Рассвет

Ёнджун проснулся от удара об пол. Очнувшийся Субин вытолкал его из кровати и испуганно оглядывался, пытаясь понять, где находится. Ёнджун поморщился и потер колено. — Тебе стало плохо в ванной, я принес к себе и переодел. У тебя течка, со мной рядом она пройдет легче, — объяснил он спокойным голосом. — Что ты сделал?! — Я ничего с тобой не сделал, тебе стало плохо в ванной. Ёнджун хотел убедить его, что все в порядке, но Субин перебил: — Не прикидывайся добрым! Ты же тоже из этих! Он был прав и не прав одновременно. Ёнджун, действительно, был из этих, но не сказать, чтобы очень этому радовался. Он ничего не решал — просто на другом уровне, чем Субин. — Я не причиню тебе вреда, — сказал он и удивился, как устало прозвучал голос. Сон не расставил все по местам, завязав только больше узлов между, казалось, распутанными нитями. — Почему тебе так плохо в течке? — Тебе какое дело? — Субин оскалился. — Я несу за тебя ответственность, мы почти замужем. — «Почти» — не считается! — Я не причиню вреда. Ёнджун прижался головой к краю матраса, а потом встал, потому что забота — все, что он мог сделать. Длинно выдохнул. — Тебе надо поесть. Что ты хочешь? Субин неловко намотал на вилку лапшу, подул. Еда сделала его терпимее и мягче, расслабленные губы почти сложились в улыбке. Ёнджун пил кофе, зная, что всю ночь проведет за работой, и любовался. — У тебя есть какие-то проблемы со здоровьем, о которых мне надо знать? Я испугался, когда вернулся домой. Субин поднял глаза и почти мирно заметил: — Я вижу тебя буквально второй раз в жизни. — Незнакомым всегда раскрываешь больше, — отбил Ёнджун, — слышал про синдром попутчика? — Почему ты нормально отнесся к течке? — Как я мог иначе? Субин долго смотрел на него. Отодвинул пустую тарелку в сторону. — Ты можешь сдать меня обратно, или как там это решается. Я не буду хорошей омежкой. — Значит, не будешь. Ладно. — Нет, ты не понял. Я не умею готовить и как-то по особенному убирать, мне никогда не доверяли мыть пол, и я не смогу обеспечить тебя сексом. — Ты асексуален? — поднял бровь Ёнджун. — Что? Нет! — Тогда разберемся. Он с тоской поглядывал на постель. Очистка воздуха еще работала на всю мощность, но запах не пропадал, будто осел в легких во время объятий. В мыслях крутилось что-то неозвученное, смутное, о чем он не должен был думать во время работы, на экране ноутбука светились таблицы бюджета. Суммы не сходились. Ëнджун устало потер переносицу и встал за новой чашкой кофе. По дороге постучал во вторую спальню. — Ты спишь? Субин прятался под одеялом. Границы теней были смазаны крупной дрожью. Ёнджун подошел ближе и коснулся лба. Субин зыркнул зверем. — Нормально же было все несколько часов назад, — он вздохнул. — Слушай, мне нужно закончить огромный отчет, и либо ты будешь спать у меня, пока я буду работать за нормальным столом, либо я приду сюда и буду светить экраном прямо тебе в лицо. — Я не хочу. — Ты пытаешься откинуться в моем доме. — Я не хочу, — упрямо повторил Субин и отбросил руку. — Ладно. Он залил кипятком травяной чай, нарезал дольками яблоко и грушу, вытащил из холодильника сироп с кружочками цитрусовых и добавил в заварник с парой головок гвоздики. Поставил на поднос. Поднялся наверх. — Дай настояться минут пятнадцать, потом можно пить. Только осторожнее, там свечка под чайником. Это должно тебя согреть хоть немного. Взгляд ожег лопатки, и Ёнджун с трудом заставил себя не оборачиваться. Думал о работе, о том, что завтра нужно созвониться с шефом по поводу сметных назначений, о том, что пора пройти повышение квалификации — уже пришел срок. Не думал о том, как хочется приникнуть головой к подушке, влезть в бесстыдную темную щель между простыней и одеялом, вторгнуться в постель под горячий бок и носом уткнуться в шею. Для нежности было рано, второй день знакомства, но самой нежности — слишком много. Она растекалась внутри, как тающий мед, горячий вишневый пирог, острый суп в холодное время года. Ёнджун не знал, как выразить это тепло внутри, не мог найти слов, которые бы доказали Субину, что он готов бороться за него с ним самим. Он еще не был влюблен, но уже вот-вот, на подходе, а пока слова терялись и путались в голове, и нити завязывались в узелки. В дверь заскреблись. — Можно? — спросил Субин. Не могло быть другого ответа. Он не спал — Ёнджун обернулся на перешептывание постельного белья и увидел блестящие глаза. Отодвинулся от стола, подошел потрогать лоб. Не такой горячий, как раньше, но все еще слишком теплый. Присел рядом. — Плохо? — голос треснул, как спелый плод. Субин закрыл глаза и подставился под касание. — Мокро, тянет живот и внизу, болят ноги. Мне хочется свернуться и выть. — Ты выпил таблетки? — Они почти не спасают. Становится легче на час, а потом снова больно. Ёнджун ласково обвел лицо пальцами. На влажном горячем лбу закрутилась в колечко мокрая прядка челки. Субин дышал ртом, губы были сухими и острыми. Ёнджун потянулся к тумбочке и достал гигиеническую помаду. — Я могу помочь? Снял колпачок, выкрутил вверх масло без запаха и обвел губы. Субин замер и выдохнул. — Полежи рядом, пожалуйста. Меня так злит, что это работает. — Если ты повернешься, я смогу обнимать тебя со спины. — То, что я омега, не значит, что я маленькая ложечка. — Я могу быть маленькой ложечкой, если тебе так хочется, просто со спины удобнее гладить живот. Некоторым помогает. Еще помогает оргазм, но это не предлагаю. В тишине было слышно, как зашумел, уходя в спящий режим, ноутбук. В глаза словно насыпали песка, но Ёнджун едва ли мог заснуть после трех кружек кофе. Иногда все наваливалось одновременно, даже если ничего толком не происходило. Субин подвинулся, освобождая место. — Ты самый странный альфа из всех, что я знаю. — Я познакомлю тебя с друзьями. Снова нырнув в его запах, Ёнджун зажмурился от желания прикасаться: утешить омегу, дать ей почувствовать комфорт, защищать. Он привык к аромату и теперь различал оттенки: безысходность и раздражение. — Почему ты злишься? — Почему ты работаешь на правительство? — Ответ за ответ, — предупредил он. — У меня очень консервативная семья. Мне позволили выбрать майнор, но на этом все. Квотное место, практика с соглашением о неразглашении, собственный кабинет на третьем курсе, подписанный договор на четвертом. Меня выпустили из-под пригляда, только когда я по обмену уехал в другую страну на семестр. Отец называл это «последним шансом нагуляться». Отец голосовал за «Рассвет». Когда Ёнджун узнал, думал, стошнит на месте. Это было полностью в духе отца, и все равно. Ёнджун всегда любил его сильнее. С годами приезжать в родительский дом стало горше, и вместо седой головы с упрямо сложившимися губами, он видел незнакомое одутловатое лицо. Ёнджун любил родителей, но даже подростком не чувствовал себя так далеко. — Когда вся семья задействована в госсекторе, ты теряешь свою идентичность. Меня повысили с его повышением, его попросят, как только я выскажу то, что думаю, в публичном пространстве. — У нас же демократия, — тихо заметил Субин. — Кто-то всегда равнее. Ёнджун потянулся обнять, и Субин позволил сплести вместе ноги. Он облизывал губы, перебирал пальцами складки одеяла, будто пытался найти в себе баланс после рассказанного Ёнджуном. Дыхание было ровным, как и сердечный ритм. — Я должен был родиться альфой, — начал Субин, — рост, запах, характер — папа даже не делал предварительный тест. Меня учили, что есть омеги, а есть нормальные. Сейчас я понимаю, что он мудак, но тогда мне казалось, что все так. Течная омежка себе не хозяйка, омежьих прихотей не перечтешь, от ребра не ждать добра — папа коллекционировал поговорки, хвастался, как много у него было «шлюшек», какой он герой-любовник. «Ты тоже таким вырастешь, ты весь в отца». А потом вот это. — Мне жаль, — Ёнджун взял его за руку. — Я не должен был родиться подставкой под член. Ты не представляешь, каково это, когда из тебя трое суток течет; когда ты чихаешь и боишься, что остались следы; когда каждые три месяца ты хочешь секса так сильно, что внутри все сводит от спазма; когда у тебя не может быть своего мнения только потому, что твой организм решил, что может делать детей. Я не могу сам решать, за кого выйду замуж, не могу работать без разрешения мужа, и на каждом приеме у врача должен выслушивать, что стоит мне родить, и все пройдет, тогда как если бы я был альфой, мне просто выписали бы рецепт на лекарства. Видишь, я бракованный. Теперь ты вернешь меня? — Я не могу вернуть тебя, — сказал Ёнджун, — это так не работает. Спасибо, что поделился со мной. Он думал о том, как страшно однажды проснуться кем-то другим, узнать, что тебя подвело собственное же тело, выяснить новую грань уязвимости. Если бы он оказался омегой, отец отдал бы его в закрытый пансион. Это тоже своего рода забота — Ёнджун видел, какие омеги выходили оттуда. Если бы не «Рассвет», ему бы, наверное, подобрали кого-то. Отцу нравилось, что омеги из пансиона умели себя держать и не говорили лишнего. С ними за спиной было безопасно. — Засыпай, — он погладил Субина по животу. — Теперь тебе не нужно быть одному. Мы вместе, мы разберемся, все будет хорошо. Когда дыхание выровнялось, Ёнджун вернулся к столу и только время от времени бросал взгляд на кровать. Руки пахли Субином.