Бетонные купола блокад

Не всё же идеально в Сумеречном, есть иногда и странности. В каждой квартире стоят камеры, в каждом доме стоят камеры, и буквально везде прослушка. Можно буквально вздохнуть не так, и тебя уберут. В Сумеречном нет потайных мест, возможно низшие и находят, или делают, потайные места, но не все готовы рисковать жизнью. В городе, в районе старых домов, есть очень старый дом, в подвале которого находиться всё, что только можно запретить. Алкоголь, секс, наркотики, веселье и самое главное — свобода. Если такие места верные псы власти находили очень поздно, то чаще всего они находили лишь остатки пиршества — везде валялись тела, алкоголь образовывал зловонные алкогольные реки, наркотики во всем этом плавали, а если уж они были люминофорными, то угрожающе сверкали в особо темных углах, собой все опаляя. Еще не редко находили геномы различных заболеваний. Нередко тела — просто люди не выдерживали количества этой свободы, и сходя от нее с ума, погибали. Их никто не жалел. Да и сами люди — не жалели тоже. То, чего не могли себе позволить в свободное время жители, было там. Они были собой, радовались и наслаждались жизнью. Конечно подобные места были под угрозой раскрытия, но люди готовы были рисковать жизнью ради той капли свободы, что давала смысл жизни. Даже если за это они позже тонули в спиртном, гнили заживо из-за эстафеты передачи половых болезней и сходили с ума из-за воздействия светящихся наркотиков. Бейн был ещё ребёнком когда смотрел на свою семью. Они были низшие, и он мечтал о том чтобы время шло быстрее, чтобы сдать экзамен и стать высшим. Высшим было быть хорошо хотя бы по той причине, что они имели немного больше прав, чем низшие — и для них частичка свободы, что была меньше кварка, что, в свою очередность, намного меньше атома, не была настолько эфемерной частичкой измерения. Ах, кварки, атомы… Индастриаз лишь однажды где-то услышал такие слова — а потом узнал, что такие заумные, но короткие термины, используются в городе, что считался их ближайшим соседом — Саркофаге. Это место было… Странным. Как минимум потому, что Бейну было сложно представить огромный город, где так мало людей — и что все там заражено чем-то опасным, что называют ядерным изучением. Однако он не позволял себе об этом долго думать, упрямо махал головой, упорно садясь за книги. Экзамен был очень скоро. Он странно реагировал на власть, и иногда он был не согласен с высказываниями по телевизору, но молчал так как хотел жить лучше. Родители были заядлыми патриотами и хотели сделать из него с такого-же патриота. Но с появлением брата они напрочь забыли о нём. Если он не сдаст экзамены, его отдадут в лагерь, а там ему будет очень плохо. Однажды он гулял по району и пошёл проследить за каким-то странным мужчиной. Если бы он его сдал, родители бы наконец-то заметили его и похвалили. Так что не думая ни секунды, он ринулся за ним в поворот. Мужчина зашёл в подвал, откуда были слышны вопли и песни, которые поют странные люди. «Это предатели!» Подумал он, но как только развернулся, чтобы убежать и сделать донос, как в глаз ударило что-то холодное, металлическое. Проснулся он на холодной земле. Его выбросили и избили как зверька. Глаз очень жгло, и боль была настолько невыносима, что тот хотел умереть. Еле как он дополз до дома, где родители даже не обратили на него внимание. Экзамен был через неделю, он должен быть здоровым к тому времени. Бейн завалил экзамен. Родители отдали старшего в лагерь для тех, кто не сдал, и там он провёл просто ужасное время. Его били, орали, унижали. Он терпел ради родителей. Ради себя. Глаз болел, он перестал видеть что-либо им, и там, скорее всего, появится шрам. Донос он так и не сделал… В подобных местах сильно теряется счет и осязание времени — холодное утро сменяется холодной ночью, а от постоянного шума, состоявшего из матершины, угроз, криков боли, стенаний, звуков ударов, ломания костей и прочего, постоянно болела голова. Еще юный мальчик, попав в это, только чудом не сошел с ума — но вынес для себя целый ряд важных уроков. Как бы он не хотел, но ему приходилось лгать, клеветать, подставлять других — просто чтобы выжить. Приходилось учиться быть хитрее и сильнее, причем многое делалось буквально на ходу — счастье, что еще юный Индастриаз быстро учился. Сколько он там пробыл? Год, два? А может с десяток лет? Да нет, столько бы он не протянул — так долго просто не живут — надзиратели не позволяют. К слову, находясь в этом лагере, он, можно сказать, впервые увидел частичку Саркофага воочию — будь это при других условиях, он едва ли это заметил, но… Кажется, он залез на одно высокое дерево, которое ему позволяло видеть на многие километры вперед — и он увидел большую, бело-желтую штуку, на которой был небольшой кружок — а вокруг было три длинных тонких обруча — и все это в темноте светилось ярко-синим, освещая бело-желтый каркас — конечно он не знал, что это на градирни АЭС, что была расположена на одном из периметров Саркофага, в темноте светится атом в геральдике — но он любовался до тех пор, пока его не нашли. За это, его, конечно, сурово наказали, долго-долго избивали, выбив это воспоминание у него из головы — но пока память помнила, он помнил. Конечно, когда ему позволили выйти, он стал позор не просто для всей семьи — пожалуй для всего района, если не больше. Стало ли его имя синониму слову «предатель»? Так оно и есть. Поначалу Бейн, конечно, пусть и не скрывал, но отмыться от позора пытался — и лишь спустя определенное время перестал открещиваться от того, от чего не отмоется даже на том свете. И ничего — стиснув зубы выжил, пережил — даже если остался низшим с сомнительной репутацией. Собственно, ходит много разных слухов, почему Сумеречный однажды взяли и переименовали в Сумеречный — самая популярная версия посвящена тому, что это название в каком-то смысле отражало то, что случилось с цивилизацией на этих землях — но реальность звучала куда проще и прозаичнее. Давным-давно, еще, может, в веке 19, был один знатный род, фамилия которых, собственно, таковой и была — Сумеречные. Говорят, в семье было много детей, но, конечно, выжили только три сына — имена двух давно уже никто не вспомнит, но имя одного помнится и по сей день прекрасно — Август. Август Сумеречный был взрослым не по годам, всегда какой-то мрачный, хмурый, прямолинейный — он не был жестоким, скорее просто грубым и бестактным. У детей еще даже в то время не было детсва в его традиционном понимании — и, несомненно, на его мировозрение повлияли не в меру жестокие и жесткие родственники — собственно, именно они и облачили этого мальчонку впоследствии на всю жизнь в черный оттенок вечного траура. Отец бил свою жену, а мать, скрывая побои, отрывалась на Августе — и он никогда не думал о том, что это неправильно или не нормально — просто воспринимал как должное — словно бы так должно быть. Так должно быть. Август первый раз женился достаточно рано — ему было 17, а девушке, что нарекли ему женой — не было даже 16. Он тоже был жестоким и грубым — от того она погибла сравнительно рано — едва прошел год с их свадьбы. Ему никто ничего не сделал — мужчинам тогда было дозволено все еще больше, чем их женам — да и влияние рода было таково, что к ним не прикопаешься. Потом, ближайшие года 4, он с чистой совестью занимался своими делами — работой, конечно, ибо для него более ничего и не существовало — потом мать, не так давно похоронившая отца, опять женила его — в этот раз на какой-то, откровенно говоря дурнушке, имя которой он даже не запоминал — надобности не было. Дети… Были ли у них дети? Он не знал, а когда они появились — не понял, от кого они — но он и ничего с этим не сделал, пустив все на самотек — его мучили другие мысли, не мирские. Однако время шло, он взрослел и старел — и все больше задумывался о том, что… Ему не хотелось умирать. Даже живя бесцельно, ни делая ничего, только отравляя всем жизни, он не хотел умирать — и от того страшился всего того, что могло забрать его жизнь. А точнее страшился он всех. В те времена атеизм все еще был страшной вещью, особенно страшнее было, когда в нем тебя обвиняли — но если в Бога Август никогда не верил, то вот в Сатану — всегда. Возможно просто падший ангел однажды, все-таки, где-то Всевышнего да обхитрил в их извечной игре — но именно призыв какого-то демона по старой оккультной книге ему помог сохранить то, за что он так трясся — жизнь. Не молодость, о какой молодости может идти речь, если на момент всех этих событий ему уже было за 46? Пусть даже внешне об этом не скажешь. Живя вечно, на его глазах погибла уродливая жена, явно не его дети, все те, кто были и врагами, и друзьями… Они погибали, оставляя Августа где-то за плечами — и все те события ему сильно подпортили и без того черный дух, вбив в голову одну элементарную мысль. Человеческая жизнь ценна только тогда, когда она приносит пользу — так от людей проку нет, пускай умирают — все они лишь ненужный фактор. Пробравшись в высшие госструктуры еще тех времён, Август начал доказывать весомость своих мыслей и там — те, кто соглашались, со временем становились якобы друзьями — от иных же избавлялись — и именно такую позицию много позже изберет для себя Сумеречный. Собственно, когда Сумеречный стал тем, чем он есть сейчас, вокруг личности Августа был возведён культ — а сам он ушел в тень, со своего пьедестала наблюдая за всем тем, что творилось в родном городе — и никто из современного поколения даже не знал, есть ли он на самом деле или нет — они просто слепо верят. Знали бы они, что Август все еще жив до сих пор — возрадовались бы особенно — но… Это знают люди только из самых высших сословий — низейшим же не надо. Пожалуй одна из немногих, кто о нем знала, и даже больше — видела в живую, — была Амелия. Вот кто бы мог подумать, да? Амелия Розалин давно уже использовалась для того, чтобы вычислять инакомыслящих — и либо от таковых избавлялась она — либо это делало само государство. От того, собственно, это самое государство ей ее свободу, что творилась у нее в квартире, и прощало — но, как говорится, всему есть предел. Собственно, Амелия послала Бейна к границам Саркофага только по той причине, что ей нужно было его подставить — а места более идеального, чем столь протеворечивая зона экологического бедствия, не было — и если этот наивный шрамированный мальчик все-таки в Сумеречном снова объявится — его будет ждать каторга — не вечная, ибо в Сумеречном вечный только сумашедший патриотизм — но он явно помучается, прежде чем сдохнет. И буквально на следующий день, Розалин отправилась именно туда, в место, куда совершаются доносы — оно работало круглосуточно, кто-то постоянно на кого-то доносил. Внешне оно напоминало маленький и вполне незаметный офис, разве что крайне темный и мрачный — однако именно эти пункты, которые были едва ли не на каждом шагу, были самым страшным, что присуще для Сумеречного — и идя в ближайший такой, Амелии было сложно скрывать торжествующую ухмылку — но она скрывала, просто чтобы не вызывать подозрение. О, она видела, как этот дурачок Бейн смотрел на нее — любовным взглядом побитого щеночка, который хочет, чтобы его куда-нибудь забрали — лишь бы подальше с холодной улицы, ибо только такие в Сумеречном и были. Но… Самой Амелии было все равно — она уже для себя решила, что любовь — лишь яд, да рычаг манипуляции — от того заслать Бейна оказалось куда проще — намного легче, чем казалось. Ей было все равно, что произойдет с Индастриазом вообще — убьют ли его свои, замучают в исправительном лагере — или же застрелят на закрытом деревянном блокпосте, растворят в ядерных отходах… Ей все равно — Амелия выше этого. Свернув за угол, она вошла в нужный ей кабинет без стука — там ее прекрасно знали. — Ну здравствуй… Те, — хрипло тянет она, давит приветственную ухмылку, что на ее болезненном лице смотрится особенно плохо — Я с доносом. — Здравствуйте, — мужчина кивает — Амелия Розалин, не так ли? Кто на этот раз? — он говорит это сухо, без эмоций — по статусу положено. — Она самая, — женщина кивает в ответ, ведет себя излишнее вежливо, бесшумно закрывает за собой кабинет — а потом подходит и игриво присаживается на край стола, смотрит с вызовом — наивно думает, что ей что-то перепадет. Мужчина от этого лишь морщится, хотя сильно хочет скривиться. Ебливая стерва. Он таких не любит. — И так, записывайте, — приказывает она, словно бы не специально поправляя лямку черного лифчика — обязательно кружевного — в этом она слишком очевидна — Бейн Индастриаз. Насколько я знаю, личность весьма известная. — Весьма… Весьма… — без особой радости соглашается мужчина, делая пометки в черной записной книжки — Ну и куда же он ушел? — О, весьма не далеко, — Розалин спокойно пожимает плечами — Всего лишь… К закрытым границам наших соседей — куда-то в Саркофаг. Но должен вернуться, прихватив с собой что-то из их домов. — Вот урод, а, — мужчина искренне морщится, не понимая — почему многие бегут туда? Им что, там медом каким-то особенным, радиоактивным, намазано? — Согласна, — ухмыляется Амелия, склоняется ближе — вот только совершенно не ожидает, что ее крайне грубо толкнул в плечо, отчего она завалиться на пол, громко шлепнувшись — Эй! За что?! — Приступил приказ о вашей ликвидации, — крайне спокойно говорит мужчина, направляя на нее небольшой, черный пистолет — обязательный, табельный — да выстреливая, убивая одним четким прицелом. Вы не подумайте, он не палач и не маньяк — он просто исполняет приказ, особо не думая, что это не правильно. Донос, собственно, тоже не правильно — но для Сумеречного и не такое стало нормой. От того единственная сейчас головная боль — это как же по умнее избавиться от тела этой светлой проститутки. Тем временем Август ехал по одной очень засекреченной тропе, которая вела к выезду из Сумеречного — и знали о такой тропе только воистину избранные — другим было просто не обязательно. Собственно, едва ли он бы сорвался и поехал сюда без веской на то причины — просто одно… Существо назначило ему встречу. Август и Радиация ни разу не близки, между ними нет ничего, кроме сухого призрения друг к другу — и единственное, что их объединяло, так это лишь нечеловеческая природа — вот только если Радиация таковой была всегда, Август таковым со временем стал. Таковые… Насколько же точно их описывало это слово — таковые? Хотя при этом, положа руку на сердце, эта огромная тень раздражала его сравнительно меньше — просто в то время, как от других резидентов прет непроходимый идиотизм, Радиация исходила, собственно, радиацией — да высокомерием — однако именно этого ты и ждешь от сущевства, которое уважает только себя. Подъехав к нужному месту, Август глушит машину, а потом, чуть подумав, выходит — оборачивается, но никого не видит. А впрочем… Если тело резидента Саркофага было способно нарушать все атомные и субатомные, логические и физиологические законы, — для нее не было сложности оказаться где угодно в любой момент — и в любом месте. Со стороны глухого леса раздается трескающий звук, отчего Август мелко вздрагивает — а опосля наблюдает, как из леса выходит Радиация, цепляясь подобием не то юбки, не то платья, за длинные, сухие, острые ветки — «ткань» натягивается, трескается, судя по звуку, но для видимости глаза не рвется, все еще оставаясь непроглядно-черной — словно не часть ее плоти ветками рвется. В прочем, Радиации даже полноценное лицо не нужно, чтобы понять — ей глубоко все равно. Все равно на то, что ее потрошат сухие ветки — и точно также все равно на ту двойную, опасную игру, в которую она оказалась втянута — по собственному желанию, ее никто не заставлял. Как только ветки и лес остаются позади нее, она встает буквально в нескольких шагах от Августа — и пронизывающе смотрит своими бело-лунными глазами с косым разрезом, буквально потроша душу. Она ему не нравилось. Вообще, такие женщины Августу не нравились никогда — чертовы дьяволицы они считают себя самыми умными, думают — что им все можно. Если есть статус — пользуются статусом, отбивая его по максимуму. — Не могу сказать, что рада встречи, — сразу же говорит она, гордо складывая руки на груди — ее высокомерие бьет из нее фонтаном, уступая лишь ее радиации — От того я не вижу смысла тянут кого-то там за мошонку. Твоей власти скоро придет конец, готовься. — Это они тебе так сказали? — сухо интересуется он, сильно кривлясь — прямолинейность Радиации иногда его убивала. — Практически. Они вслух этого никогда не скажут, но я-то людей могу читать изнутри, — она не сдерживает какого-то тяжкого вздоха, прямо в ее фирменном стиле — Я прекрасно знаю о том, что по твоим улицам недавно прошло восстание. Ту империю, что ты воздвигнул на своей фамилии, начала рушиться — она, конечно, идеальна, но — не вечна. Другие, конечно, пока не знают. Но… Ты прекрасно знаешь, что только крепкие мужчины есть опора для режима. И пока я с помощью таких пришла к власти — ты своих вынудил бежать, ну или же уничтожил — причем самолично, даже не чужими руками, а своими. Недовольных режимом много — а у других в планах их отловить и воспитать. — Ты будешь в этом учавствовать? — буквально в лоб спрашивает он. — Ты прекрасно знаешь, что нет, — заявляет она, спокойно пожимая острыми, но угловатыми плечами. — Мы прекрасно знаем, что ты лжешь, да? — скрипит зубами он. — Частично. Я не стану этим заниматься без надобности — у меня других дел много, — честно отвечает она. Честность. Пожалуй, разве что честность — единственное, что в Радиации есть из хорошего — но при этом всегда сложно сказать наверняка, когда же она врет — а когда говорит правду. И так. Они стоят, два резидента сомнительных городов, с нечеловеческой природой — и легкий ветерок трепит их ветхие от возраста тела, в то время как каждый из них думает о своем — но ни о чем хорошем. Когда где-то вдалеке раздается знакомый гул, гул атомовоза саркофажского образца — внутри Радиации что-то холодеет. Похоже, пока ее не было, эти болванчики куда-то залезли.