Бетонные купола блокад

Первые два дня тянулись очень долго, причем даже не подобно резине — подобно бетону. Потому что сам Саркофаг — бетон. Потому что время Саркофага иссохло, а люди, не зная, что с этим делать — перетерли, да скатали в бетон. Саркофаг возвёл бетонные стены не для защиты окружающего мира — эти бетонные стены были оберегом прежде всего для их радиации, и нужны они были для не допущения проникновения ее в окружающих их мир. Сумеречный эти стены тоже возводил. Только они нужны были не для того, что можно было назвать «двустороннеей защитой» — и сдерживали они не опасное излучение, а прежде всего людей и их потенциал. В Сумеречном бетон — для пропаганды и ограничений. В Саркофаге бетон прежде всего для защиты. И если говорить честно, то Бейн не мог сказать, что жилось ему плохо — уж явно не хуже, чем там, в не такой уж и далекой родине. Еду ему приносили или Цезия, или Плутоний, смех которых, на удивление, уже не так сильно раздражал, и даже больше — согревал, периодически приходил Майор Радон — просто чтобы удостовериться, что все в порядке, и что он никуда не сбежал. Периодически заходили и другие саркофажцы из этого комплекса — заводили дежурные беседы, рассказывали про местные законы — и даже знакомились. И первое, что Индастриаз быстро усвоил — это разные менталитеты. В Сумеречном люди практически не улыбались — и либо хмурились, либо ходили с кислыми минами. Редко разговаривали, а если такое случалось — то либо нахваливали родину, проклиная всех остальных, либо тихонько обсуждали то, что происходило дома. Разговоры либо зубоскалились — либо печалили. И в отличии от них, саркофажцы не сдерживали улыбки — широкие, счастливые, уставшие, печальные — какими-бы не были, но они их не скрывали, буквально демонстрируя свои истекающие радиацией души. Саркофажцы, конечно, пытались залезть своими кислотными пальцами в его «неправильную» душонку, пытались копаться в мозгах — но за грани не заходили, предпочитая чаще всего что-то рассказывать, чем слушать. «Можешь не пытаться, мужик, все-то мы о твоем городе знаем», — сказал ему кто-то со второго этаже — но отвечать на возникшие вопросы не стал. Бывало, сбегались люди вообще не с этой панели — просто потому что хотели посмотреть на иногороднего, потрогать, пощупать… Нет, серьезно! Единственное, что не нравилось довольно скрытному и зажатому Индастриазу, так это излишняя тактильность. «Можно, пожалуйста, меня не трогать?» — как-то раздраженно отозвался он прильнувшей к нему Цезии. «А ты не переживай, я не заразна», — захихикала она, сильнее прижимаясь. «Строго говоря, мы все не заразны», — отозвался с умным видом Плутоний, — и не дав Бейну закономерно спросить — пояснил: «Радиация, между прочим, является прекрасным дезинфектором, если она в умеренных дозах — ей обрабатывают воду, фрукты, хирургические инструменты», — и, поправив очки, продолжил — «А у нас ее так много, что многие заразы у нас просто не имеют места для развития. Бывают, конечно, случаи — но это больше исключение из правил, чем частые случаи.» Цезия, конечно, тоже добавила что-то такое, эдакое — вот только Бейн ее не особо услышал, задумавшись о чем-то своем. Радиация — это ядерное оружие, ядерные отходы, мутации и разрушение эко-системы. Радиация — это атомные станции, это медицина, это обезораживатель — это хорошая жизнь. Так… Насколько были правы и не правы сумеречные, обвиняя Саркофаг в слепом поклонении ядерным отходам? С одной стороны, это явление, несомненно, отравляло и убивало — но также с другой стороны это привыкание подарило им жизнь на таких зараженных землях. Саркофажцы так слепо государству не поклонялись, насильно не размножались, что очень Сумеречному не нравилось — но при этом они жили прежде всего счастливо и в свое удовольствие, давая толчки развития своему городу не потому, что им вбили в голову, что этого хотят они, только потому, что это кому-то там надо — они развивали его исключительно по собственной воле и собственному желанию. И даже оградившись от окружающего мира — все еще были готовы идти на переговоры и контакты, пусть и не так охотно. Вот, собственно, у Бейна и сложился вывод: Сумеречные здоровы физически, но — с больными головами. У саркофажцев же больное тело, но не душа. Вода в этом комплексе была не теплой, не холодной — обычной, средней — Бейну, в любом случае, это вполне подошло. Хотя, конечно, сильно беспокоил тот факт, что вся вода в этом комплексе была радоновой — но пока Бейн не стал походить хотя бы по симптомам на Эбена Байерса — мыться можно. Внешне вода такая же, как обычная — простая, прозрачная. Но… Вся радиация, что здесь витала, все еще жгла, конечно — но сейчас это не сильно ощущалось, скорее просто раздражая. «Интересно», — подумалось ему, когда он выходил из душа — «Может ли у меня слезть от этой воды кожа живьем?» Однако, решив, что он это не особо желал проверять, Бейн зашел в свою комнату, сразу же выключая свет. Вот только… В комнате было все еще светло. Зажмурившись, да помохав головой, Бейн резко открыл глаза — и ничего не изменилось. Если прошлые разы он считал, что это шалит воображение, то сейчас он видел более чем прямо — комната, каждая ее поверхность и вещичка, все-все светилось! Многие вещи светились каким-то зеленым, урановым, другие — синим, голубым, плутониевым — лишь от лампы исходил какой-то теплый, желтый свет. Это выглядело… Как-то жутко и волшебно одновременно, вот только Индастриаз не был уверен, стоило ли ему восхищаться или пугаться — в груди были крайне смешанные ощущения. Настолько уйдя в свои внутренние переживания, он и не услышал, как за ним тихонько открылась дверка — лишь резко обернулся на голос этих секретарей, однако едва ли услышал — внезапный испуг сковал тело и заложил уши. И Цезия и Плутоний… Светились! Причем так ярко, словно фонарики! Свет обоих при всей своей ядовитости был мягким, даже завораживающим — причем если от Плутония исходил, собственно, плутониевый, то вот Цезия наоборот, светилась каким-то кислотно-розовым, едва ли не фиолетовым. Эти секретари были подобно огромным светящимся камням, которые отчего-то манили Бейна — словно какое-то насекомое увидело яркий свет — и это его завлекло… — Захлопни челюсти, пока не обронил, — ухмыльнулась Цезия, склонив голову. — А это?.. Как?.. — шокированно издал Бейн, отчего-то вздрогнув. — Радиолюминесценция, — спокойно пожал плечами Плутоний, тряхнув своей мочалкой — Свечение, вызываемое влиянием радиации. — Радиолюминесценция — это явление, при котором свет образуется в материале в результате бомбардировки ионизирующим излучением, таким как альфа-частицы, бета-частицы или гамма-лучи, — вспоминает Цезия, мило прижав пальчик к губам. — И… Давно это у вас? — аккуратно уточняет Бейн, внезапно сильно хмурясь. — Не знаю, — секретарша спокойно пожимает плечами. — Строго говоря, никто не знает, — более серьёзно отзывается Плутоний — Археологам, ученым и историкам так и не удалось узнать, с какого поколения, и с какого перепугу, саркофажцы начали светиться — да и это так быстро стало нормой, что никому не интересно. — Мы только знаем, что это было уже у наших предков! — восхищается Цезия — В прочем, как видишь, светимся не только мы — но и интерьер! — Да уж… — заторможенно кивает Индастриаз — Это… Впечатляет… — И нам нравится, — хмыкает Цезия. Идя по достаточно разбитым саркофажским улицам и дорогам, Бейн невольно сравнивает эти прохладные светящиеся тропы с тем, что было в его городе — и в очередной раз поражается, как находясь в одном времени и примерно на одном уровне развития, а также являясь ближайшими соседями, эти два города прямо критично друг от друга отличались. Сильно, конечно, отличался склад людей — а вот интерьер был где-то даже… Похож, что-ли? В том плане, что окружающие здания были какими-то печальными, серыми, разбитыми — но, в отличии от безпроглядно-черного, с удушающе-фиолетовым, что был присущ Сумеречному, Саркофаг в темноте ярко зажигался, освещая все радиолюминесценцией. Вот только если в узких улочках Сумеречного было не протолкнуться, то Саркофаг наоборот — казался широким от того, что был пустым. В Саркофаге и так людей сравнительно мало — а ночью это в глаза бросается особенно, как, собственно, и свет, исходящий от их тел. Хотя светились не только люди, но и многие поверхности в целом. Больше всего буквально пылало урановым и плутониевым — а некоторым предметам или людям повезло иметь достаточно редкий свет — розовый, красный, оранжевый, желтый, белый… Саркофажцем фонарики не нужны — они сами себе — фонарики. Когда в Сумеречном наступала ночь — это означало, в каком-то смысле, закат жизни на ближайшие часы — потому что с этим все строго, и ночь там только для сна. Саркофаг же наоборот, ночью буквально жил и пылал — пусть даже не здоровьем, а кислотным окрасом всего. В прочем, в то время, как в Сумеречном жизнь и время пусть и не шибко активно, но шли, в Саркофаге этого… Ну просто не было. И время и жизнь тут давно застыли в безмолвном ожидании неизбежной катастрофы — как будто она не произошла уже. А люди вели себя так, словно не знали — просто их никто не оповестил. И пока в атмосфере сгорала радиация, люди гуляли, жили, занимались собой — и ничего не знали. Саркофаг… Когда в нем произошла первая ядерная авария — жители ни от кого не услышали слово «эвакуация» — так и жили на зараженных землях, а когда поняли, что что-то не так — потеряли больше половины от общего народу. Саркофажцы дружелюбны, но, увы, — кислотны и крайне недальновидны. Именно в Саркофаге ты по настоящему ощущаешь, что город уже давным-давно мертв — а еще пока жившие здесь люди были, скорее, декорацией — да напоминанием о том, что даже этот город-зона был когда-то обитаем — и если бы не радиация, то… То, возможно, жил бы до сих пор — и, быть может, был бы густо населен? Бейн не был уверен, была ли реклама в его городе хоть какая-то — но, возможно, если и была, то явно была бы максимально темная, невзрачная — и точно не зазывающая, провокационная. Что же касаемо улочек Саркфага, то кроме того, что они светились сами по себе, то и рекламу умудрились сделать яркой и неоновой — такой манящей. Индастриаз шел по ночной улице Саркофага и удивленно озирался с широко раскрытой пастью — даже понимая, как же глупо он выглядел со стороны, он не мог не сдержать так и рвущееся из него удивление. Ночью Саркофаг выглядел ещё красивее и ещё опаснее, чем днем. Потому что их водородное солнце все последствия радиации своими лучами освещало — а ночь все последствия как-бы проявляла. В темноте были видны все их кислотные шрамы. Собственно, шел сейчас Бейн на свидание с Цезией — правда он вообще не особо понимал, что ему там надо делать, ибо… В Сумеречном по свиданиям никто не ходит, а пассию тебе подбирает, по сути, государство — в Саркофаге же была полная свобода сексуальных и личных отношений, так что… Главной на свидании, определенно, была Цезия — как минимум потому, что она структуру этого мероприятия примерно знала. А Бейн… Пожалуй, роль невинной девственницы, которой заинтересовался крутой парень постарше, сегодня сыграет именно он — даже если со стороны все выглядело наоборот. В прочем — а было ли и это в Саркофаге нормой? Подойдя к ресторану, около около которого его уже поджидала Цезия, он не мог кинуть на вывеску его фирменный взгляд с прищуром — таким, обычно, он рассматривал все новое и незнакомое. «Шоколад с Th», ну или же «Шоколад с Торием» звучало весьма оригинально — особенно для места, в котором даже в чае можно было отследить следы полония, да и Цезия внешним видом вполне себе… Соответствовала. На ней был легкий короткий сарафан цвета «пыльной розы», который, пожалуй, и вправду напоминал собой какую-то розу из пыли (или пыль из розы), а на ногах — задорно поблескивающие, черные лаковые туфельки — и в отличии от платья, который имел розово-фиолетовый свет, туфли как-то даже злобно сверкали темно-синем. И лишь сама Цезия — достаточно ярко розовым. — Вау, ты все-таки пришел, — ухмыльнулась ему она, по удобнее перехватывая черный глянцевый клатч. — Угу, — суховато кидает Бейн, стараясь лишний раз ее не рассмаривать. Не то, чтобы он смущался, просто… Просто он понимал, что Цезия его на инстинктом уровне даже пугала — это в Саркофаге есть кроме культа радиации, еще и культ личности, есть свобода — но в Сумеречном такого нет — от того эта особа ему казалась… Она была кем-то — свободным, бесстрашным, личностью и полноценным членом общества. Она была чем-то — светящимся, с выломленным поколениями ДНК, эдаким ядерным фугасом, который прячется за старым закрытым блокпостом. Цезия не боялась быть жизнерадостной, открытой, активной (радиоАКТИВНОЙ), она выглядит так, как хочет прежде всего она, а не ее правительство. Определённо, Цезия была морально выше и краше тех девчонок, что куковали в Сумеречном — и от того инстинкты Бейна требовали держаться от нее подальше — хотя реальную опасность для него она несла только своей радиацией, да чрезмерным любопытством к его фигуре. Именно фигуре, но не личности — потому что личности у него нет. Цезия была… Цезия не была серой куклой, как сумеречные девушки — она была личность, человеком, пусть и таким, который свое радиоактивное облучение, да сломанное ДНК нес не просто годами, а уже поколениями. Сумеречных девушек в темноте не видно — Цезия же эту темноту разгоняла своими радиолюминесцентными особеностями организма — не зря же ей тогда радиация лижет тело, право слово! — Ну так и что? — отзывается она, игриво склоняя голову на бок — Бейну даже невольно начинает казаться, что он видет у нее шейные кости — Здесь будем стоять, али зайдем? Ему, конечно, хочется ей много, действительно много сказать — также рассказать что-нибудь неожиданное, удивить чем-то, о чем она даже не подозревала — примерно как она и Плутоний, регулярно шокируют его — но в голове, увы, ничего такого нет — да и смотря на нее, кажется, что она все тайны этого мира уже знает. Как минимум тайны своего, ядерного мира, она уже точно знает — а Бейн… Со стороны это будет выглядеть так, словно школьник пытается впечатлить девочку постарше — даже если в реальности эта самая девочка явно младше его, а ещё спокойно читает его — как раскрытую книгу. — Пошли, — коротко кивает он, опуская взгляд — и невольно засматриваясь на ее ноги. Длинные, белые, тонкие — казалось, что на них были видны все венки и сосуды, по которым гонялась кровь — а может сразу светящийся пигмент, что в теле подобен кислотному осадку? Индастриаз не уверен, как выглядит торий, но вот убранство ресторана действительно имело в себе что-то шоколадное — по большей части сочетание белых и коричневых оттенков, да легкий запашок дорогого шоколада в воздухе. Они с Цезией сели едва ли не в самый конец подальше от всех — просто чтобы завести дежурную и неловкую беседу без лишних глаз. Из-за имеющегося здесь в меру теплого, в меру мягкого, света, сидящие внутри, конечно, не светились — но если выключить свет… Вроде бы он должен был насмотреться на излучение людей еще там, на темной улице, которая не выглядела так зловеще, как в Сумеречном — но все равно все еще поражался тому, что люди светились, что люди были практически фонариками. В то время, как сумеречники плафоны выбивали, саркофажцы своим светом эту тьму разгоняли — от того темнота их ночи не казалась злобным предвестником конца — всего лишь водородное солнце скрылось, хоть немного давая раскаленной земле остудиться. — Итак… — Цезия делает вид, словно просто открывает клатч — Давай чего-нибудь выпьем, — и потом легко подталкивает к нему глянцевое, лакированное меню. — Если ты про алкоголь, то здесь только красное вино… Одной марки причем, — замечает Бейн, а потом поднимает на нее взгляд — В чем подвох? — Особо не в чем… — качает головой Цезия, позволяя своим плутониевым глазам задержаться на шраме мужчины — В Саркофаге со временем исчезла какая-либо любовь к алкоголю, от того его почти не производят. Его можно встретить в действительно крупных отелях, но это так — лишь развлекаловка для особо смелых туристов. Еще, конечно, он есть в ресторан, но не во всех… В магазинах нет и вовсе, — девушка легко пожимает плечами — Нет нужды, понимаешь? — Но… А разве алкоголь не спасает от радиации?.. — аккуратно спрашивает Бейн, неуютно ведя плечами — до того он сейчас ощущал себя лишним элементом — словно ошибочно встал не на свое место. — Это… Скажем так — это больше теория, чем факт, к тому же еще и не особо доказанная. Да и сам подумай — если в Саркофаге даже и остались виноградники, то они же все все равно настоены на радиации. Да даже если продукт и завезенный, то что с того? Пока он до нас дойдет, он успеет схватить столько греев, что просто ужас! — объясняет ему Цезия, объясняя, по сути, элементарные для этого места вещи. Элементарные для жителей Саркофага, для Цезии — но не очевидные для Бейна, которому это просто не рассказывали. — Единственный способ уберечь себя с помощью алкоголя от влияния радиации — это напиться так, чтобы не было возможности даже доползти до ИИИ, — более скучающе поясняет Цезия, легко тряхнув окрашенной шевелюрой. — Что значит ИИИ? — нехотя отзывается Индастриаз — просто чтобы быть в курсе. — Источник Ионизирующего Излучения, — не менее скучающе отзывается Цезия, копошась в клатче — Бейну было не особо интересно, что же она там ищет. А она не то, чтобы искала… Радиация, узнав, что она пригласила этого иногороднего на свидание, дала ей поручения — да сомнительный небольшой пакетик, где была вроде бы просто слегка желтая таблетка — однако эта «просто слегка желтая таблетка» была на самом деле тем, что в Саркофаге и за пределами называли «люминофорной наркотой» — такое название было взято потому, что эта дурь, которая, несмотря на то, что была в таблетках, легко дробилась, становясь порошком, также, как и жители, светилась. Эта таблетка дробилась, становясь зеленым порошком — абсолютно бесполезная информация. Радиации, видимо, надоело ждать первых «приключений» Бейна — от того Цезии приказали эту самую таблетку каким угодно образом скормить иногороднему — «Чтобы помучился», цитируя слова самой Радиации. А Цезия… А что — Цезия? Она, являясь просто хорошенькой секретаршей и инструментом достижения результата в руках столь умелого и столь внеземного диктатора, никак не могла сопротивляться этой огромной тени, которая в последнее время подозрительно затихла — не хотела буянить, что сильно так настораживало. Потому секретарша особо спорить не стала — молча взяла плотно упакованную таблетку, смотря и на нее, и на начальницу, с огромным сожалением. Определенно меньше всего ей хотелось Бейна сразу же травить — но того хотела нечеловеческая начальница, сам резидент, а слово этого сущевства — закон. Даже если закон тебе очень не нравится — но против атомовоза Радиации ты не попрешь. Достаточно чуть сильнее сжать упаковку, которая, благо, не скрипит — и таблетка сразу же дробится в пыль, из-за полутьмы клатча злобно сверкая зеленым. Многие саркофажцы светятся зеленым, урановым — а резидент Саркофага, Радиация, их начальница… Тоже. Урановая-урановая, такая яркая, что хоть глаз коли. — Итак… — выдавливает из себя Цезия, немного подозрительно улыбаясь — Что бы ты хотел заказать? Может, что-то из еды? Индастриаз сначала молчит, думая — есть радиоактивные продукты очень опасно, явно верх критинизма. Но… Один-то раз можно, нет? — Меня немного смущают подробности… — наконец говорит он — Радоновая вода, чай со следами полония, фруктовый напиток с фрагментами тория… Это вообще пить можно? — несколько возмущается он — а подняв глаза на моську Цезии, сразу понимает — пожаловался зря. — Тебе-то, может, и вредно, а вот мы — привыкшие, — элегантно отвечает она, легко выбив у него меню и всучив другое — И все-таки посмотри внимательно, может, и для себя что-то найдешь. Заглянув в другой лист, Бейн сразу с порога усмехается: — Рыба с фосфором? Серьезно? — Ну да, — серьезно кивает Цезия — А что не так? Между прочим, самые первые люминофорные краски делались на основе радия, потом уже в технологии использовался фосфор, и лишь затем — безопасные светящиеся материалы. — Даже у вас? — отзывается Бейн, немного откладывая меню. — Хм… Наверное? Не уверена, — признается она — Саркофаг в целом светящейся дрянью не занимается. — Потому что сам — светящаяся дрянь? — к чему-то брякает Бейн быстрее, чем соображает, что он именно ляпнул — но Цезия, на удивление, на это лишь заливается таким искренним смехом, словно он рассказал ей очень смешную шутку. И он, невольно, но вслушивается в этот смех, старается его запомнить — ибо… Сумеречные девушки, «правильные» сумеречные девушки никогда не смеялись — те же, что считались «неправильными», смеялись тихо и без сильной радости — потому что боялись, чтобы никто не услышал. Амелия смеялась хрипло, прокуренно — собственно, она выглядела плохо, устало — под стать своему смеху. А Цезия… У Цезии смех пусть не очень громкий, но искренний и чистый — прямо как бьет ключ родника где-то далеко в горах, никогда не знавший даже людей — не то что какую-то там радиацию. И Бейну, отчего-то, ее смех даже нравится слушать — он не раздражает, как это ее фамильярное хихиканье с Плутонием, когда им обоим нечем заняться. У Цезии больное тело, — напоминает себе Бейн, смотря на нее с каким-то восхищением и пеленой в глазах — Но здоровая душа, которую не стискивают дурацкие законы и хотелки властей. А хотя… Есть ли у нее другие обязанности, кроме как слепо любить радиацию, считать это крайне опасное явление — даром откуда-то свыше? — Ну? — наконец тяжеловато выдыхает Цезия, все еще тепло и искренне улыбаясь — Ты что нибудь выбрал? Бейн возвращается к меню немного рассеяно — с одной стороны столь внезапный смех его сбил, но с другой стороны он бы его слушал и слушал… Цезия, в отличии от Амелии, любила и умела веселиться искренне, весело, и едва ли в её смехе было что-то плохое, мрачное — а в прочем, было ли в Саркофаге что-то мрачное и удручающее, как в Сумеречном? И вот ведь парадоксально — определенно, подвергаясь смертельным дозам облучения годами, Цезия должна была точно собрать если не все виды инвалидности, то какую-то часть из них точно, но при этом она все еще выглядела как жизнерадостный человек, а не радиоактивный мутант — точнее парадокс не в этом, а в том, что в отличии от Амелии, она выглядела действительно здоровой, счастливой, жизнерадостной… Живой. — Ну… Давай… Фруктовую нарезку, — наконец говорит он, решив выбрать, пожалуй, наиболее нейтральное блюдо. — Хороший выбор, — кивает Цезия — Официант! Когда им приносят их блюдо — у Бейна действительно отвисает челюсть — ибо на тарелку было просто страшно смотреть! Яблоко, груша, киви, клубника, черешня и прочие вкусности были какими-то огромными, перекошенными, видоизменными — и, откровенно говоря, страшными. — Они… Что с ними? — слабо издает он, смотря на Цезию. — Наши фрукты и ягоды, глупыш, — ухмыляется она — Не переживай, они, пусть, и пострадали от радиации, но все еще вполне съедобные. И вообще, ты разве не знал? В других городах, если фрукты, овощи, ягоды и прочее сумашедших форм и размеров, то их так и называют — «Саркофажские…». Эй, ну ты чего? Попробуй! Конечно Бейн не знал, ибо в Сумеречном о таком не говорят, называя вещи своими именами — в прочем, он даже не был уверен, давно ли он все такое пробовал… Пока сумеречник аккуратно пробует местную клубнику, стискивая ее аккуратно-аккуратно, всего двумя пальчиками — Цезия незаметно подсыпает в его бокал красного вина тот самый порошок, который когда-то был люминофорной дрянью, мысленно вымаливая у него прощения. Хотя знала наверняка — подобное не прощалось. Ни в Сумеречном, ни в Саркофаге — пожалуй, это та не многая часть, где они действительно похожи. Откровенно говоря, на вкус все эти мутанты были… Обычными. Определенно, от радиации пострадал внешний вид, но не вкус — хотя все еще было странно пихать в рот эти обрубки — особенно когда они были добротно обмокнуты в такие дополнительные примочки, как взбитые сливки и расстопленый шоколад. — Представь себя победителем, — советует ему Цезия, подперев щеку рукой — да смотря как-то гипнотически-заинтересованно — Просто… Смакуй вкус победы. Ты находишься на свободных правах в чужом городе, тебе разрешено контактировать с местными жителями — и более того, они сами ищут с тобой контакта, — ты ешь чужую еду, тебя охраняют… — она как-то слишком тяжело вздыхает — Это ли не победа? И он смакует, правда. Пытается представить то, что говорит Цезия, пытается представить себя королём этой ситуации — выходит, откровенно говоря, плохо, но главное же пытаться, да? В прочем, если взять — и буквально на самый миг представить, что он — какая-то действительно значимая, крутая, личность, то… В какой-то момент и эти мутировавшие фрукты, и это где-то даже странное вино, действительно приносят какую-то сладость удовлетворения — наверное, все-таки, не каждому Радиация позволила вот так жить в своем городе, свесив с ее теневой шеи ножки, причем не взымая никакой платы вообще. Да, конечно, рано или поздно, но и к нему возмездие придет — но пока столь мрачные перспективы не маячили на горизонте — упадка сил тоже не предвиделось. — Представь, что ты — наш король, посланный нам комической радиацией прямо из космоса, — говорит Цезия, начиная накручивать на палец выкрашенную прядь — А я — твоя радиоактивная королева, прямо из эпицентра очага ядерного возгорания. Это так романтично. Не правда ли? Ну а действительно. Чем, собственно, Цезия не королева? Ну или, в силу возраста, собственно не принцесса? Вот только если Цезии был королевский статус действительно к лицу, то… То Бейн — ни разу ни король, ни в одной из возможных пересеченний вселенных. В этой он — предатель, в другой — ярый патриот, а в третей, возможно, никогда и не родился. Цезия была, есть и будет везде и всегда — она, как и радиация, сущевствовала всегда, просто люди не так давно научились ее ощущать. Бейн же существует только в двух перспективах — в третьей его никогда не сущевствовало, там он просто не успел родиться. Когда в глотку Индастриаза пускается струя вина — он понимает, что меньше всего ему хочется подавиться «правдой» в Сумеречном — лучше уж захлебнуться радио-изотопами на улице Саркофага. — Кстати, — напоминает о себе Цезия — У меня для тебя есть… Еще один подарок, — она снова как-то тяжко вздыхает. — Да? И что же это? — интересуется Бейн, проводя языком по губе, слизывая капли шоколада — в меру сладкий, в меру горький, Индастриазу, пожалуй, действительно понравилось. — Всего-лишь пустяк, на самом-то деле, — говорит Цезия, после чего достает замшевую коробочку из клатча и открывает. Там был медальон. Небольшой, золотой, на короткой черной нитке, он выглядел вполне приятно, а еще до того органичный, что ни образ, ни шея от него не страдают — в прочем, быть может, это прикосновения Цезии к его телу — как бальзам на душу? Конечно Бейн не узнает, что и у этого пустяка было «двойное дно». В Саркофаге было радиоактивно вообще все — вот только этот медальон прям особенно, а еще… Его стратегическое значение… Когда-то Анри Беккерель так долго носил радий при себе, что у него остался химический ожжог, который опосля долго не заживал. Он рассказал об этом Пьеру Кюри, который повторил тоже на себе — и результат был точно такой же. И то, что Радиация приказала сделать Цезии еще кое-что, было, по сути, таким же экспериментом — медальончик был до того пропитан радиацией, что при длительном контакте с голой кожей, да еще и «не подготовленной»… Если у Бейна останется лишь ожжог, а заболевания обойдут его мимо — это будет действительно хорошо. Жалко ли Цезии его? Откровенно говоря, жалость в душе действительно есть — и как-бы саркофажка не пыталась это подавить, у нее ни черта не получилось. Благо, что руки не трогнули. — Тебе идет, — улыбается она, искривляя губы в улыбка — Правда. Если так подумать, то на Бейне многие бы вещи смотрелись замечательно — но позволят ли ему когда-нибудь примерить хоть что-то из чужого репертуара? Как же Цезия в этом сомневалась. Когда они расходятся на самой приятной ноте… Когда они расходятся на самой приятной ноте — Бейн не спеша идет к своему дому-панели медленно, не спеша, с глупой улыбкой на лице — до того ему сейчас хорошо, что даже ставшие почти родными покалывания радиации его едва ли заботят. Возмножно, Цезия стала его своеобразным маяком — не по жизни, но в этом городе точно. «Интересно…» — думается ему — «А при других обстоятельствах, смогли бы мы?..» Смогли бы они впустить друг друга в свои жизни? Смогли бы пройти все трудности, крепко стискивая руки — даже в том случае, если бы Бейн обжегся о радиацию с руки Цезии? Смогли бы улыбаться друг другу не фамильярно-натянуто — а искренне, от всего сердца? Смогли бы… «Да ни черта вы не смогли бы», — едко насмехается внутренний демон — а может трезвый тон рассудительного родителя? — «Сам подумай, вы слеплены из разных материалов. Ты — камень, скала! А она… Ну всего лишь светящаяся масса.» Индастриаз на это лишь морщится, злобно дергает головой, пытается этот самый голос из себя выбить — он не хочет его слушать, не тогда, когда в нем впервые играет надежда — да вполне реальные перспективы. «Просто смирись» — едко бросает все тот же тон, говорит что-то еще, но… Индастриаз его не слушает — или, вернее сказать, не слышит — просто голова заполняется какими-то шипящими помехами, которые, скоро, переползают и на его зрение, одновременно блокируя и обостряя все нервы. Бейна накрыло. Да, черт подери, его накрыло! Особенность люминофорных наркотиков именно в том, что у их трипов большая тяжесть — для каких-нибудь особенно экстремалов это только в кайф, но по хорошему здесь ничего хорошего нет — ведь кроме радиации в их составе, своим эффектами эта дурь часто сводит с ума, а иногда может и убить — не кислотным составом, а именно психотропными, отчего принявших их вполне может на себя и наложить руки — случаи были. За прикольным свечением прятались более злодейские эффекты — благо, что подобным мало кто интересуется вообще. Есть же и более гуманные способы суицида, в конце-концов. Индастриазу уже начинает казаться, что дорога под ним сыпется в мелкую крошку, он словно бы куда-то падает, летит, кости нещадно ломаются, а за шиворотом копошатся черви… Желудок неприятно скручивается, заходится болью — как будто в него залили аккумуляторную кислоту, и Бейна едва ли не рвет — но все-таки держит в себе, с огромным трудом передвигая ноги. Надо найти свою погибель комнату. Когда Бейн заползает в неё едва ли не на коленях, ему все еще плохо, все еще страшно — судя по ощущениям, у него не хватает пары пальцев и одного уха, глаза слезятся от тех помех и крови, что у него на «экране», переодически перед лицом появляются всякие мерзкие рожи, монстры… Трип не есть хорошо, а наркотики, к тому же и люминофорные — очень и очень плохо. Бейн проверил это на себе — и чуть позже будет охреневать с того, что не окочурился на том же месте — лишь не вспомнит, как ударился виском о дозиметр около его комнаты. Когда они расходятся на самой приятной ноте… В то время, когда сумеречного еще даже не накрыло, Цезия шла к себе в какой-то глубокой задумчивости, в очередной раз думая, насколько правильно она поступила — насколько правильно поступила, что буквально приблизился Бейна к могиле, насколько правильно поступила, в очередной раз выполняя безумные и бесчеловечные хотелки своей начальницы? В прочем, подобное для Радиации было не ново, да и ей такое прощали, аргументируя это тем, что она же не человек — и все человеческое ей просто не чуждо. От того у нее было полное моральное право истязать живых, разумных и прочих существ — даже несмотря на то, что когда-то они ей, возможно, и помогли. Радиация — не человек. Радиация — иноземный хищник, и вряд ли к человеческим эмоциям была склонна. И все-таки Цезия не особо понимала, какого черта Радиации, просто из-за своего сволочного характера, да якобы внеземного происхождения, было все можно. В прочем, сколько бы раз она об этом не думала, она приходила лишь к выводу о том, что не в её интересах лезть к Радиации в душу, потрошить этот эфемерный орган, если он у нее, конечно, есть, ибо резидент свои секреты никому и никогда не раскроет. Будет отрицать все, рвать, шипеть, потрошить — но никогда не сознается, чем же её натура живет. Уйдя куда-то глубоко в свои мысли, Цезия не сразу поняла, что переулок, по которому она шла, стал беспроглядно черным — потом пол под ней и вовсе рассеивается, отчего она проваливается в эту удушающую черноту… Когда приходит в себя, понимает, что на жестком полу — раскрывает глаза и узнает, что это дом Радиации. В отличии от доброго и манящего света, что был присущ всем жителям Саркофага, Радиация и её дом светились как-то злобно, зловеще — подобно логову какого-нибудь монстра, коим, собственно, она сама и являлась. Радиация — не человек. Она монстр, хищник, паразит, олицетворение всего самого плохо, но никогда — человек. На небольшом диванчике уже сидели Плутоний и Радон, однако оба казались какими-то… Напуганными, что-ли? Оба крупно дрожали, смотрели куда-то в пол — да Эманатор отчаянно стискивал оружие, явно готовясь в любой момент выстрелить. «Где мои урановые пули?!» — однажды как-то крикнул он, делая перезаряд. Но… Что их так сильно напугало? И отчего, собственно, Радиация до того спокойная, словно пачку транквилизаторов съела? — Присаживайся, Цезия, — лениво командует Радиация, опираясь на стол, смотря куда-то глубоко сквозь неё. «Она думает», — внезапно осеняет Цезия — и вспоминает, что Радиация спокойна только тогда, когда находится в глубокой задумчивости — видно, что это ее сильно успокаивает. Пожалуй, больше, чем чужие страдания, Радиация действительно любит взять — и тихо-молча о чем-то подумать, уйти в глубокие размышления. Откровенно говоря — это ее успокаивает — даже хищник может быть разумным. — Ты сделала то, что я сказала, Цезия? — все так-же спокойно и, пожалуй, глухо, говорит она, наконец начиная смотреть именно на секретаршу, контролируя ее взглядом — но при этом все еще оставаясь спокойной. Неужели она исчерпала свой запах злости? — Да, — коротко отзывается Цезия, опуская глаза куда-то в пол, прижимаясь ближе к парням — словно они могут ее спасти — Но я не понимаю… Зачем нам это? Не понимала не только она, но и Плутоний, и Майор Радон, тоже пожалуй — просто в отличии от Цезии, они многое не решались спрашивать, боясь, что начальница их за это убьет — просто потому, что она могла. — Хм… Даже не знаю, — делает резидент, пожалуй, самое шокирующее заявление — Просто так, — да спокойно пожимает плечами. Серьезно? Она действительно не знает, зачем, для нее это действительно — просто так? А в прочем — чего такого в её «просто так», если играть людскими жизнями для нее не в новинку? Хотя даже этого ответа Цезии становится достаточно, чтобы понять — Радиация не уничтожила Бейна еще тогда, в камере допроса, только потому, что она хочет быть втянутой в череду каких-то неприятных событий — возможно, даже, междугороднего уровня. Просто потому, что это Радиация, черт её подери, она могла сделать и не такое — просто потому, что она этого хотела, и от того, что могла, пользовалась этим. Ничего удивительного, что основной костяк Радиации, те, кто помогли ей закрепить за собой статус власти, резидента, боялись её сильнее, чем ядерного огня. Они видели, на что она способна на самом деле — и при этом не знали весь спектр её возможностей, а отсутствие каких-либо о ней научных данных и вовсе делали её крайне неуязвимой. Радиация… Просто развлекалась на самом деле, относясь ко многому сквозь пальцы — просто потому, что хотела — а кроме того, что хотела, еще и могла. Другие резиденты с ней, собственно, лишний раз особо и не связывались — просто потому что понимали, что за нечеловеческой внешностью кроется куда более нечеловеческое нутро — и что в их же интересах молчать, стиснув зубки, пока они у них, собственно, выпадать не начали. Радиации было скучно. Радиация хотела поиграть. А Бейн… Он стал просто не больше, чем безвольной куклой в её руках. Цезия же просто осущевствила ею задуманное.