Бетонные купола блокад

Приходя в столь отдаленое, темное, и закрытое место, Бейн не был уверен, рад ли он — лишь знал наверняка, что такая авантюра едва ли стоила того, на что Бейн себя обречет, если их поймают, — но все равно упрямо приходил, — просто потому что мог, — да в душе что-то тянуло. Возможно потому, что эта просторная квартирка была своеобразным островком свободы. Изолированая от всех, закрытая, чтобы не дай Боже никто не узнал, Бейн отчего-то чувствовал себя здесь в безопасности — даже несмотря на то, что знал, что не должен. Лишь должен опасаться за свою шкуру — но почему-то в крепких объятиях хозяйки этой квартиры забывал обо всем, что его поджидало за лакированной коричневой дверью. Амелия Розалин была такой же «неправильной», а если о ней кто-то прознает, то даже никуда отправлять не будут — убьют на месте, расстреляют в упор. Она по каким-то особым каналам связи частенько сбегала к границам других государств, а в квартире было много вещей, которые относились к категории запрещенных — даже темно-вишневый бархатный комплект, на котором Бейн с особой страстью ее драл — тоже купила по тем самым каналам связи. Они друг друга не любили — просто спали. Индастриаз не был уверен, правильно ли было называть ее проституткой, если таковой она являлась в глазах знающих — и, конечно, Бейн в курсе, что он у нее такой не один. Но когда он в ней, а она на нем — ему не до этих мыслей, правда. Тогда их интересует только плоть — а все остальные подождут. Вообще, Амелия красавицей не была, хотя Бейн умом и понимал, что если бы не невзгоды и постоянный страх за себя, то она бы выглядела действительно соблазнительно — волосы, нещадно сожженые до слабо-желтого блонда, всегда были растрепаны и не расчесаны, а лиловые синяки под глазами стали перманентными для этой белой кожи. Стекло голубизны этих глаз так сильно со временем замылилось, что Бейн стал резонно подозревать, что Розалин принимала наркотики. Он, конечно, не был уверен — но знал наверняка, что она их пробовала. А если пробовала — то в чем проблема принимать их и сейчас? Когда они отлипают друг от друга — мокрые, уставшие, но — довольные, с глупыми улыбками, да задорным блеском в глазах Розалин — Бейн меньше всего хочет думать о том, является ли она наркоманкой — сейчас он просто чувствует себя так хорошо, пока рассудок затуманен послеоргазменной дымкой. Самое великолепное состояние — а особенно оно обостряется от мыслей про не прописанные, но любезно вбитые государством законы Сумеречного, и… Индастриазу сейчас так хорошо — даже умереть не жалко. — Давай посмотрим телевизор, — предлагает он, бросив на нее взгляд. Их ТВ он не любил по той причине, что там всегда было много пропаганды — трепались обо всем, но ни о чем действительно полезном — от их речей у Бейна скисало даже молоко. А вот ТВ Амелии ему нравилось как минимум за то, что кто-то очень умный ей его взломал и подключил к ТВ других городов — от того она всегда была в курсе касательно того, что же происходило в других городах. — Не хочу, — морщится в ответ она. — Там нет ничего интересного, поверь. Откровенно говоря, Бейн у нее телевизор так и не посмотрел — только сел на диван и потянулся за пультом, как она его изящно выбила у него из рук — да утащила трахаться. Но, уловив его взгляд, она, чтобы удовлетворить его любопытство, так выразительно бросает: — В Саркофаге недавно была сейсмическая активность. Доволен? Нет, не доволен. По большей части потому, что это интерес Бейна только разогревало. Ему всегда хотелось узнать что-то больше о других городах, ибо Сумеречный, кроме крайне карикатурной пропаганды, им ничего не давал. Особенно интерес был к столь закрытым, но при этом сравнительно близким местам, как Саркофаг. Саркофаг был… Нельзя было сказать, что он «просто был». Вообще, у этого города было много названий, которые как-либо отражали его суть. Кто-то называл лаконичным и непонятным «Зона». Кто-то называл «Город-зона», обозначая суть города чуть яснее. Иные бросали страшное «Зона экологического бедствия». Некоторые изъяснялись конкретнее — «Зона ядерного поражения» — и это несколько яснее отражало суть города. Саркофаг был ближайшим соседом Сумеречного, и, пожалуй, самым страшным — потому что Саркофаг являлся огромной территорией, где все испокон веков намерено заражали радиацией (как только это понятие открыли) — да так увлеклись, что теперь там ничего не росло, страшно фонило — да людей, как говорится, «можно было по пальцам пересчитать». Бейн там никогда не был, да и, откровенно говоря, не совсем понимал, хотел ли он там когда-нибудь оказаться (все-таки перспективы облучиться там были неотъемлемой частью бытия и быта) — но, насколько он знал, Амелия больше всего бегала именно туда — по большей части как раз потому, что это было сравнительно недалеко. — Кстати про Саркофаг, — подала голос Амелия, садясь на краю кровати — Подзаработать не хочешь? — К чему ты клонишь? — подозрительно спросил он. — Вынеси мне что-нибудь, — попросила Розалин — Пожалуйста. Там много домов, и никто их заселить не пытается — просто представь, сколько действительно ценных вещей там может быть! О, Индастриаз понимал, да. И мог оценить, сколько денег просто сгорало и окислялось от радиации на открытом воздухе. Но… Но также он мог и оценить опасность всех этих вещей — а также и риски, связанные с выходом из города, незаконным пересечением местности, пронесением через таможню и вглубь. Бейн часто задумывался — зачем Амелии столь опасная и скрытная жизнь? Зачем Амелии жить, по сути, на минном поле? Да и к тому же делать его ядерным? Но а с другой стороны… Все те, кто считались «инакомыслящими», ну или же попросту предателями, просто хотели для себя лучшей жизни — так была ли она не права, что так рисковала? Не в интересах Индастриаза на это все соглашаться, ибо оно того явно не стоит — но также и не в его интересах отказываться от возможности побыть хоть немного за границей. Саркофаг тоже был закрытым городищем — но, в отличии от Сумеречного, здесь не власть выбрала за народа такую изоляцию — то был добровольный выбор народа. Люди хотели сохранить свою целостность, люди не хотели смешения народов — даже если ради этого пришлось уйти в глухую оборону — и многие проездные пункты — закрыть. Остались лишь те, через которые доставляют провиант те государства, что не боятся ядерной дымки. Саркофажцы защищены радиацией — при жизни и после. Защита сумеречных — промытые мозги, да слепая вера в правящую партию. Доступ в интернет есть не у всех, да и он в целом ограничен — но Бейн все равно умудряется черт знает где откопать статью, как же именно проникнуть на границы территорий Саркофага — к каждой свой подход, а их, между прочим, у Саркофага аж 35! То, что в окружающем мире называют колониями, у них какого-то черта нарекают периметрами. Вообще, стоит уточнить, что Саркофаг и сам-то по себе огромный — но с окружающими его периметрами и вовсе является самым большим на тех самых скучных картах. На некоторых картах у него никаких меток нет. На других картах ему ставят тот самый знак радиации. Другие и вовсе — сразу закрашивают зону черным — да ставят черепок с перекрещенными костями. Потому что этот город — могила. Потому что этот город стал уроком для человечества, как некогда революционное открытие своих же открывателей и губит — просто за то, что стали бездумно использовать везде, где только можно. Советуют плотнее и закрытее одеться, спрятать лицо, если есть раны, то закрыть их, ибо если радионуклиды попадут внутрь тела, то там уже человека едва ли спасти. Советуют где-нибудь достать какие-нибудь препараты для выведения радионуклидов из организма, а за неимением таких где-нибудь да достать красного вина (ибо оно содержит в себе полезный Рубидий, который выведет радиацию из тела), и, желательно, дозиметр, в тексте обозначенный красивым «Счетчик Гейгера», чтобы хоть немного, но да вести подсчет изотопов в атмосфере (внизу была большая картинка с расшифровой всего, что чудо-прибор мог показать). Сказали взять аптечку, плотные контейнеры и тряпки, пакеты — чтобы по максимуму заглушить потоки радиации, хотя в городе такая сильная концентрация этих самых радиоактивных потоков, что едва ли они спасут. Бейну слабо верилось, что это все ему как-то поможет, а вот вино, дозиметр и выводящие препараты и вовсе достать было негде — просто потому, что даже не у кого. Но если подписался — то нечего жаловаться, да иди и выполняй. Конечно, у него не было железной уверенности, что все пройдет хорошо — как минимум потому, что покинуть город было тем еще испытанием, но он был решительно настроен — и черт его знает, что его подгоняет сильнее. Желание что-нибудь выгодное найти? Или желание пересечь границу практически соседей? Выходя из подъезда, Бейн окинул прохожих сочувственным взглядом — до того люди казались серыми, и никакой радости. Всю радость забрало правительство, оставив лишь голый и слепой патриотизм — и люди стали глупыми и слепыми болванчиками, которые не хотели замечать очевидное. Помнится, Индастриаз где-то слышал, что саркофажцы прямо-таки боготворят радиацию, обожают, не желая признавать тот факт, что это явление лишь только отравляет их, да забирает жизнь — но чем жители Сумеречного лучше, если донос является вполне правильным занятием? В Саркофаге, должно быть, на инакомыслящих не доносят. Да и в других городах… Тоже. Смахнув ненужные мысли, он завернул за угол. Если не повезет — узнает политику столь загадочных людей.