Бетонные купола блокад

Сидя в какой-то небольшой, но уютной кафешке, название которой было как-то связано с периодом полураспада, Бейн с какой-то задумчивостью касался этого медальончика, рассмаривая себя в отражение — он был… Каким-то растерянным. А еще задумчивым. Он думал… Обо всем, что произошло за столь малый срок, что он здесь — и с каким-то удивлением понимал, что этот пронзенный радиацией насквозь город стал ему довольно родным — словно он обрел что-то столь необходимое, нужное — даже если одно из последствий выражалось тем, что радиация буквально забилась ему в поры тела — но еще не сознание. Знаете… Он никогда особо патриотом не был — быть может, от того его сознание оставалось довольно чистым даже здесь и сейчас? Даже несмотря на то, что в Саркофаге все-таки лучше. В его городе пусть и не было того оглушительного количества радиации, что был присущ Саркофагу — но все-таки в Сумеречном нельзя было жить так, как хотелось прежде всего тебе — А Саркофаг… Саркофагу было в сущности все равно — кто ты, что ты, зачем ты — он просто впускал тебя на территорию своего ядерного могильника, позволяя оставаться здесь на любых правах, не нормируя количество дней проживания — ты мог здесь быть до тех пор, пока не умрешь от оглушительных потоков радиации — и никто, собственно, против не был. На тебя, конечно, будут смотреть чудно — просто удивляться, как же вы у себя обходитесь без радиации — и, быть может, залезут в душу, но никогда — в голову, в сознание. Мышление, жизненная позиция, ориентиры и все из этого — это лично твое, неприкосновенное. Собственно, думал он не только об этом — но еще и о том, что у него на шее, в месте, где медальончик касался открытой кожи, был химический ожжог — и вот что-то как его лечить, он не знал, хотя жизнь ему уже преподала уроки — в том числе связанные и с травмами. Просто… Жизнь, конечно, многому научила, к еще большему подготовила — но урок, связанный с попаданием в эдакий «очаг ядерного возгорания» она ему преподать забыла — от того Индастриаз иногда сомневался, что то, что происходило с ним, было чистой правдой. Быть может, это просто счастливый сон? И вот, скоро прозвенит будильник, он разлепит глаза — а перед ним все та же маленькая серая квартирка — да букет камер — и никакой свободы. Сумеречный… Бейн не особо понял, скучает ли он — но если ему дадут шанс тихо прожить остаток своих дней здесь, с Цезией за ручку — он им воспользуется. Даже если за это придется отплатить острой лучевой болезнью. Аккуратно коснувшись ожога, Бейн тихо зашипел и отдернул руку — все-таки боль такой раны была на порядок сильнее, чем была в его жизни до этого. Конечно это опасно, но… Да кому какая разница, не так ли? Особенно здесь, в Саркофаге, люди которого поколениям живут над ядерной миной, да? Собственно, спустя сравнительно небольшое время, эта самая Цезия опустилась рядом, стискивая ручками два прозрачных стакана, в которых плавал тот самый чай, где можно отследить следы полония. Стаканы старые, граненые — когда-то такие же были и в детстве Бейна, правда позже их сняли с производства, мотивировав это тем, что это «не их, иногороднее» — абсолютно глупая и не столь веская причина. В прочем, он многие не вещи не понимал тогда — не понимал и сейчас — и не то, чтобы многие мотивы Саркофага, его резидента или трех болванчиков Радиации, имена которым были химические (радиоактивные) элементы были ему как-то сильно понятны — просто даже их мотивации и мотивы еще тянули на хоть какое-то подобие трезвого рассудка в этих кислотных черепушках. Саркофажцы, Майор Радон, Плутоний, Цезия, многие другие с их периметров, были просто понятнее — и если положить руку на сердце, добрее они были только лишь в сравнении — так-то там головы тоже были промыты и наполнены черными мыслями по чем зря. Сам чай, к слову, внешне выглядел самым обычным — правда Бейну сложно вспомнить, когда он пил простой хороший черный чай — в Сумеречном распределение еды тоже шло… Крайне интересно. Но даже так он понимал, что эти два чая будут сильно отличаться — но не то чтобы он помнил вкус того чая — и пока ещё не знавал вкуса этого «полониевого чая» — его от этого отделяет буквально пара минут. — О чем думаешь? — звонко интересуется Цезия, протягивая ему стакан с вполне ароматным напитком (интересно, а мог ли их чай по ночам сверкать?) — Бейн сразу стискивает тару обоими руками, не обжигаясь — лишь согревая свои большие и жесткие ладони, которые казались очень тёмными на фоне отбеленных рук Цезии. — Да так… О пустяках, — ежится в ответ Бейн, пряча словно бы все еще мутный после люминофорной наркоты взгляд — долго смотреть на Цезию было все еще сложно, как будто от взгляда на радиоактивную девушку он мог ослепнуть. — В Саркофаге пустяков не бывает, милый, — тепло усмехается она, как-то холодно блеснув плутониевым дном глаз. В Саркофаге пустяков не бывает только потому, что само существование огромной ядерной зоны с вполне разумными людьми — уже не пустяк. В Сумеречном, в прочем, пустяков не бывает — тоже. В обоих городах, название которых начинаются на «С», не бывает пустяков — но в Саркофаге много того, что делается через «просто так» — ибо в Саркофаге многие вещи делаются просто так — в Сумеречном все намного сложнее и менее радостнее. — Слушай, м… — Бейн осекся, проглатывая ласковое «милая» — Цезия на это сразу реагирует, как-то остро дергаясь — и также осколочно сщуриваясь — Цезия, — миролюбиво говорит Индастриаз — Я уже понял, как вы в Саркофаге живете, но… А как вы развлекаетесь? — Ну… У нас есть парки развлечений, — наконец говорит она — Но… Это больше разводняк для туристов, чем для самих саркофажцев — нам не до этого, понимаешь? Нет ни времени, ни желания — особенно у тех, кто служит ядерному поприщу — или сидит в госструктуре. Нет, конечно, и мы туда ходим, — то, что Цезия ему не скажет, не озвучит — Но это, скорее, просто для того, чтобы забить пустое пространство времени, что нам дано перед смертью. Ты же меня понимаешь, Бейн?.. — Музеи? Выставки? Библиотеки? — перечисляет Индастриаз с какой-то надеждой. — Только библиотеки, — признается саркофажка, делая мелкий глоток — Остально все со временем закрылось — просто за ненадобностью, — и, чуть подумав, робко спрашивает: — А у вас? Что у вас по духовной жизни? — Есть все то, что «для поднятия патриотизма», — кривится Бейн, чуть сильнее стискивая стакан — Кстати про это… Что у вас с «патриотическим воспитанием»? — Индастриаз не уверен, хочет ли он на самом деле это знать — интересуется «просто так» — потому что в отличии от Сумеречного, Саркофаг допускает вещи из разряда «просто так». В Саркофаге вообще много чего — просто так. — Ну… Не уверена, честно, — признается она склонив голову на бок, да скосив взгляд куда-то на потолок — прямо на люминесцентные лампы — как-будто они могли упасть им на голову, проломить собой столы и стулья — В Саркофаге еще даже во времена моего детства такого не было — а зачем, если народ и без этого обожает своего государство так сильно, что возлагает жизни на его ядерный алтарь улучшений? Ну… Чего-то такого массового, публичного, спонсируемого правительством явно давно не было — может еще где-то в начальных классах зомбируют. Может… Может и нет — не знаю. Цезия, откровенно говоря, не всегда знала и понимала свой Саркофаг — а вот Майор Радон, которого она с Плутонием дразнили Эманатором, в этом вопросе был более подкованным — даже если возрастная разница с Цезией у него была чуть больше десятка лет. Даже несмотря на то, что в госструктуре он сидел не намного больше нее. — Ясно, — кивает Индастриаз, после чего, чуть подумав, делает небольшой глоток этого полониевого чая — чай как чай, не шибко крепкий, разве что, — пока что ощущался как обычный. — Ну… Есть еще одно развлечение — правда о нем не принято говорить в слух, — спустя пару минут говорит Цезия, поднимая на Бейна довольно тяжелый взгляд — словно собиралась признаться в страшном, тяжелом преступлении — Ты… Ты же в курсе, что самый большой процент мародерства, и, собственно, мародеров, приходится именно на Саркофаг? — но вот увидев шокированный взгляд Бейна, Цезия как-то слишком сильно бьет себя по лбу — Ну конечно. Извини. Ни для кого ни секрет, каким именно образом ты попал в Саркофаг — и никто особо не удивлён, честно. — Но… Я не понимаю. Почему? — искренне удивляется сумеречник — Разве это столь распространенное явление? — Распространеннее чем ты думаешь, — без радости сообщает секретарша, едва не скрипя зубами — видимо таких, как Бейн, было так много, что эта тема — болезненная — Ну сам подумай. На территории Саркофага очень мало людей, особенно поближе к блокпостам — многие эти места давно уже числятся как «не заселенные» — а дома-то никто пока не сносил. Представь, сколько там всего ценного и драгоценного — так почему бы этим не поживиться, если оно здесь никому не надо? От того мародерство на границах Саркофага, да периметров — занятие частое, приятное, распространенное — и почти легальное. Это тебе не повезло наткнуться на группу новичков, почти ещё зеленые студенты — те, кто постарше, либо берут взятки — либо спокойно занимаются прежде всего своими делами и решают свои проблемы — даже в том случае, когда у них под носом обчищают дома. Сделав глоток, Цезия продолжила: — Ну может вещи, украшения, что-нибудь из искусства — не так часто, все-таки оно на влияние радиации за столько лет отреагировало остро — но и это вряд ли. Знаю, что очень популярны на всяких мародерских рынках запчасти из красных зилов, что списывали пожарные. Запчасти в основном, потому что у нас есть целые полигоны старой и уже никому не нужной техники. Чуть подумав, она выдала: — Врут, что у нас тут мутанты. Здесь наживаются мародеры — а они куда хуже мутантов, — и чуть передергивает плечами — Ты не заметил, почему цены на недвижимость в Саркофаге сравнительно малые? Потому что наши квартиры остальному миру не нужны и даром. Благодаря тому, что мы контролируем мародеров сквозь пальцы, где-то в других местах ездят тачки с зараженными деталями. — Но… Неужели такой дешевый рынок сбыта? — аккуратно спрашивает сумеречник, забывая о своем чае и вовсе. — Он действительно очень дешевый, — кивает Цезия, да протирает лицо — словно обсуждает наболевшую проблему, — Во-первых — количество. А во-вторых — качество. Из-за радиации оно сравнительно низкое и этого много, от того к нашим деталям и относятся — как к дешевке, от которой легко можно избавиться — и также легко заменить. Ну и… Доступность и время изготовления — тоже влияют на их уценку. Если на блокпостах стоит молодняк, то мародеры действительно ничего не выносят — потому что их самих тащат на всякие опознания. Если те, кто по старше… Ну ты понимаешь. Им все равно — не их же вещи утаскивают. Что же касаемо времени изготовления… Те вещи и запчасти, что мародеры крадут, были созданы чуть ли не в прошлом веке — и что-то можно толкнуть, выставив раритетом, а другое хорошо тем, что из-за того, что раньше многие вещи были индивидуальными — подходят к разным машинам, причем к современным — и до сих пор. Это ли не показатель ушедших стандартов и качества? — Весьма… Весьма, — Как-то слишком заторможенно реагирует Бейн, что-то явно говоря про себя. — Ну так да. Собственно, к чему это я, — говорит Цезия, делая еще один небольшой глоток — Много, конечно, мародеров с чужой стороны, как говорится — и обчищают они то, к чему люди никогда не вернуться. Однако… У нас тоже есть подобие такого развлечения — и этого никто не скрывает, пусть даже полиция не особо одобряет. Мх… У нас есть станция с заброшенными атомовозами — и… Некоторые «гении» бегают туда, ее «любезно расчищают» — стащить от туда уже не получиться, потому что то, что ещё можно стащить, там кончилось — но там хорошо просто — погулять, сфотографироваться… Заняться сексом, — от последнего она невесомо смеется — Если так скучно, то погуляй там — за это тебя, может, наругают, если поймают — но уж явно не убьют. А я все равно сегодня буду занята в офисе до поздна, — и достав из сумки ручку, чертит на руке адрес места — Сходи, развейся. Там классно, правда. — Подожди… Атомовозы? — искренне удивляется Бейн, наконец, перестав пялиться на свою руку с адресом. — Ну да. Типо как паровозы, но только вместо паровых технологий — ядерный двигатель, — Цезия пожимает плечами — Когда-то, когда в мире завирусилась такая тема — это вроде после введения в технологии атомных станций было, — многие государства этим занимались, прямо-таки старательно тему перемывали. Саркофаг, как ты понимаешь, уже тогда был лидером в количественном превосходстве всего ядерного над не ядерным — и особенно хорошие разработки принадлежали нашим умам. Основной проблемой стало обеспечение экологической безопасности, ведь то, чем предлагалось как-бы «прятать» ядерный реактор, оказалось очень тяжелым — и ни к чему тогда не придя, мир эту идею забросил. Когда-то, конечно, уже после того, как Саркофаг стал тем, чем он есть, Саркофаг предложил эту идею возродить — к тому моменту системы ядерной безопасности прошли модернизацию и стали совершеннее. Но из-за ядерной опасности, что шманит от Саркофага и по сей день, на эту идею нам объявили запрет — ведь если с наших рельс пойдет такая махина, то в окружающий наш город мир проникнет наша опасная радиация — а этого никто не может допустить. — Тогда откуда у вас целая станция? — несколько хмурится Индастриаз. — Ты думаешь, если эту идею не пустили в мир, то ее нет и в нашем ядерном мире? — усмехается девушка — У нас эту идею пытались развить, правда. Станцию отстроили, даже образцы атомовозов были. Но после крупных аварий на территорий периметров, всю эту лавочку прикрыли — а от имеющий образцов избавились, просто отправив догнивать туда, к уже использованным. Более такой самодеятельности у нас не было. — Что ж… Я понял, — кивает словно себе Бейн, хмурясь сильнее — да делая глоток этого полониевого чая. Атомовозы? Он пусть о таком ранее не слышал, и, соответственно, о таком и не знал — но должен был о таком подозревать. Для Саркофага это было крайне очевидно. Несмотря на то, что ночью Саркофаг обычно светится, это заброшенное место едва ли не в середине города (хотя Бейн был уверен, что оно должно стоять где-то на окраинах) отчего-то наоборот, было непроглядно темным, так к тому же — ещё и мрачным, опустевшим — и именно здесь особенно чувствуешь, что Саркофаг своей наивысшей точки достиг — и то, что с ним происходит сейчас — по сути просто медленное отмирание всего. Рано или поздно, они все, конечно, умрут — но Саркофаг погибнет первым, став человечеству уроком — да огромным пластом непригодной земли, на которой ядерные изотопы делятся, как на ферме — будет просто ядерный могильник, причем не где-то в далеке, на самых окраинах человеческой цивилизации, — а прямо здесь, между городов — и это… Удручало. Даже несмотря на то, что пока что Саркофаг все еще жил — и на покой явно не собирался. Если не считать мародеров, да редко появляющихся полицейский, место давно уже было безлюдно-опустевшим — лишь огромные атомовозы, детали с которых настолько огромны, что без техники, или большого количества людей, ты их никуда не утащишь, остались здесь, застыв в величественном молчании. У Бейна конечно, с воображением туго — но найденая на земле старая фотография уже услужливо подкидывала ему кадры, как тут все выглядело когда-то назад — на фотографии запечатлели огромное количество людей, и все искренне радовались, улыбались — да отчаянно стискивали флажки, на которых был атом в геральдике — и рядом стояли эти величественные атомовозы. Атом в геральдике… Этот символ, конечно, используют и в других городах, чаще всего обозначая этим символом смысл именно мирного атома — но едва ли в Саркофаге атом был именно мирным. Даже если когда-то радиацию здесь пытались использовать в добро — получилось как-то паршиво — и нынешняя действительность Саркофага это доказывает. Отбросив фотографию куда-то обратно на пол, точнее на крайне жесткий спрессованный чернозём, который, возможно, днем, а не под светом фонаря, был угольно-серым, Индастриаз аккуратно пошел дальше, едва ли не раскрывая пасть от удивления — находясь здесь и сейчас, он понимал, что, по сути, он шел по ушедшей эпохе, которую пытались вернуть — и, конечно, ничего не получилось, всё-таки там был целый ряд недоработок, но… Люди пытались — и, быть может, когда-нибудь там появится индивид, который попытается запустить этот проект снова — это явно дело пусть не этого года — но явно этого столетия. И возвращаясь к тому, что ему рассказала Цезия он едва ли не с удивлением кое-что вычленил из её слов. Она… Определённо, она не шибко любила мародеров — не из-за каких-то там патриотических или других убеждений — а просто от того, что желая наживиться на том, что люди, возможно, бросили из-за огромной опасности много лет назад, эти самые мародеры подвергали мир вполне большим рискам — и кто знает, куда и кому попали эти отравленные вещи. А Бейн… Откровенно говоря, ему было ужас как стыдно — хотя раньше он стыд не испытывал, просто по голому выживая — однако жизнь в Саркофаге меняет людей. Когда-то, сравнительно недавно, его утро начиналось в серой квартире, где от всюду свисали камеры, то сейчас он встречает рассвет пусть и в небольшой квартирке-панели, которая ночью зажигается кислотными цветами — а под утро в каком-то смысле «зализывает раны», становясь просто белой побелкой в плане цвета — и это ли не замечательно, просыпаться, зная, что многим на тебя вообще наплевать? Причем кем-бы ты не был, они никогда не будут пытаться тебя изменить под свои критерии и жесткие рамки — им достаточно и того, какой ты есть. Определенно, Индастриаз даже рад, что все сложилось именно так. Подойдя к одному поезду, он, не особо долго думая, проник во внутрь (из-за открытых дверей это не составило особо труда сделать), прямо в кабину машиниста — и, собственно, не мог не удивиться, что внутри все было сравнительно убрано и чисто — но кто-то на нем точно успел поживиться — вот только чем? В прочем, не особо желая над этим думать, Бейн аккуратно коснулся всяких кнопок, а потом, словно случайно, нажал на систему пуска и… Ничего. Ничего не произошло, чему Индастриаз, на самом-то деле, был рад. «Действительно», — подумалось ему, когда он выходил из этого атомовоза — «Им пусть не «сто лет в обед», но ведь все равно много… С чего бы им работать? Особенно если ядерного топлива в них явно нет?» Вот только едва он успел закончить эту мысль, как его и землю сильно тряхнуло — от неожиданности он даже неловко завалился, едва не расцпарапав себе ничего. «Какого черта?! Что происходит?!» — успел подумать он, сразу же вскакивая — и едва не падая обратно. Одна из версий, что пришла ему на ум — это внезапно начавшееся землятресение, а он от Амелии слышал, что сильная сейсмическая активность для Саркофага не вот тебе новость — и ведь магнитудные удары у них сильные, но… Отчего-то на колебания земли это не подходило. «Может… Атомовоз запустился?» — подумал Индастриаз, чуть проходя в перед — и… Атомовоз действительно запустился — только в его случае можно было сказать, что он буквально ожил — впереди у этого транспорта появилось подобие лица, особенно с огромной пастью, откуда торчали острые обломки металла — похоже зубы, тканевое подобие языка — да откуда-то из боков появилось подобие лап. Увидев Бейна, атомовоз начал страшно гудеть — быть может, на его языке — кричать, реветь? — а потом и вовсе поехал на Бейна, щелкая челюстями и размахивая лапами. Мужчина очень вовремя сориентировался и побежал куда подальше, судорожно думая, что за чертовщина здесь происходила — вот только атомовоз его начинал настигать, оглушая своим ревом — и даже то, что Бейн додумался сбежать с рельс в сторону почвы его не спасло — атомовоз спокойной начал бежать на него и по ней. Определенно, машина намеревалась им поживиться — и, быть может, так бы и произошло, если бы мужчина не запрыгнул на какую-то возвышенность, с которой его этот монстр, этот явно проклятый атомовоз, не сможет достать — но это не значит, что сумеречник расслабился — сейчас его нервы были подобны напрягшимся струнам. «Да какого черта тут происходит, а?!» — а сердцах подумал он, судорожно дыша через раз. Атомовоз, видимо, поняв, что не светит ему ответить сумеречнятинки, немного успокоился — и потом, начав еще громче и сильнее гудеть, сначала свернул в сторону рельс — а потом просто пробил собой кирпичную перегородку, поехав по другим рельсам черт знает куда. Наконец, убедившись, что монстра здесь больше нет, Бейн без сил слез с возвышения — а потом устало привалился к ближайшему дереву, тяжело дыша, да сильно схватившись за сердце — оно так бешенно колотилось, что рисковало износиться не под конец жизни, а прямо сейчас. «Надо валить отсюда» — пожалуй, это была единственная разумная мысль, что пришла ему в голову — и именно это он и сделал, немного отдышавшись, да прийдя в себя. Если у Индастриаза спросить, как именно он добирался обратно, то едва ли он вспомнит — потому что немного отошёл он только уже тогда, когда оказался в своем доме-панели — хотя этот страшный звук все еще ревел у него в голове — а от каждого шороха он стремался. В прочем, пережить такое и остаться с рассудком — это надо постараться. «Вот бы никто не узнал», — подумалось ему, когда он кое-как зашел по лестнице на свой этаж, сильно стискивая ее, как будто намеревался перила оторвать. Но на его несчастье — все те, кто даже спали, уже узнали — особенно узнали главные болванчики Радиации, которые Индастриаза уже поджидали. — Ты что натворил, придурок?! — воскликнул Радон, выпрыгнув на подобии скримера, схватив Бейна за грудки, едва не ударив его автоматом, который висел у Майора на специальном ремешке. — Я… Я… Да что я сделал?! — как-то слишком слабо и сипло воскликнул Бейн, едва не словил от этого еще один сердечный приступ. — Ты куда свои сосиски засунул, идиот?! — продолжил его допрашивать, сильно тряхнув. — Майор, успокойтесь! — воскликнул Плутоний, вместе с хмурой Цезией оттягивая его от иногороднего — Он не виноват, ну же! Подумайте сами! На его месте мог быт кто угодно — никто же не знал, что атомовоз оживет! Это же чудо! — Ц… Цезия… — подает голос Бейн, пытаясь прийти в себя — Ты же говорила… Что у вас мутантов нет. — Ну… Возможно я ошиблась, — признается она, отчаянно кривясь, заламывая себе руки — Вот только об этом уже знает весь Саркофаг, а также целый ряд периметров по которым эта тварь прокатилась. А когда это дойдет до нашей начальницы… — Она нас всех убьет, — поморщился Радон, снимая очки и потирая глаза, которые, Бейн, впервые увидел — они были… Не человеческие. Вернее нет, глаза как глаза — но завораживал тот кислотно-зеленый, урановый, оттенок радужки — и Индастриазу даже не нужно знать биологию, чтобы понимать, что в природе такие глаза едва ли существуют. Но это и не линзы? Так что же это? Собственно то, что произошло с глазами Майора, показывало особенность одного старого, безымянного лекарства, курс которого он долго-долго глотал — некогда глаза прекрасного коричневого, чайного цвета, со временем поменяли свой цвет, став такими ядовито-урановыми — но под защитными очками это все равно не видно, от того едва ли Эманатор собирался над этим зацикливаться. Как только Радон снова спрятал очи за очками, он тяжело вздохнул — и спросил: — У кого-нибудь есть идеи касательно того, что будет дальше? — Ничего хорошего? — спокойной фыркнул Плутоний. — Сейчас от нас уже ничего не зависит. Кого надо я уже подняла, да все и так уже встревожены. Будем лишь надеяться, чтобы эта тварь за пределы наших периметров не вырвалась — тогда и без того бесконтрольная ситуация окончательно выйдет из-под контроля, — строго заметила Цезия, устало потирая лицо — она выглядела так, словно кроме того, что успела поспать мало, ее взяли и вырвали из кровати. — Но… В этом есть и свой плюс, — с неловкой улыбкой подал Плутоний — Мы знаем, что радиация некоторых способна оживлять. — Ой, заткнись, — приказал ему Радон, от безысходности стискивая оружие — гребаная привычка. Если бы резидент Саркофага был в Саркофаге, то от этих четверых бы мало что осталось — но на их счастье, Радиация в это время была на закрытом собрании особенно главных резидентов — сейчас там выносили вопрос касательно политики Сумеречного. Конечно тот тоталитарный режим там и так был крайне неудобным — но последнее время они стали нагло лезть к другим, советуя, что, да как, надо делать — и это, мягко говоря, раздражало. Пожалуй, Сумеречный пока разве что не лез к своему ближайшему соседу, коим был Саркофаг, но другие думали, что их от этого останавливало то, что этот ближайший сосед не просто распологал самым современным ядерным оружием — он, по сути, сам был этим самым современным ядерным оружием. Комната, в которой они расположились, была какой-то непроглядно-угольной, с одной лампочкой с холодным светом под потолком — а полная шумоизоляция не пропустит отсюда никаких звуков и вовсе. Ведь то, что происходит здесь, конечно, не правильно — но ничего другого они сделать же не могут. — И так, коллеги… Кхм, резиденты, — подала голос одна женщина — не молодая, слегка смуглая, в ее черных волосах была белая прядка — Начнем с того, что мы можем поблагодарить резидента Саркофага, что решил к нам присоединиться, — она почтительно кивнула — и это была чистейшая правда, Радиация так давно их такие закрытые собрания не посещала — Но… Можно ли полюбопытствовать, в чем причина? — Да так… Просто почувствовала в себе желание стать на какую-то долю миротворцем, — тень спокойной пожимает плечами, подперев подбородок руками, едва ли не просвечиваясь — вот кого уж точно можно видеть насквозь — Но давайте ближе к делу. У кого-нибудь есть идеи, что же нам делать с моим дражайшим соседом? — Вы не поймите меня неправильно, но… — тянет другая женщина-резидент, едва ли не молодая девушка с ярко-желтым карэ — но каким-то слишком серым видом, что-ли? — Но вы звучите так, словно у вас… Есть решение нашей проблемы, — это уже говорит молодой человек с шоколадными кудрями барашка — Радиация, определенно, пропустила тот момент, когда во власть дорвался такой молодняк. — Решение — нет. Но совет — да, — кивает Радиация, кося на него глаза — Не воспринимайте это на свой счет, но живу я дольше вашего — от того их действительность я вижу… Более чётко, чем вы. — Что ж, — сухо говорит та темнокожая женщина, сильнее хмурясь — Радиация сразу поняла, что ее высокомерный тон, да увереность которая так и фонила, ее раздражали — Выскажитесь, мисс… Радиация, — она снова кивает. — Благодарю, — фамильярно отвечает Радиация, складывая руки на столе — Если вы думаете, что решите все конфликты словами, то вы — идиоты. Раз уж не все конфликты решаются оружием, то еще меньше решаются словами. Давайте сэкономим нам время. Что вам нужно? Убрать главного? Это запросто — главное внести нужную сумму в нужную кассу — и любого человека из их правительственного ложа будут выносить вперед ногами. Но на местна одних придут другие — и все останется на таком же месте, если не станет еще хуже. Низшие останутся низшими. Высшие останутся высшими. Эта их политика бесприкословного патриотизма таковой и останется. То, что случилось с Сумеречным, теперь подобно бесконечном кругу сансары — там давно уже не люди, там — человекоподобные зомби с промытыми мозгами. Интервенция? Тоже не вариант. Я видела, как люди, искренне оберегающие что-то свое, не просто встают на дыбы, а собирают таких же разозленных людей, и взяв пусть не оружие, а палки с камнями, идут это что-то свое защищать — и это не только мужчины, но и женщины, и дети, и старики — в такие моменты пол уже не имеет значение. Если вы думаете, что сумеречные гады вас послушают, то вы ошибаетесь — то, что с ними происходит, как и с моими людьми, происходит не просто десятилетиями — а уже столетиями, исчесление пора вести на века. Если они не пойдут на вас с оружием, то все равно отвернуться — помяните мое слово. — Вы… Вы звучите так, словно вообще ничего нельзя сделать, — подает голос кто-то еще — но Радиация даже не смотрит на него — лишь спокойной откидывается на спинку стула. — Ну почему же? Если не вглядываться, то у нас есть два решения этой проблемы. — И как же они звучат? — спрашивает та блондинка, крайне недовольно хмурясь. — Очень просто. Либо сбросить на сумеречных бомбы, вкопать в землю фугасы, тем самым попробовать подорвать их всех без объявления войны. Либо… — Радиация выдерживает трагическую паузу — Думаю, для вас не секрет, что даже при этом удручающе-тоталитарном режиме, в Сумеречном есть свои противники этого режима — у них, конечно, есть свои причины ненавидеть сложившуюся там ситуацию, желать ее развалить, и… — То есть, во втором случае, вы предлогаете… Поддержать противников этой власти? — на лице у темнокожей дамы проступает искренне удивление. — Именно, — если бы Радиация могла, она бы улыбнулась — но, увы, на ее лице рта и движений лицевых мышц нет, отчего есть только возможность гадать по глазам — И не просто подержать — а забрать в свою среду обитания, поместив на безвозмездной основе в самые лучшие места — кроме того, что мы расположим их к себе, они во-первых поймут, что у них есть поддержка, причем на уровне других городов — а ещё мы сможем убедить их действовать ещё в наших интересах. Во-вторых, мы сможем полностью контролировать их — а если у кого-то получится, то тому городу дадут какую-то часть Сумеречного на свое управление. Опять же, не воспринимайте на свой счет, «коллеги», но… Я все ещё прожила дольше вас — и я прекрасно знаю, что людьми также крайне легко манипулировать, становясь в этой цепочки питания паразитом — а этого некто делая носителем. — Это… Звучит все слишком затратно, откровенно говоря, — говорит блондинка за всех, по сути озвучивая общую мысль. — Да, все так, — Радиация кивает — Но если бы вы знали, насколько затратна политика сумеречников была в начале — у ваших волос пигмент бы просто самоуничтожился, — откровенно говоря, замечает она это слишком едким тоном — отчего-то среди других резидентов, которые, особенно, намного младше ее, она чувствовала сильное интелектуальное голодание — от того и снова язвила, не понимая, отчего другие резиденты-идиоты жалуются. — Давайте не переходить на личности, — говорит темнокожая женщина — Вы готовы этим заняться? — Мы-то? Всегда готовы, — Радиация тихонько кивает — Вот только не в интересах моего государства брать и отлавливать инакомыслящих — нас, в отличии от вас, политика этого шаткого соседа никак не убивает и, собственно, не касается. Для занятия сознания инакомыслящих, также как и не «инакомыслящих», понадобятся годы — а годами мы можем только заниматься ядерным периодом полураспада, уж извините. Да и опять же повторюсь — не в наших это интересах. — Ну… Вообще-то — мы можем, — неуверенно подает голос парень, явно сомневаясь — Но опять же — а как нам их искать? — Проверьте, это ваша не главная проблема — резонно замечает Радиация — Да и вообще, чего вы сомневаетесь? Люди не пыль, от них проблем только объективно больше — а избавиться намного легче. — Это только что был какой-то особый саркофажский юмор? — спрашивает темнокожая женщина, выразительно-недовольно выгнув широкую темную бровь. — Именно так, — кивает Радиация, собственно, в откровенную не скрывая, веселясь — Мой город будет вам аплодировать стоя, если вы этим хотя бы просто займетесь. — Вы нам бросаете вызов? — сухо замечает этот шоколадный барашек, пытаясь смотреть на огромную тень свысока — как будто он мог перепрыгнуть тезку общего наименования облучения. Чуть подумав, резидент Саркофага бросает фривольное: — Возможно. Ах, если бы она знала, что творилось сейчас в ее государстве — она бы столь расслабленнной не была.