Бетонные купола блокад

Когда Радиация, слишком встревоженная, объявилась, чтобы надавать непутевым болванчиком по шее, она сначала долго молчала, как-то неловко зависнув в дверном приеме — а опосля, видимо, достав запавший от шока язык, закричала: — ВЫ ЧТО УСТРОИЛИ, ИДИОТЫ?! — кажется, от её крика задрожали старые деревянные рамы с толстыми стеклами — их едва не выбило голосом, который перешёл в режим ультразвука — ВЫ КУДА СВОИ ОТРОСТКИ ЗАСУНУЛИ?! ВАМ ИХ ДАВНО НЕ ЛОМАЛИ, ИЛИ ЧТО?! Майор Радон, Цезия, Плутоний, Бейн сразу как-то задрожали, скукожились — внезапно им даже начало казаться, что они начали разительно уменьшаться, в то время как Радиация как раз стала расти, питаясь их страхом, подкрепляясь еще и своей злобой — лунные глаза, казалось, засветились не освещающим светом, а ослепляющим. Стоило ей сделать шажок ближе — и все четверо сразу же испуганно отпрянули назад, как-то неловко зацепившись своими ногами друг да друга, оказавшись на пятых точках, едва их не разбив — Радиация на это лишь сильнее зарычала — Бейн отчего-то на миг подумал, что Радиация, вполне, могла бы обнажить зубы (клыки, осколки?), челюсти, десна… Но этого не произошло. Как было черное подобие лица — таким и осталось — вся злоба читались по глазам — да по позе разозленного зверя. Бейн невольно задрожал еще сильнее — когда-то также на дыбы вставали озлобленные чем-то мать, отец… Надзиратели… Радиация — тоже — надзиратель. Или, вернее сказать, назидатель. Она также — назидает, нависая над Саркофагом. — Ну? — вроде бы спокойно, но скрипя несущевствующими зубами, спрашивает Радиация, уперев руки в боки, да сильнее нависнув — Я, кажется, задала вопрос… — она нависла сильнее — И, кажется… Все еще не получила интересующие меня ответы… — Я… — Цезия опасно осеклась, на инерции дергаясь, пытаясь спрятаться за мужчинами — Возможно, здесь виновата я… — Но… Если выражаться корректнее — то виноват я, — скрепя сердце, заявил Бейн, прижав Цезию к себе. — Вот что-то я вообще не удивлена, — бросает Радиация — а опосля из её спины вырастают четыре руки, которые сразу же схватывают провинившийся квартет — да неприятно тряхнув, тащат куда-то в сторону кабинета — Ну что ж… Сейчас разберемся! — и с ее стороны уже идет какой-то злобный, грудной рык. Кабинет Радиации, на удивление, не выглядит таким злобным, каким обычно представлялся в голове Индастриаза — скорее даже наоборот, вполне себе светлый, мирской — такого убранства меньше всего ожидаешь от огромной злющей тени, которой даже зубы не нужны, чтобы кусать и скалиться. Вообще, Саркофаг, положа руку на сердце, не выглядел мирской зоной — даже не зная о том, что тут бродит радиация — но несмотря на это, многие вещи делались, строились, косясь на что-то простое, доброе — от того и выходили причудливо-смешными — но что в кабинете Радиации отчего-то было действительно все по доброму, мирскому — и везде были преимущественно белые, серые оттенки — убранство почти как в лаборатории. «Наверное», — думается Бейну, когда он неуютно ежится на вполне мягком стуле — такое только для посетителей, у самой Радиации даже не большое кресло, а чертов большой трон — «Днем он выглядит даже приятно» — вот только проверять это ему не особо-то и хотелось — ни днем, когда водородное солнце осветит все произошедшее — ни сейчас, темной ночью, когда их в любой момент могут вынести из её кабинете вперед ногами — совершенно не хочется. И все-таки — странно. Что Бейн, что саркофажцы — не такие, странные — сколько кружек горя хлебнули, сколько всего застали и пережили — все равно не хотят умирать — все ещё не хотят умирать. Как будто будущее должно было быть более снисходительно к ним, ласково — хотя это все равно не так — и вот ведь парадокс, все еще хотят жить — даже если улучшений в обозримом будущем не предвещается. Может — вот она? Черта, что присуща только действительно людям — а не конченным садистам? Все еще хотят жить, даже понимая, что никаких улучшений не предвидится. Просто… Умирать не хочется. Вот и все. Не потому, что чего-то ждут — быть может, Бейн еще в улучшения слепо верит — а вот чего ждать, во что верить, саркофажцам, которые и так пережили все самое плохое — но и все самое хорошее? Эти люди, буквально живя со смертью в обнимку, уж определенно видели жизнь без прекрас, прекрасно понимая, что даже смена резидента им ничего нового не подарит — как они работали на благо страны, так и будут работать — также как и умирали от радиации, также и будут — возможно, поменять свой режим им бы помогла смена режима в городе, но какой от этого прок, если избавляться от опасной радиации им придется даже не годами, а веками? Быть может — саркофажцы все ещё жаждали жизни только потому, что это все происходило на инерции? Бейн им в душу не стремился заглядывать, но отчего-то догадывался, что, пожалуй, искреннего желания там давно уже нет. Просто хотелка — просто на инерции. Почти как программный код. Почти как инстинкт. — Цезия, — шипит Радиация, злобно изгибается, пряча голову где-то под поднявшимися плечами — Это, конечно, мило, что ты пытаешься ему привить что-нибудь да от саркофажца, но… — она берет, прерывает сама себя, щурится — а потом бросает: — Не важно. В любом случае, ты меня поняла. — Да, мэм, — грустно кидает она, смотря куда-то вниз, на свои острые колени, что в темноте зажглись кислотно-розовым. В прочем, понимает не только она — но и все остальные, даже сам Бейн. »…Ему никогда не стать саркофажцем, смирись.» «…Таким образом он не приблизиться к нам, дура.» «…Он все еще нам чужак, не забывай. И нужен для свершения определённого плана.» Формулировок одной мысли было крайне много — вот только смысл у этой мысли был один, и даже несмотря на то, что у Индастриаза от этого неприятно засосало, стоило понимать, что столь злобный и нечеловеческий резидент был прав — саркофажцем не родился, саркофажцем не станешь. Они… Просто разные — даже не люди, а просто две прямые, что случайно пересеклись. Просто разные — и с этим ничего не сделаешь, надо просто смириться. Возможно, проживи сумеречник в Саркофаге с десяток лет, он, возможно, и немного бы приблизился к ним — но… Никогда не знавший смертельных потоков радиации, не проходивший это поколениями, годами, не передавая своим детям геному, устойчивую к ядерным потокам, он здесь долго не проживет — ну может максимум год, что с рубежа его возраста ощущается как совсем малый срок. Стоит просто смириться — да ждать, что же убьет его первым — быть может, его за жопу укусит радиация? Или это его родной город придет выгрызать душу? В прочем — а какая разница, если он мучительно умрет в обоих ситуациях? — Прости… — жалостливо тянет Цезия, опустив свою голову без сил на плечо Индастриаза. — Потом будете друг у друга прощения просить, — обрывает им столь лирический момент Радон, как-то тяжело светясь таким же зеленым, как и начальница, да поигрывая с дробью — Ну так… А что с атомовозом-то делать? Как останавливать? — Не знаю, — морщится Радиация, схватившим руками за лоб, массируя его — Остается лишь надеяться, что он окажется настолько тупой, что не догадается выехать за территорию Саркофага. Ну… Я про периметры. Так нам будет легче его остановить — и хоть какую-то часть проблем избежим. — А если… — тихонько подает голос Плутоний, отчего все разворачиваются на него — А если он все-таки покинет территории Саркофага — что тогда? — Будем смотреть по ситуации, — буркает со своего места Майор Радон. — Если он не решит отлакомиться другими городами, или их местными жителями — может можно будет перехватить на их рельсах, — рассуждает Радиация, возведя глаза к потолку — Если начнет танковать на них… — ее впервые на глазах Бейна передергивает — Не знаю, что тогда будет. Ничего хорошего. Чуть вздохнув, она устало дергает рукой — да чуть ли не цыкает: — Свободны, — и отворачивается на кресле от них, упираясь немигающим взглядом в большие панорамные окна. Быть может, Радиация и не человек, и никогда человеком и не была вовсе — но и думать о чем-то плохом, о поистине крупных проблемах, ей не нравилось тоже. Это… Так по человечьи. Однако столь шкодливый квартер не разошелся — лишь коллективно забился на кровать в комнате Бейна, сидя в какой-то гнетущей тишине, думая каждый о чем-то своем — да отбрасывая цветные тени на Индастриаза, немного освещая его. Вот только едва ли кому-то было до этого дела — ныне были проблемы и по больше. «Если атомовоз покинет Саркофаг — то Она нас убьет», — думал Радон, не мигающе уставившись в пылающую зеленым стену — «Ну пусть не убьет, предположим сравнительно хорошим вариант событий. Но черт побери! Мне уже надоело в больнице врать, что я пострадал во время тренировки, а Плутоний и Цезия якобы случайно упали с лестницы!» Плутоний, казалось, сейчас даже не думал — просто молча содрагался, мысленно надеясь, что атомовозик будет не таким злобным — не подставит их… Цезию… Бейна… Себя… — Она нас убьет, — буквально поставила Цезия на всех точку, уронив лоб на свои руки. «С чего такая уверенность?» — так и хочется спросить Бейну, но он, однако, старательно прикусывает язык, понимая — сейчас лучше не лезть. — Спасибо, Цезия… — как-то неясно издает Плутоний, скрестив руки на груди — да мельком посмотрев на нее. — Всегда пожалуйста, — бросает она, все еще не поднимая глаз — застыла, словно молиться. Словно бы в Саркофаге вообще было, кому молиться. Конечно атомовозу до лампочки, чего там хочет этот квартет — от того утро в этом доме-панели начинаются с новостей по планшету Цезии, который транслировал новости из других городов — и их новости как раз трещали об внезапно ожившем атомовозе. — То, что сделал Саркофаг — безнравственное приступление против природы и людей! — недовольно восклицала какая-то ведущая какого-то новостного и очень раскрученного канала — Мало того, что Саркофаг не уничтожил образцы, так еще и каким-то образом оживил один из них! И более того — натравил на мирный люд других городов! Резидент этого города-зоны пока никакие комментарии давать не спешит, но теперь ей не отвертеться от того факта, что она, по сути, запустила ядерную бомбу в сторону других городов! Дозиметристы уже начали мониторинг количества радиоактивных выбросов в атмосфере, и в некоторых местах естественный радиационный фон вырос примерно в тысячу раз! Но никто же не знает, во сколько он может вырасти еще раз! Пока что местных жителей эвакуируют только с тех мест, где этот монстр оставил за собой погромы, но, возможно, скоро начнут эвакуации с тех мест, где будет крайне завышенный радиационный фон, — на этих словах Цезия захлопнула планшет, небрежно отложив его на белую деревянную тумбу рядом с кроватью. И в комнате повисла какая-то слишком неловкая тишина — никто из этого квартета даже не думал — просто вслушивались в биение своих сердец, уже на инстинкте ожидая появление крайне озлобленной Радиации, которой так и не терпится сломать им какие-нибудь не особо важные кости. — Кхм… Возможно, я спрошу полную глупость, но… А как, и, собственно, почему он ожил? — тихонько спросил Бейн, наконец, прорвав тяжесть молчания. — Почему он именно ожил — ответить наверняка попросту нельзя, — как-то слишком умиленно отозвался Плутоний. — Единственное, о чем мы можем рассуждать — почему он запустился вообще, — бросила Цезия — Знаешь… У всех атомовозов стоят ядерные реакторы в задней части. И… Возможно, когда заглушали его реактор, из него попросту не извлекли топливо — за столько лет оно себя не отработало, и ты, похоже, мог случайно запустить реактор снова, — она берет и нервозно пожимает плечами — Мы не можем ответить точно, насколько это так, ибо у меня сейчас нет данных на этот атомовоз — от того мы не можем знать, какой там реактор, на каком виде ядерного топлива он, и насколько давно этот атомовоз неактивен. — Можно ли уточнить, что ядерное топливо из себя представляет? — чему-то интересуется Бейн, сам не особо понимая, зачем ему эта информация. Просто так. Потому что в Саркофаге много чего «просто так''. — Всего лишь урановые таблетки, — отмахивается Цезия, а потом, заметив взгляд Бейна, бросает усталое: — Забей. Там сложная и долгая тема, к тому же перекликающаяся с реакторостроением. Индастриаз на это ничего в слух отвечать не спешит — лишь кивает, захлопнув пасть — раз уж ни Цезия, ни Плутоний, не спешат блещать знаниями — то все очень серьезно. В прочем, если так открыть новости — то все еще хуже, чем может показаться сначала. — Мне больше интересно другое, — подает голос Плутоний, протирая очки голубенькой тряпочкой — Кто будет эту штуку отлавливать? — Я… Уточняю этот вопрос, — неловко признается Майор Радон, потирая затылок сквозь шлем — И вроде как Радиация не намерена посылать наших людей на его отлов — особенно когда узнала, что на отлов этого монстра другие города пошлют своих болванчиков. Так что, судя по всему — явно не мы. — Не боится, что они не сдюжат? — интересуется Плутоний. — Мне кажется она больше боится всей той бумажной волокиты, что на нее сейчас обрушится, — негромко бурлит Эманатор, словно говоря что-то страшное, неприятное — в первую очередь для него самого. В то время, как Радиация бросила все силы на борьбу с новой проблемой в лице внезапно ожившего атомовоза, все были вынуждены отвернуться от Бейна, буквально лишив его внимания и защиты — нет, конечно, Цезия по возможности заходила, даже вытягивала его на мини-свиданки, все также добро и звонко хохоча — не то, чтобы у нее было много поводов для смеха, но сквозь силу и боль, она себя все-таки заставляла, пытаясь заразить Индастриаза не только радиацией, а еще своим позитивом — даже если выходило паршиво. Иногда ей казалось, что все-то у них так выходит — паршиво. От того ее улыбка переодически трескалась, ломалась — и Индастриаз был готов поклясться, что слышал этот хруст — даже несмотря на то, что саркофажка пыталась его убедить, что все нормально, что все будет хорошо, аргументируя это тем, что «Все просто обязано быть хорошо. Как будто такое подчинялось Цезии, право слово. И ладно бы, если бы все застыло именно в таком неловком молчании — но… За Бейном пришли. На самом деле, этот исход был очевиден — не очевидно лишь было то, что они взяли — и заявились в Саркофаг — не в главный офис, конечно, их бы за это Цезия убила на месте — но все равно же, где-то затаились — и выслеживали, потихоньку собирая на своего «сородича» компромат. Это было так в их стиле, на самом-то деле — преследовать и истязать до последнего. А Бейн… Откровенно говоря, Индастриаз, живя в столь безмолвном месте, как-то успел подзабыть, что люд его города достаточно мстительный — от того к такому естественному возмездию не был готов. Они просто напали ночью, в темном переулке, оглушили обрезком трубы — да понесли обмякшее тело по известному только им маршруту. Это так в их стиле. Это мрачное место, куда Бейна запрятали, целиком и полностью состояло из темных листов металла — и все тут происходило без лишних эмоций, разве что, может, с нотками злобы — причем злоба-то шла не от места, не от интерьера — а от людей. Люди были… Да не люди они, если отвечать, положа руку на сердце — просто оборотни, псы, берсерки — также на всех скалятся, рычат, кусаются — думают, что все это во имя какой-то великой цели. Как же Бейну хотелось их разочаровать, а еще лучше — ответить агрессией на агрессию, ударить в ответ — но увы руки у него связаны — точнее плотно стиснуты за спиной старыми наручниками. Эти наручники… Такие старые — такими свободу Индастриаза ограничивали еще во времена его первого исправительного лагеря. Вот ведь вполне понятный парадокс — много старого до сих пор в ходу как и у Сумеречного, так и у Саркофага — вот только если в ядерном городище все это навевает какую-то теплую, даже приятную тоску — в городе-закате на это лишь появлялись злые мысли, что ничего-то у них не меняется. Сумеречный, в прочем, не для этого — он не создан для того, чтобы начать со временем меняться — но только если это не регресс. В регресс можно. Наручники, конечно, дико неудобные — сковывающие, ограничивающие движения, неприятно натирающие — хотя не стоит забывать, что подобные вещи люди редко используют для удовольствия. В Сумеречном — уж точно никогда. Для достижения удовольствия здесь только слепой патриотизм — да не менее слепое служение столь мрачной родине. Кроме того, что все тут создано каким-то кромешным металлом, Индастриаз невольно замечает, что находящиеся тут люди — ну может не все еще перешагнули полувековой рубеж, а молодые… Ну… Скажем так — пожалуй самый молодой здесь именно Индастриаз — также как и больше всех покалеченный — и от того в нем есть слабая надежда, что… Что пусть не его поколение, но молодняк — начинают прозревать, одумываться, не брать на душу столь тяжкие терзания… А потом, буквально спускаясь с небес, разбиваясь о жесткую землю, понимает — да даже если допустить такой поворот событий в их городе — то он явно этого не застанет, не доживет. — Не забывай, что ты уже не в своем Саркофаге, — злобно говорит ему какой-то мужик, неприятно кривясь — словно бы настолько когда-то Саркофаг его обидел, что о нем не хочется вспоминать — Так что без глупостей, усек? Ты и так накопал уже не три пожизненных, урод. Подождите, некто, вы ошиблись — присваивать себе Саркофаг — это фишка другого «человека». «Отчего же не на все пять?» — возникают в создании веселый, звонкий, голосок Цезии — так она звучала, когда над чем-то смеялась, высмеивала — определенно, у нее был бы именно такой тон — но Бейн — кремень, скала! От того упорно молчит, ничего не отвечает — лишь изворачивается, оставляя отпечатки пальцев, кожа которых была уже отчего-то ободрана — возможно, получил тогда, когда убегал от ожившего атомовоза. Эта тварь ему снилась, причем не раз — и каждый раз, когда настигала, он просыпался в холодном поту, едва не проглатывая свои же легкие — кроме того, что это было крайне страшно, он от таких снов чувствовал себя в хлам убитым еще и физически — и буквально задыхался-задыхался, пытаясь прийти в себя — и тупо не упасть в обморок. Но нет. Не сломился тогда — не сломается и сейчас. Бейн же кремень, скала! Он не сомневается в этом даже тогда, когда его избивают тяжелыми дубинками из какого-то черного материала, чередуя эти удары с больными ударами ногами по его сжавшемуся телу. Кремень… Скала… Скала… Кремень… Кремень… Скала… Кремень… Скала… «Между прочим, кремний имеет пять радиоактивных изотопов с массовыми числами 25, 26, 27, 31 и 32, » — ласково щебечет в его сознании Цезия, обрастая темнотой, прямо как своя психованная начальница. Да поможет ему кто-то свыше — и это явно будет космическая радиация. Для доказательства, что он успел «отъесться» именно в Саркофаге, его, чуть позже, избитого и окровавленного, облучают под ультрафиолетом, под которым становится ясно, что был-то он именно в Саркофаге — следы Цезии, многочисленные следы Цезии, горят в холодном фиолетовым каким-то теплым розовым — просто под ультрафиолетом видна радиолюминесценция, и пусть и не такой, но очень похожий принцип у урановой посуды, что в Саркофаге так много, что ей пользуются, как самой обычной, ибо свою ценность там, прямо как урановая глазурь, она уже потеряла — а именно схожесть в том, что завораживающий зеленый цвет эта посуда давала только под влиянием ультрафиолета — так она была словно бы простая, слегка зеленая, обычная — и несла прежде всего не ядерную опасность — а токсическую опасность, что исходит от метала — и более уже давно для Саркофага никакой ценности не представляла — просто — это обыденность. Индастриаз не уверен, как это усвоил, как узнал — но быть может, если не говорила Цезия — то тот же Плутоний, да? Или, что более маловероятно — сам Майор Радон? Ну, уж точно не Радиация, право слово! А когда замечают где-то под кадыком тот самый, небольшой, ядерный ожог — эдакий поцелуйчик — лишь сильнее морщатся, явно считая своим долгом сказать: — Считай, что они тебя заклеймили раньше нас, урод. И Бейн правда так считает, правда. Потому что понимает, что вся эта ядерная шайка на это более чем способна — Радиация так-то особенно, ведь именно она, да ее тезка из азов ядерной физики и химии, обычно является зачинщиком всего самого плохо. Индастриаз и на это молчит — лишь злобно жмурится, мысленно едко выплевая оскорбления в их сторону — не в слух, лишь в голове — ибо зубы ему еще нужны, также как и гланды, и язык, и другие связки. — Молчишь? — край едко замечает кто-то, кого Бейн не способен охватить в силу садящегося зрения — Ну молчи-молчи… Пока можешь, — да от него отворачиваются, видимо перебирая на него компромат. Индастриаз лишь сильнее жмурится — но молчит, сохраняя стойкость. Хотя не все, пропитаное радиацией, обладает стойкостью. Конечно, чтобы сильнее его унизить в глазах его родни, они… Вызывают его родственников. Это даже не опознание человека — а просто голое унижение. Мать от переизбытка эмоций сразу начинает плакать в сильное мужское папино плечо, отец — пусть не рвать, но метать и злиться, подобно бешеной собаки — а брат молчит, упрямо поджимая губы, отчаянно пряча глаза куда-то в пол. Бейн его понимает, правда. Без слов, они не нужны, понимает, что брат пусть им и не недоволен (кажется, ему было в сущности все равно), но — разочарован. Что ж. Однажды Бейн уже когда-то стал позором, разочарованием, грузом в семье — ему не привыкать, правда — и даже когда душу от этого представления у него начинает трепать, он все еще стоически молчит — лишь упрямо и злостно поджимает губы, не понимая, какого черта они не могут просто заткнуться — и оставить его в покое, навсегда забыть. «Нет, серьезно. Это что, так сложно?» — думает он, едва слыша себя за рыданиями матери — «Это… Просто гребаное издевательство.» — Ты… Ты… Ты… Ты сволочь! Вот ты кто! — наконец выдавливает из себя мать, некрасиво размазывая черную тушь по щекам — это так не по регламенту — Ты! Куда, в какую сторону ты посмотрел?! В сторону этих ядерно-зомбированных! Ну чем, чем тебе-то у нас хоть хуже жилось, а?! Был бы ты прилежный — и наше Великое государство тебе бы выдало хорошенькую девочку! — Бейн на это лишь раздраженно закатывает глаза — Ну чем тебе-то хоть понравились эти больные земли, это больная девица с яркими волосами, да в короткой юбке, а?! — и снова заходится рыданиями, от которых, по правде говоря, у всех уже болит голова. — Я вот не пойму, в кого ты у нас такой ублюдок а? — злобно цыдит отец, одним глазом косясь на него — а другим туда, в фотографии, на компромат, где засняли в разных позах и разных местах его и Цезию — Ты нас уже однажды подставил, да так, что до сих пор от позора отмыться не можем — и вот, на тебе! Снова! — он буквально скрипит зубами, где-то даже напоминая разьяренного буйвола — брат, что неуютно сидит подле него и матери, все также упрямо молчит — лишь рассеянно смотрит на столь яркую девушку, возможно, даже любуется, ибо никогда такую не видел. А вот Индастриазу уже как-то надоедает молчать — от того он, скрепя сердце, ибо грубить родителям — все еще плохо, — говорит: — Вы утверждаете, что она — зомбированная? — в отличии от отца цыдит негромко, но — жестко, четко — прямо как металл. — Да! — выпаливает мать. — Конечно! Так сказало наше Великое государство! — подхватывает отец. — Ну так вот, это «ваше Великое государство» лжет, — источая сладкий яд, сообщает им Бейн — В Саркофаге нет действительно зомбированных людей, в отличии от нас, где все население давно превратили в зомби — чтобы удобнее было приказывать, направлять. То, что вы кличите зомбированностью, называется просто «разностороне-развитыми» — пока не все у нас знают таблицу квадратов, в Саркофаге все наизусть чтят ядерные законы этого мира — и это не мешает им развиваться во всех областях. Индастриаз говорит пусть и неприятные, но явно не злые, а просто правдивые вещи — банально отстаивает пусть не свою, но точку зрения Саркофага, срывается с родителями на крик, все еще считая, что саркофажцы намного лучше, чем они — и в очередной раз натыкается на какую-то холодную стену отчуждения, непонимания. Что ж. Он для своей семьи, возможно, стал проклятием еще задолго до основных событий, задолго до исправительного лагеря — от того сейчас он не видел более причин пытаться им угодить, стать лучше — и начинает делать то, чего до этого не умел — говорить правду — даже срываясь на крик, нервно дергаясь — и даже под конец срывая голос. Это все… Этот разговор… Он был ожидаем, и точно бы когда-нибудь случился — просто странно, что не еще раньше.