Бетонные купола блокад

Конечно улизнуть за пределы незамеченным не удалось — но и Бейн был не пальцем деланный, смог уйти от преследования — хотя беготня от этих чертовых верных псов, да прятки по лесам и болотам, крайне сильно его измотали. И это если не считать того, что и до самого Саркофага он добирался примерно несколько суток — потому что расстояние между ними огромное. Но это же того стоит, да?.. Когда Индастриаз дошёл до границ и блокпоста, первое, что он с удивлёнием отметил, это большой, потемневшй от времени замок на старом, выцвевшем и полностью деревянном блокпосте — да полное отсутствие какой-либо охраны. И кроме того, что это выглядело пусто, это все еще выглядит так… И пусто, и грустно, что-ль? Словно здесь уже давно никто не живет — будто бы все умерли, но на последок все равно закрылись, желая оградить так от чужаков все свои технологии, леса, поля, атомные станции… Атомные станции со временем перегреются, а может полетят к чертям и ещё раньше — просто потому, что те, кто следили за ними, теперь наблюдают лишь из-под земли — если, конечно, не испарились заживо, хотя местность действительно выглядит так, словно все дружненько оказались в эпицентре ядерного взрыва — и просто безболезненно растворились, оставив за собой выжженную радиоактивным водородом землю. «Может, у них перерыв?» — подумал он, растерянно стоя около блокпоста. Вот только прошло минут 10, 20 — и все еще никто не появился. Когда прошло более получаса — Бейн, наконец, признал, что не может быть настолько длинный перерыв на границах, которые постоянно могут пытаться пересечь особо умные головы — а это значило, что… Что людей здесь просто не было. Но почему они ушли? Что их заставило? Впрочем, и за блокпостом все выглядело достаточно чудно, ведь какая-то прям ржавая трава мирно сосуществовала с редкой зеленой — словно все было чем-то поражено. «Ну а с другой стороны — чем радиация не болезнь?» — подумал Бейн, легко проникся на территорию — да поднимая клубы радиоактивной пыли — «Или, быть может, радиация эти самые болезни элегантно так спровоцировала?» Действительно — почему бы и нет? Особенно для Индастриаза, который радиоактивностью и ее влиянием никогда и не интересовался? Впрочем, а зачем ему интересоваться столь высокими вещами, если в Сумеречном нужно не это? В Сумеречном надо слепо уважать власть, быть ярым патриотом — оттого многие и считали другие нации тем еще говном, откровенно говоря, не желая даже допускать мысли, какими же чудными они выглядят в чужих глазах. От того, собственно, познания в ядерной физике в Сумеречном жителю не нужны — ведь пока чужаки за стенами, партия правит, а инакомыслящие предатели караются — все складывается крайне хорошо. «Ну да, конечно, » — немного злобно думает Индастриаз — «Зачем вкладываться в изучение того, отчего мы, быть может, и погибнем, когда кому-нибудь со своей политикой надоедим?» Откровенно говоря, организм Бейна был до того перегружен, что он стремался любых звуков — особенно потому, что в лесу не было ни птиц, ни мелкой живности, и даже малейших шорох больно хватал за сердце. Да и учитывая, что никого не было на блокпосту… Возможно, они если не там, то где-то здесь, в лесу — ждут-поджидают таких особо умных, как Бейн Индастриаз, которые внезапно для себя решили, что могут с чистой совестью проникнуть на столь закрытую территорию — и нарушить ее составляющую, унеся, к примеру, старую шкатулку со старыми драгоценностями. Не было смысла врать — нервы на пределе. Особенно когда после одного шага вглубь, просто из неоткуда начинает из рупора кричать мужской голос: — Внимание! Вы находитесь на территории зоны экологического бедствия! Покиньте зону! Повторяем — покиньте зону! Находясь на территории зоны экологического бедствия, вы рискуете подвергнуться отравлению огромным количеством радиоактивных изотопов атмосферы, а также нарушаете спокойствие самой территории! Беря на себя ответственность, помните — мы защищаем зону от вас, а не вас — от зоны! Это было действительно страшно, Индастриаз едва успел перевести дух — как под ним едва ли не выросли со всех сторон все те, кто, похоже, должны были охранять территорию у блокпоста — и все вооружены большими автоматами, которых в своем городе Бейн ни разу ни видал. — Стой на месте! — скомандовал один из них, едва не тыча в него своей пушкой — громадной, тяжелой, коричнево-темной. Сразу видно — не муляж. Муляж так не ощущается. Да и эти… Если они с блокпоста — тоже не ощущались, как те, с кем можно было договориться — от таких опасностью шманило за три километра. Да и не только опасностью — дозиметр, что был у одного из них, от радиации прям надрывался, не прекращая пищать. Ну а с другой стороны — чего он ожидал, если пересекает «порог» гребаного ядерного фугаса?! — Какого черта ты тут забыл? — намного более спокойно спросил второй, и в его голосе не было ни злобы, ни раздражения — ни, собственно, какой-то изощеренной эмоции — просто вопрос. Индастриаз тяжело сглатывает — понимает, что что-то да надо сказать, попытаться объяснить и оправдаться — но… Эти служивые не выглядели теми, с кем можно вести мирные беседы — хотя, справедливости ради, от них не чувствовалось заражение бешенством, как от их военных. Может, еще есть шанс договориться? — Ты разве не знаешь? — с некой хитринкой спрашивает другой. — Чего? — слабо и слишком жалко издает Бейн, сглотнув ком. — Мы ненавидим, когда кто-то из чужих переступает границы нашего города, — с нажимом давит тот, первый, да почти незаметно склоняет голову — сквозь черные очки, которые тут были у всех — рассматривает. Бейн понимает, правда. Понимает, что поступил крайне хреново, опасно, и что зря он ввязался в эту авантюру, которая звучала как «Иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Когда этот первый — походу главный — делает малейшее движение, просто чтобы удобнее перехватить автомат, нервы Бейна сдают окончательно — и он, не понимая, что делает «встает на дыбы», да достает из кармана смехотворный на фоне автоматов нож — с блокпоста реагируют сразу же, по сути реагируя актом агрессии на акт агрессии — мужчина еще ничего сделать не успел, как уже кто-то со спины напал на него, плотно прижимая к торсу, да душа автоматом, не давая и шанса вырваться. Сложно сказать, насколько эти парни (да, именно парни, ведь даже несмотря на полностью закрытую форму, Бейн ощущал, что они явно моложе его) были злыми сами по себе — но Индастриаз за их реакцию их не может обвинять, ведь и он тоже был не прав, по сути без повода вскидывая нож. — Так, парни, — услышал он едва ли не над ухом — Пакуйте его. Пусть другие с ним разбираются. Трясясь в небольшом фургоне, если это так можно было назвать, со скованным телом, да под надзором некоторых служивых, Бейн, пожалуй, впервые задумался — а куда он именно попал? Нет, в этом плане он прекрасно знал, что это был Саркофаг — дело в том, что… Если рассматривать более полную карту, то можно кое-что отметить — Саркофаг, как отдельный город, находился примерно в середине, как-бы в эпицентре, всех городов — остальные же друг друга окружали, и так называемых периметров было 35 — ну так и с чьего же блокпоста он посмел к ним зайти? Увы, чем были эти клочки местности до тех пор, пока их себе вероломно не присвоил Саркофаг, никто не знал — до того это было давно, а какая-либо информация была утеряна. Да и вообще, про жизнь цивилизаций, которые куковали буквально у самого порога радиоактивного «эпицентра», никто особо ничего не знал — лишь знали, что по настоящему радиоактивен именно Саркофаг — а вот в окружающих его периметрах не везде была страшная экологическая обстановка (хотя из-за того, что в этих степях едва ли не на каждом шагу радиоактивный могильник, земли давно уже не плодородили, просто медленно уничтожаясь), во всяком случае, в некоторых жить было пока еще можно. Но это пока — ни для кого ни секрет, что Саркофаг вел так называемую «Политику радиоактивного выжигания местности» — от того то, что еще могло жить, что можно было спасти от страшной радиоактивной смерти, все равно как-либо пичкали всевозможными ядерными штуками. Это, на удивление, была не самая секретная информация — в том плане, что об этом как-то говорили по Сумеречному ТВ — исключительно в целях пропаганды того, что за границей все очень плохо (особенно у сравнительно недалеких соседей), а «Дома» — хорошо. Собственно, и самих саркофажцев тоже как-то показали — только до того карикатурно, что Индастриаз сразу понял — брешат. Не могут люди быть покрыты какими-то красочными язвами, быть бледными, да передвигаться так, словно все кости в ногах сломаны. Хотя стоило признать, что, пожалуй, в бледности они даже угадали — у водителя этой «коробки» был участок голой кожи, который и впрямь был нездорово-бледный, но… Но в остальном-то они ошиблись — пожалуй меньше всего саркофажцы напоминали зомби, какими пыталось их выставить сумеречное правительство. Откровенно говоря, Бейн на их фоне и вовсе казался каким-то темным, прям загорелым — словно солнцем обласкан, хотя солнце уже давно не заходит над Сумеречным — а небеса закрыты тяжелыми облаками. В Саркофаге солнце было — правда оно не грело, лишь освещало — подобно лампочке. Но все равно что-то припекало — то был признак того, что в тебе начало накапливаться слишком много радиации — когда нет ничего такого, а тебя что-то обжигает. Видимо, Бейн так глубоко ушел в свои мысли, что и не заметил, как сидящие рядом военные начали его не без интереса рассматривать — а сдержать тихое шипение от того, словно его чем-то обожгло, не смог. — О ну наконец, — подал голос один из парней — С крещением тебя. — В смысле? — удивился Бейн. — Радиация, — отозвался второй — Она же обжигает, когда ее много. — Ты разве не знал? — интересуется еще один. И все смотрят прямо с каким-то особым любопытством — того гляди и расстроются, если дать «не тот» в их понимании ответ. Индастриазу от этого взгляда сразу становится как-то очень неловко — чувствует себя прямо-таки необразованным неучем, хотя и понимает, что и не все образованные люди в курсе касательно таких особенностей «проявления» большого количества опасной радиации в атмосфере. По этому решает на молчках помотать головой — так, мол, и так — не знал, каюсь. Парням достаточно и этого — от того они дружно кивают, также дружно захрустев костями — и на какое-то время в «коробке» становится тихо — лишь негромко шумит машина, отвозя его куда-то в глубь. — И все-таки, — спустя время выдает один из парней, громко щелкая пальцами — Вот что ты тут забыл? Решил поживиться бесхозными вещами, а заодно и в сталкера поиграть? — Оно того не стоит, мужик, — присоединяется второй — Многие оставшиеся здесь вещи едва сохранили достойный внешний вид — а сохранили только потому, что их никто не трогает. Хотя те же металлы, например, давно уже стали или черными, или ржавыми, а то и вовсе дырками покрылись. — В наших окрестностях, конечно, красиво, — с некоторыми сомнениями отзывается третий — Но в глобальном смысле радоваться особо нечему. И он действительно был прав — окна в машине задние были открыты, одно было прямо около Бейна — и в этих промежутках он прекрасно видел, как зеленая трава соседствовала с уже отчего-то жёлтой, пожухлой — в прочем, некоторое участки земли были либо «лысые», либо и вовсе — от светло-рыжего до какого-то насыщенного, а то и вовсе — красного. Окружающий их лес был точно таким же. — Тот, что по светлее, — снова затянул один, указывая пальцем — Называется рыжим лесом. — Те участки, что по темнее — это уже участки ржавого леса, — добавляет второй, дергая плечом. — Ну а… То, что красное? — неловко интересуется Бейн. Сначала ребята чуть помолчали, словно сомневаясь, что об этом есть резон говорить — но потом третий слишком спокойно говорит: — Это так и называется — красный лес, — и сам себе кивает, словно соглашаясь — Он не просто пострадал от радиации, он до того сильно и много ее в себя впитал, что, по сути, ей же уже и является. — Он самый опасный. И фонит сильнее всех, — прямо-таки с гордостью заявляет первый. — Угу, — хором отзываются другие. Словно бы саркофажцы этим действительно гордились. Хотя конечно же в душе они понимали, что поводов для гордости у них немного. Просто в Саркофаге не принято отзываться о столь родной радиации как-либо плохо, или даже немного негативно. Ядерные зомби, какие и есть. Дорога казалось длинной и бесконечной — собственно, это неудивительно, ведь у саркофажцев были самые большие территории — а солнце все светило и светило, все также не согревая — просто давая свет, но — не тепло. В Сумеречном солнца не было. В Саркофаге оно было, но его корректнее было называть водородным солнцем, ибо большое количество губительных ядерных реакций лишь сильнее сводили с ума уже имеющиеся в нем термоядерные реакции — от того Бейну было искреннее интересно, а как оно там, в других городах? Способно ли было согреть солнце там, а не было для галочки или отсутствовало вовсе? Хотя сейчас солнце, пожалуй, неплохо освещало Бейну действительность, что была на этих территориях. Здесь было… Пусто. Просто пусто. За столь длительное время, что они ехали, что не заканчивалась дорога, Бейн увидел буквально 5 человек — но они были расположены друг от друга крайне далеко, что это навело на еще одни воспоминания — то была очередная пропаганда, хотя она, пожалуй, была самой правдивой из того, чем сумеречных пичкали. Про Саркофаг тогда так и сказали — Институт семьи давно канул в лету, а демография пусть и не так стремительно, но падает — и никак не растет. В Сумеречном была такая политика, что какой-то особой сексуальной свободы, а также свободы отношений, там не было — никто там ни с кем не знакомился, по свиданиям не ходил — просто если гражданин вёл себя хорошо, в понимании правительства, послушно, ему в каком-то смысле «выдавали» женщину, с которой он должен был построить хорошую, счасливую, зомбированную семью. Сексуального удовольствия, к слову, в Сумеречном не было — по регламенту секс должен проходить максимально безэмоционально, без звуков и стонов. Секс — не для удовольствия, оставьте эти грязные извращения предателям и чужакам, — вторило правительство — природа придумала секс только для размножения, создания детей. Конечно там, в обитой всем запрещенным импортом спальне, наедине с Амелией, Бейн нарушал и это — ибо никто ему Амелию не выдавал, а трахались они максимально, с чувством и удовольствием. Ох, Амелия… Знала ли ты, что такое могло с твоим любовником произойти? А в прочем — кто знает, сколько у тебя любовников наверняка, да? Тем Саркофаг и отличался, что там была та непонятная Сумеречным свобода секса и отношений — но это все равно не спасало радиоактивный город от удручающе низких показателей демографии. Причин было всего 2, но они были до того емкими, что и пояснять особо ничего не требовалось. Одним пунктом были люди. Другим — радиация. Стоит, конечно, начать с последнего, ибо роль этого продукта была не такой уж и малой — радиация сильно влияла на организм саркофажцев, причем исторически, отчего в Саркофаге было много бесплодных людей, и причем никто с этим давно уже ничего сделать не пытался. Хотя при этом с помощью радиации были уничтожены многие виды опасных насекомых — просто самцов с помощью радиации как-бы кастрировали, отчего они в репродукцию более не могли — и так после старшего поколения не оставалось потомства, отчего их вид вымирал. Схема была просто выигрышной — особенно для тех популяций, что спаривались буквально один раз за всю жизнь. Примерно также радиация и кастрировала какую-то часть населения — вот только если с бесплодием еще можно бороться, то вот с людские упрямством — нет. Саркофажцы сами сознательно не хотели и не заводили детей — и это не аргументировалось желанием «пожить для себя», как во многих других городах происходило. То аргументировалось желанием прежде всего развить свое радиоактивное государство, отчего-то в упор не замечая, что чем меньше душ остается в государстве, то и тем меньше людей смогут это все унаследовать. От того люди были сильно заняты, особенно те, кто жизнь положили на труд, связанный с изучением и усовершенствованием различных ядерных установок или станций. У людей бы просто не хватало времени, будь у них дети. Причем саркофажцев трудно было назвать трудоголиками, нет, обычная мирская жизнь им нравилась ни чуть не меньше. Они были скорее просто… Заинтересованные, что-ли? Вот только за этой пеленой они отчего-то упускали, что наследников у них практически нет, да и создавать их никто не хочет. Все знали наверняка, особенно Сумеречный, что этой свободе был неприятно поражен, — рано или поздно, но Саркофаг умрет, причем не от радиации, а как раз из-за людского желания не создавать детей. Саркофаг умрет — а территория, целый радиоактивный пласт останется. Вот только никто это унаследовать не захочет даже даром — ибо Саркофаг уже дал хороший урок человечеству, показал, что даже спустя столько лет и поколений, человеческая жизнь все еще ничтожно слаба — а человеческая глупость воистину велика. Саркофаг умрет — но не воскреснет через десятки лет, не возродиться — лишь станет могильником (именно могильником) истории одного конкретного человечества — да станет частью истории. Тем временем за открытыми окнами тачки проезжали уже пустые рыжие, ржавые, красные леса, пересохшие реки — и практически отсутствие людей, да опустевшие дома, в которых было то, что для этого места было лишь ненужной побрякушкой. Водородное солнце все также не согревало — лишь выжигало метку у Бейна на спине.