем он был далеко не плохим. И все же не желал Бомгю ему смерти. И никогда не стал бы. Просто не мог. Молча ненавидел, молча выл, потом молча любил и прощал. Пока не решил, что прощение его – не более чем формальность. И сейчас он в который раз дрожащими пальцами набирал выученный наизусть номер, проклиная всё и всех на этом свете. Привычные долгие гудки. Ожидаемое: «Абонент вне зоны действия обслуживания». Тяжелый вздох. Входящий от Субина: – Мартини или текила? — Доносятся шорохи и разговоры на фоне. – Тебе тоже привет, – Бомгю прислоняется затылком к стене, прикрывая глаза, – Веселишься? – Давай быстрее, на меня уже несколько минут без перерыва женщина странно глазеет. – И что? Смущаешься что ли? – Голос друга немного дрожит, что не ускальзывает от Субина. В трубке молчание, после чего короткое: «Надоел. Дверь мне через 10 минут открой» завершает разговор. Субин давно оттягивал эту беседу. Но Бомгю стал ярко отмалчиваться, мало говорить о своей жизни и постоянно где-то пропадать, выглядя вечно встревоженным до чертиков. Он и сейчас нервно сдирает кожу на большом пальце, пока алкоголь разливается по стопкам. Оба знают, к чему все идет. Оба напряженно пьют. – Субин, я не могу. Ты прекрасно знаешь. – Бомгю рубит с плеча после третьей стопки, не потому что пьян, а потому что выносить повисшее молчание уже невозможно. – Я не понимаю, что с тобой происходит. Почему ты ничем не делишься? Слышать подобное было почти что физически больно. Потому что Бомгю хотел рассказать хотя бы долю того, что его тревожит, но это все от Субина далеко, это все не его мир, не его прошлое и не его настоящее. Этому можно было позавидовать, но шатен себя лишь проклинал за то, что позволил подпустить к себе его близко, ведь находиться рядом с Бомгю – априори подвергаться опасности. Это его доля и высечена она была ему в тот момент, когда он стал сыном своего отца. – Мне жаль. — Все, на что его хватает. – Сломанный палец, отмазки, гематомы на теле, после вообще ножевое. Ты в курсе, что еще немного и ребро было бы сломано? Еще немного и в легком была бы дыра? Бомгю, ты умереть мог, я думал, что сам сведу концы с концами в этой палате. И теперь ты молчишь, словно я дурак, способный глотать твое молчание вечность. Без сомнений, Субин догадывался о том, что способ зарабатывать деньги у отца Чхве младшего нечист. Не знал наверняка, но, соединяя воедино цепочку из обстоятельств и фраз Бомгю, брошенных невзначай, он сделал собственные выводы. Не давил, тормошить прошлое не решался, потому что видел неприязнь друга к отцу. Возможно, зря, потому что, сидя бок о бок с шатеном, он думал о том, что его догадки верны, а в таком случае ничем помочь он не сможет. У Бомгю в голове автоответчик, что в очередной раз советует перезвонить абоненту, и цифры, беспорядочно летающие и сливающиеся в номер Енджуна. Он сведет его с ума. Но прежде Бомгю обязательно постарается над тем, чтобы с ума сошел сам Енджун. Подождите, а разве он не уже? Чхве горько усмехается. Субин обеспокоенно смотрит в сторону друга. – Помнишь, я спросил, что бы ты сделал, если бы у тебя на глазах убили человека, – Сиреневоволосый нерешительно кивает, – Так вот, представляешь, я все бегал и бегал от того, чтобы не видеть, как отец устраняет конкурентов, пока не добегался и не напоролся на то, чего избегал. И сейчас жалею о том, что не обучился вещам, которых от меня ожидали. Потому что умер невинный человек, а я не смог ничего сделать. Ничего, блять. Просто сбежал. А теперь бегаю хвостом за человеком, которого ненавижу больше всех на свете. А знаешь, что самое смешное? Он спас мне жизнь, хотя должен был быть именно тем, кто меня ее лишит. Субин молчит, даже не глотая. Пытается переварить, но не получается. Все это слишком...Слишком. Рассказанное кажется выдумкой из дешевого плохо проплаченного фильма, даже не выпущенного в прокат. – По-шу-тил. Расслабься. У тебя такое лицо, я сейчас со смеху помру! – Бомгю заливается смехом, после корчась от боли и до боли. – Кто тебя привез в больницу? – Чхве старший оцепенел, и ему не до шуток. Он гнет свою линию до конца. Потому что эмоции шатена себя выдают, потому что руки дрожат и плечи потряхивает при каждом сказанном слове. – Не знаю, я ведь был в отключке. Сказал же, забей. – Бомгю натягивает улыбку, пока глаза бесконтрольно наполняются влагой. Субин медлит, но все же решается: – Я знаю о Енджуне. С момента, когда тебя доставили в реанимацию, – Бинго, Бомгю думает, что больше не слышит своего сердца, – Когда я приехал, он стоял рядом с носилками, весь перепачканный кровью и молчал, игнорируя и врачей и медсестер. Мы пересеклись взглядами, а он не сказал ничего, только внес сумму за медикаменты и исчез. А следующей ночью я увидел его снова. Он представился, сухо спросил о твоем состоянии и пропал, как в первый раз. Бомгю еле дышит, у него в черепе что-то скоблится, расплывается, затягивается в узел. – Что произошло? Я заслуживаю знать, Бомгю... Почему ты говоришь, что ненавидишь его? – Субин, кажется, еще держится, но на самом деле он на грани. Пазл впервые не сходится, выстроить логическую цепочку он не в силах и едва ли понимает, что ему делать. Оглушительно звенит смартфон. Сообщение. Неизвестный. У Бомгю крыша едет окончательно, но если это не Енджун – он отказывается дышать вовсе. «Спустись.» В глазах мутнеет и глаза мутнеют тоже. – Я все расскажу, обещаю. Останься здесь, прошу тебя. Я скоро буду. Он вылетает на улицу, блокируя дверь снаружи электронной карточкой, и Субин оказывается взаперти без возможности выйти. Бомгю старается думать о том, что обещание давать было чертовски глупо, он не позволит себе выложить все так, как оно есть, но на самом деле его мысли сейчас занимает только один человек. Свежий воздух бьет в лицо слегка резко, ему жарко от выпитого. Тихо, пусто, мрачно. И немного больно. Новое сообщение: «Справа.» Бомгю идет как слепой котенок, не заботясь ни о чем. Заворачивает за угол, натыкается на знакомую фигуру. Плечи Енджуна шатен не сможет спутать ни с чьими, потому что изучал их не раз, мазал взглядом по ключицам, иногда раздумывая их сломать, реже – прикоснуться. Ненавидел себя за эти мысли, уничтожал их, а после возвращался, задаваясь вопросом – почему он остался жив? Бомгю молчит, будто не он оставил порядка двухсот пропущенных. Ловит чужой взгляд из-под кепки на своей ране, почти злясь. Почти, потому что думал, что больше не увидит Енджуна вновь, не воспользуется шансом что-то изменить. Вновь окажется бесполезным, слабым и жалким. – Мы обещали помочь с делом твоей матери. Один заказчик предоставил контакты частного следователя, он просматривает архивы. Ты же знал, что она даже не была официально оформлена в семейной компании? – Знакомый безжизенный тон Енджуна ложится на уши резковато. Брюнет не смотрит в сторону Бомгю. Стоит, прислонившись спиной к кирпичной стене, пока руки покоятся в карманах массивной кожанки. Видеть чужое лицо ему не нужно, чтобы определить то, что на нем сейчас красуется новая порция непринятия. – К чему ты клонишь... – Ни к чему. У нас пока нет доказательств, но ты мальчик умный, сам понимаешь, какая могла быть у этого причина. – Чушь. – Бомгю моргает пару раз, наконец, чувствуя прохладный ветер. Его начинает отпускать, а контраст температур хорошо бьет по ощущениям. Черноволосый пропускает мимо ушей умозаключение шатена. Он не раз сталкивался с такими ситуациями, и сейчас интуиция твердила одно – все закончится смертью. Просто пока было неизвестно чьей. Енджун несильно отталкивается от стены, приближаясь ближе к шатену: – К тому моменту, как ты это примешь, Чхве Минсок будет мертв. Бомгю попятился назад, опасаясь, что они смешаются. Потому что страшно. Потому что больно. И страшно больно, что желанно. Бомгю разрывало. Сначала от злости, потом от отчаяния. Он спас ему жизнь, чтобы в итоге придти и в очередной раз сказать, что убьет его отца? Этого Енджун хотел? Лишь очередного повода показать свое нутро? Вспороть глотку когтями, испить крови и облизнуться – потому что вкусно. Потому что таков он, настоящий. – Ты не сделаешь этого. Не сможешь. – О, Бомгю знал, что сможет. Чувствовал. Своими руками или чужими, но рано или поздно он доберется. У Енджуна глаза блестят, возможно, впервые так ослепительно. Становится интересно, горели ли они когда-то счастьем. – Долго будешь бегать от самого себя? Отрицать? Тебе нравится думать, что ты не такой, как я, а допускал ли ты когда-нибудь мысль, что ошибаешься? Бомгю больше не отходит, не восклицает, не дышит. Не отводит взгляда и смотрит на чужие губы, что режут словами похлеще ножа. Кадык вздымается вверх, и шатен жалеет, что он не может вспороть ему горло. Енджун совсем близко. Их плечи соприкасаются, а ухо опаляет горячее дыхание. – Не будешь участвовать в деле лично – я перестану пытаться помочь. Бомгю выставляет ладони вперед в попытке оттолкнуть, но его запястья перехвачены и сжимаются крепко. – Тебе это нравится? Издеваться надо мной, – Енджун склоняет голову набок, не разрывая зрительного контакта, потому что парень напротив буквально лопается, – Почему не оставил меня в том кабинете? Не ты ли только и ждал того, чтобы меня убить? – Убить? – Чужие пальцы ложатся на подбородок шатена, вынуждая смотреть непрерывно, впитывать каждое слово, – Чем мне сейчас поможет твоя смерть? Бомгю знал, что его плавит не от градуса, а еще знал, что совсем не сопротивляется. Позже он обязательно себе это припомнит. – Это, – Черноволосый продолжает, слегка давит на не зажившую рану шатена пальцем, выбивая чужой тихий скулеж, – Не должно было произойти. Именно поэтому ты оказался в больнице. Очнись, Бомгю, взгляни на меня глазами, полными правды. Не твоей правды. Думаешь, что хорошо меня знаешь? Енджун ведет носом по скуле немного грубо, отвлекая. Он отстраняется и смотрит в чужие глаза внимательно – предупреждает. Карман увесисто оттягивается подаренным лезвием. Бомгю знал – это приглашение. – Ты понятия не имеешь, сколько лжи вокруг тебя плескается. Нужны ответы? Просто спроси. – Брюнет не позволяет вымолвить и слова в ответ, разворачиваясь и поспешно удаляясь. Этот вечер окончательно разбил в Бомгю что-то очень хрупкое. Он стоял как вкопанный, касаясь пальцами острия и позволяя слезам рисовать узоры на щеках. Он не мог его принять, не мог ступить в капкан, клешни которого все эти годы старательно разжимал. А еще он не мог забыть о матери, об отце, о том, что родился в этой чертовой семье и должен был оправдывать ожидания с самого начала. Правда в том, что вины Енджуна здесь нет, шатен сам позволил судьбе над ним глумиться. Бомгю не чувствовал, что заслуживает жизни, к которой он отчаянно жался, пытался втиснуться сквозь закрытые ставни, только чтобы почувствовать, что он тоже достоин быть нормальным. Жить спокойной жизнью, отдаваться учебе, работе, друзьям. Был ли шанс на это хоть когда-то? Он попал в воронку. Двигался в надежде спастись – приближался ко дну, не двигался – отдавался на съедение мыслям о неминуемом падении. Субин так и не узнал всей правды, но проглотил всю ложь. Впитал проблемы с отцом, плохие отношения с Енджуном и неспособность отпустить ситуацию с матерью – все это было истиной, но не той, в которой на самом деле жил шатен. Тем не менее, Бомгю уже рядом с тенями, в известном смысле он и есть они. Он призрачно присутствовал в жизнях тех, кого знал, кого любил, кого прощал. И не прощал тоже. Ближайшие дни Чхве проводит лежа в постели, не обрабатывая рану, не поднимаясь за водой и едой, пусто глядя в потолок. Стены шепчутся и тихо вздыхают. Рушатся. Бомгю рушится тоже. Взывает к своим желаниям, чувствам, мыслям. Не находит оправданий и снова ловит ладонями слезы. Быть счастливым – слишком много, чтобы этого хотеть? И все приобретает смысл. А может, и не приобретает. Может, смыслом пронизано все случайное. Все и всегда. Противоречия мучением бьются внутри, потому что так быть не должно, но по другому совсем никак. Бомгю обречен – эта мысль проста. Сложно лишь принять эти реалии. Ровно так же – на деле, даже хуже – сложно стоять перед Енджуном, прожигаемый взглядом, что безмолвно твердит: «Ты же знаешь, что это все равно случилось бы», когда хочется ответить, что нет, не случилось бы, убей ты меня при первой нашей встрече. Врученный Бомгю ранее стилет снова оказывается в руках дарителя. На нем постепенно вырисовываются инициалы «BG». Его личные. Забавно, что выжигают их не руки его отца, хотя в конечном итоге он все равно одобрил бы – его сын опомнился. Тэхен крайне молчалив, безучастен, не наблюдает даже. А Енджун крутится рядом, заглядывает в глаза шатена, находит там пустое смирение и засохшую боль. Не ликует, не довольствуется этим, жалостью не пропитывается. Только изучает, потому что что-то в Бомгю не так. Он боялся физической боли, подобно всем жертвам, что прошли через Енджунову жизнь, сторонился вида мертвых тел и дрожал, как осиновый лист, при – предполагаемо привычных ему по статусу – вылазках на заказы. Однако он тот, кто без особых раздумий позволяет себе грубость по отношению к людям, что могли его прикончить и глазом не моргнуть. Боялся ли Бомгю смерти на самом деле? Хороший вопрос, чтобы когда-нибудь все же узнать на него ответ. Енджун знал, что это против их принципов. Впускать к себе кого-то нового. Но шатен мог провести их слишком близко к границе, которую самостоятельно они перейти не смогли бы – не их территория. Кан не одобрял ни жажды мести своего напарника, ни врученного стилета, ни вновь подаренной жизни Бомгю. Все, что касалось этого парня, переворачивалось вверх дном и рушило давно привычную им систему. Тэхен упускал стабильность, а этого ни за что нельзя было допускать. Но ситуация касалась и Енджуна, а это уже совсем другое. Они учили Чхве младшего тому, чему он должен был быть обучен многие годы назад, однако знания, что он мог обернуть против них самих урезали. Бомгю отказывался говорить, молча впитывая информацию и иногда сталкиваясь нечитаемым взглядом с глазами брюнета. Он всем своим видом взращивал шипы, но начинал слышать, чем учила его шумящая в нем кровь. Бомгю оглядывался назад, на то, что имел раньше, но больше не чувствовал прежнюю жизнь. Все это уже не было его, не могло пустить в свою тишину и мягкость ладоней. Он погряз во мгле, может, лишь слился. А может, был ею с самого начала. Все стало другим, медленно разваливалось. Чувство спокойствия обесцвечивалось и едва заметным отблеском пропадало в груди. Боль вновь стала просто болью. Чем-то существующим, более не колючим, но ощутимо тянущим. Она стала столь привычной, что этому оставалось только позабавиться – он не чувствует очередного удара в солнечное сплетение, только с трудом тянется, чтобы вытереть с губы кровь. Проверить, течет ли она еще по его венам. – Вставай. Ты даже не стараешься. Енджун стоит рядом, смотрит свысока и хмурится. Он стал более эмоциональным, вот так парадокс – Бомгю не думал, что окажется этому причиной. Шатен хрипит, но не двигается, смотрит в потолок, успокаивает сердцебиение, чувствует тонкое тепло на лице. Когда он успел заплакать? Его насильно поднимают, сажают спиной к стене, выжидают терпеливо. Чужие волосы слегка намокли от пота и липнут кончиками ко лбу. Всегда ли они были настолько черными? – Ненавидишь себя? И тебя. И Тэхена, и свою жизнь, их семейную компанию, этот мир. Бомгю все это ненавидит. Опирается затылком о холодную поверхность, глотая с тяжестью. – Почему ты так жаждешь прикончить моего отца? Их общение строится на встречных вопросах, но это больше не смущает и не кажется непривычным. Енджун молчит, сверля взглядом одну точку. – Ты сказал задавать вопросы. Я задаю. – Шатен отбрасывает с глаз прядь волос, морщась от ломоты в плече. – Это личное. – Уж постарайся меня просветить. Знаешь ли, это и мое личное тоже. Брюнет снимает боксерские перчатки, бросая их поодаль. – На сегодня все, ты свободен. Бомгю украшает облезшее помещение смехом, находя в себе силы встать на ноги. Он нестабилен и тело его покачивается от слабости. Енджун смотрит на это с презрением. От шатена уже порядком тошнит. – Вот, значит, каково твое доверие. Даришь стилет, а потом не находишь в себе сил ответить на банальный вопрос. – Я уже жалею о том, что сделал это. – Брюнет отвечает сквозь зубы, пытаясь сохранять хладнокровие. О каком доверии шла речь? Этот парень заставляет его чувствовать целый спектр эмоций, что не посещали его нутро долгие годы. – О предложении быть своим напарником или о лжи, что расскажешь правду? Енджун подходит ближе, теряя нить самообладания. – Правда в том, что она лежит пластом перед твоими глазами, Бомгю, но ты слишком слаб, чтобы ее принять. Ожидаемо. Но даже так все равно болезненно. – А ты, я смотрю, слишком силен, чтобы, наконец, рассказать о своих ебучих травмах? Тебя что, любовью в детстве обделили или... – Закрой свой рот. – У Енджуна вены на шее вздуваются, а кулаки наливаются кровью. – Или что? Убьешь меня? Спусковой крючок. Бомгю вновь повален, прижат чужим телом, а Енджуново лицо опасно близко к его собственному. Боль от столкновения с бетонным полом разрастается по затылку, но ему весело – шепчет в губы брюнета комплименты, едва касаясь их своими собственными. Енджун чувствует под собой острые кости, думает о том, с каким хрустом они бы ломались, ловит губами чужие, не целуя, но принимая их тепло – шатену от этого больно, он знает. Раны на мягкой коже лопаются от растяжения, начиная обильнее кровоточить. Такого Бомгю хотелось раздробить, привязать, овладеть. Чтобы крушить до конца. Чхве младший улыбается шире, толкается языком за щекой, чувствуя удовлетворенность внутри. Одна только мысль о том, что он в шаге от смерти, заставляет мурашки иголками пробегать по конечностям, выбрасывая в кровь адреналин. Приятно чувствовать что-то, помимо сжирающего бессилия. – С такого ракурса ты еще больше похож на убийцу. Даже жаль, что на красивого. Енджун отстраняется, попутно пытаясь осознать свои эмоции. Тщетно. – Просто, чтобы ты знал, утром пришел ответ после проверки, – Бомгю мгновенно теряет прежнее настроение, замолкая, – Твоя мать не числилась официальным лицом компании и в документах не фигурировала, потому что подчищала грязь и кровь за твоим отцом. Не по своей воле. Взгляд шатена становится стеклянным, чем Енджун в душе победно довольствуется. Добавляет: – О ее пропаже заявил не Минсок, как ты думаешь. Никто вообще о ней не заявлял, – Тело на полу обмякает, цепенея, – Тебя водили за нос все это время.