Бетонные купола блокад

Как и всегда, жизнь в Сумеречных исправительных лагерях была ужасна — не то, чтобы где-то вообще в таких местах был хорошо — ну или хотя бы просто нормально. Непосильный труд, пытки, допросы, психологическое давление — и все это «на благо Родины». Это… Так в их стиле. И живя в Саркофаге, Бейн как-то от этого всего… Отвык, что-ли? Однако он терпел, терпел всем на зло, боролся и выживал — даже если все это никому не нужно — и он застрял тут на вечно. Это делалось просто… Из принципа? На инерции что-ль? В любом случае, он не был уверен сколько времени прошло наверняка — однако он был жив, и жив до сих пор — просто старался лишний раз не оборачиваться, не реагировать. «Старайся косить под слепого, глухого, немого — и может быть проживешь еще немного» — однажды кто-то сказал ему — Индастриаз не был уверен, кто и когда, он действительно старался жить — выживать — именно по этому принципу. Для чего? Он и сам не знал наверняка. Быть может потому, что была потребность — но не более. Это… Так по человечьи. Похоже, жизнь в Саркофаге, да близкое общение с болванчиками Радиации, вытравили из него цинизм и дурь, сделав вполне себе неплохим человеком — сильное облучение стало лишь неприятным последствием — вполне разумная плата за шанс на новый взгляд. Кстати да. Нахватавши большое количество радиоактивных изотопов в ядерном городище, раньше недомогание, вызванное как раз радиоактивным облучением, отчего-то не ощущалось (словно ионизирующее излучение города стало для них аргоновой атмосферой) так остро, как здесь, уже далеко за пределами Саркофага — но отчего-то сейчас это самое недомогание буквально «вышло наружу», сильно снижая показатели Бейна. Можно было бы еще написать, что это также и снижало его ценность в глазах надзирателей — если бы не одно но, которое заключалось в том, что Бейн, да и другие, и так не есть какая-то ценность для верных псов — не то, чтобы он вообще когда-то имел какую-то ценность для кого-то. Он — просто. Бесценный в удручающем смысле. Ни шарма, ни обаяния — и даже без какой-то оригинальной начинки, которая, однако, все равно бы его престиж в чьих-то там глазах не подняла — удручающая информация, но, увы, правда. Бейн был… Просто был. Вместе с такими же обреченными заключенными, как и он — просто кто-то заперт на ближайшую вечность, а кому-то не очень посчастливится от туда скоро выходить. В прочем — насколько здесь такие понятия, как «вечность» и «скоро» имеют свои исконные смыслы? Собственно, стоит сделать акцент, что в подобных лагерях была… Категория заключенных (именно заключенных, а не людей — людей здесь не было, ибо надзиратели их таковыми не считали), которая буквально жаждала, чтобы их убили — то были заключенные с абсолютно поломанным сознанием, которое им нещадно промыли, оставив просто никем — человеческими оболочками без мозгов и духа. Они признавали, что виноваты, ненавидели себя, желали, чтобы их поскорее убили «во имя Родины», и это… Это было так жутко со стороны, что таких, те, кому ещё не промыли мозги, старались обходить стороной — такие заключенные были попросту умалишенными без тормозов, и ничего человеческое им было не чуждо — такое было проверено уже годами. Как подобные люди создавались? Ловкость рук, никакого обмана — их сводили с ума страшными пытками — от того они теряли человеческий облик и морально, и физически, становясь кусками изуродованной плоти — совершенно ничего приятного. Но… А какова судьба тех, кто не успевали погибнуть до пыток — не ломались и вовремя, и после? Что делали с ними? Отпускали? Нет конечно, какая глупость! Хотя… В каком-то смысле это действительно было именно так — но по сути там менялось только место, да некоторые «условия» работы — хотя суть оставалась такой же. Не поверите, но их буквально продавали Саркофагу — это была тайная, но идеальная система — в то время как у Сумеречного с них был неплохой доход, у Саркофага появлялись «рабочие на особо опасных объектах». Особо опасные объекты — это саркофажские урановые шахты, в которые сами саркофажцы редко когда шли как раз из-за повышенной опасности на этих объектах — находясь в столь плачевном состоянии, Радиация и пальцем не пошевелила, чтобы привести такие в места в хоть сколько-то надлежащий вид — вместо этого она буквально закупала у другого государства искалеченных рабов для этих работ. «Почти безотходная система» — как-то посмеялась она, рассказав об этом — смеялась тогда только она одна. Почти, ага. Лечением этих людей никто не занимался — потому что в Сумеречном их и за людей-то не считали, а в Саркофаге бросали гордое «мол, вас радиация вылечит, крепитесь.» Едва ли какая-либо радиация спешила их лечить. Некоторые клетки радиация убивает — а в других вызывает неправильное деление, что, собственно, и провоцирует различные мутации. В прочем, мутации — не самое страшное. Самым страшным последствием здесь был рак. От всех этих условий сумеречники погибали едва ли не сразу, едва выдерживая по 2-3 месяца — а их тела кидали на самое дно шахт, которое от поверхности было ой как глубоко — и там их тела оставляли уже навечно. Собственно, «почти безотходной» эта система была ядерным резидентом названа потому, что из отходов там были только тела, которые все равно крайне скоро разлагались где-то на дне — в то же время в Сумеречном было не так много инакомыслящих, а у Саркофага были стабильные показатели по продуктам из урановых шахт. Почти безотходно, да. Конечно это все было жестоко и бесчеловечно — и если Август перестал быть человеком сравнительно недавно, то вот Радиация им перестала быть достаточно давно — а может и вовсе никогда им и не являлась. Радиация — не человек. От того ей все эти зверства прощались, оправдывая тем, что все человеческое ей просто чуждо. От того — можно. Но именно столь странная логика стала для нее своеобразным оберегом, если так можно сказать. К слову, об этом системе не то, что другие города, а даже многие сумеречники не знали о такой «торговле» — не то, чтобы им об этом знать нужно. Содержались заключенные здесь в длинных, но очень узких бараках, где не было даже кроватей — на полу в лучшем случае были грязные рваные тряпки, а в худшем — уже ничего. Не было даже голых досок, просто жесткая спрессованная земля. Днем, а иногда и больше, было достаточно жарко из-за постоянной тяжелой физической работе — а ночью было крайне холодно, бывало, грелись друг об друга — даже несмотря на раны, которые быстро гноились, отчего тела приходили в негодность. И откровенно говоря, содержась в таких условиях, Бейн даже смел скучать по тому, как радиация лизала и обжигала его, когда он посмел вступить в Саркофаг — там вообще было как-то теплее, чем в Сумеречном — даже если это была теплота не от ласкового солнышка, а от сгорания химических препаратов в атмосфере. Тогда казалось, что это больно и неприятно — сейчас стало тем, без чего было тяжко. Индастриаз однажды, быть может, перед отправкой в короткий и беспокойный сон, как-то взболтнул об этом — и очень скоро вокруг него собралось едва ли не все «население» их барака — просто для того, чтобы послушать, как оно там — за границей. За закрытой границей — ибо все блокпосты Саркофага отчего-то пустовали, закрытые на большие, тяжелые, чугунные замки. Был ли это символизм? А кто ж его знает? Знают лишь те, кто эти замки, собственно, повесил — а они уже явно не топтали эту бренную землю. Слушали его, широко раскрыв рот — все то, что для него успело стать своеобразной обыденностью, для них было чудом из чудес — им было достаточно сложно представить, что в темноте у этих людей происходила радиолюминесценция — свечение под воздействием радиации. Но это было — и было очень даже занимательно, но Сумеречный своей политикой и пропагандой все тщательно скрывал и привирал — в своих интересах конечно же. «За закрытыми блокпостами живут удивительные люди», — подвел некий итог Индастриаз, рассматривая свои разбитые в кровь костяшки — «И они… Действительно люди. А не ядерные зомби, какими их старательно выставляет правительство. Да и в целом Саркофаг опасен только радиацией, да сейсмически активной зоной. Не более.» — про оживший атомовоз он предпочел умолчать, ибо в эту «сказку» и так вроде как мало кто верил. Всему свое время. Сложно сказать наверняка, сколько прошло времени — в подобных местах ощущение времени становилось попросту бессмысленным. Ну а, собственно, зачем оно, если ты уже в любом случае не покинешь столь страшное место? Вот именно — незачем. Очень многие тут вещи попросту незачем. Человечность теряется первой, и, увы, навсегда — в прочем, не только в этих местах. Зато жестокость и бесчеловечность буквально властвовали, упиваясь творящимися жестокостью и беззаконием. Но… Можно ли было сказать, что время, прямо как в Саркофаге, тут застыло? Да нет, на самом-то деле — оно было, но просто не ощущалось. Саркофаг… Саркофаг… Саркофаг… Саркофаг… Интересно, как сейчас там, после оглушительной истории с атомовозом? Ну, с Радиацией-то все понятно, этот резидент будет жить и здравствовать даже на закате цивилизации — но… А другие? Живут ли, здравствуют ли, Цезия, Плутоний, Майор Радон? Что с ними стало? Не растерзала ли их Радиация? Помнят ли они Бейна? Заметили ли его пропажу? Или им в сущности все равно? Все-таки для них он прежде всего внезапно свалившийся на голову субъект, чем действительно желанных и долгожданный гость. Но все-таки… Тосковали ли они? Хоть немного? Или спокойно выкинули из своего сознания, вернувшись к ядерной обыденности? Индастриаз не знал — и, откровенно говоря, не очень-то и хотел об этом знать, но все равно долго задумывался, причиняя себе еще более сильную боль — душевную. Словно ополял радиацией сердце — очень больно, ни разу не восхитительно — словно заживо сжигал. Откровенно говоря, эти три болванчика скоро начали ему сниться — он видел их откуда-то со стороны, пытался докричаться, будучи безголосым — но они его не видели и не слышали — и спустя время, он кое-что понял. Во вселенной его беспокойных и поверхностных снов, его в их ядерном мире никогда не было — от того они его и не замечали, занимаясь какими-то своими делами. И это оказалось действительно страшно — понимать, что в какой-то реальности, тебя в их мире никогда и не существовало — но такова их реальность. Индастриаз… Есть. Пока он еще есть в их параллели, просто далеко, на своей территории — однако в другой вселенной, их параллели так и не пересеклись — не важно, почему, важно то, что они просто никогда не встретились. И это так… Страшно, угнетающе, что конкретного заключенного аж коробит. Сегодняшнее утро едва ли отличалось от многих других — надзиратели все такие же сволочи, а людей пребывает разительно больше — почти обыденность, какой бы страшной она не была. Индастриаз с удивлением заметил, что почти привык. И все-таки сегодня явно должно было что-то пойти не по плану — с этим ощущением он еще проснулся, однако делиться этим ни с кем не спешил, оставив все при себе — даже если бы он кому-то об этом рассказал, то над бы только хрипло, жалеюще, рассмеялись — но ничего бы не сказали — потому что внутри все уже давно надломленны, а многим попросту все равно. Надзиратели как-то подозрительно молчали, злобно кривясь от происходящего — словно их известили о чем-то плохо, а земля… Дрожала. Нет, серьезно. Когда Индастриаз склонился над ней, он с удивлением отметил, что она мелко, почти незаметно дрожала — обычно с такого начинались в Саркофаге землятресения, и после некоторых в нем начинались необратимые последствия — разливались ядерные отходы, ломались атомные станции… Бейн, живя в Саркофаге, успел познакомиться с землятресениями, о которых до этого только слышал — не то, чтобы то был хороший опыт в его жизни, но он все-таки был — и это все-таки опыт. Возможно, надзиратели это ощущали тоже — от того молчали, просто не понимая, что происходит, и что же им делать. Бейн, да и те, кто это заметили, тоже не особо понимали — но молчали, стараясь хоть как-то спасти свои шкуры. Вот только в какой-то момент колебания земли увеличились, стали заметны всем — и никто не успел даже отреагировать, как бетонную стену с колючей проволкой наверху, сопровождаясь страшным ревом, пробивает тот самый оживший атомовоз, заодно убивая и какое-то количество народу, что стояло ближе всех к этой стене. — Какого черта?! — воскликнул один из надзирателей, неловко падая на зад, роняя оружие из рук. Атомовоз громко гудел, скалился, размахивая лапами, создавая толкучку и панику, заезжая внутрь и сильнее разбивая бетон — это выглядело страшно и сюреалистично, особенно для Бейна, который этого монстра, собственно, и пробудил. А еще атомовоз выглядел так, словно… Кого-то искал. Но кого? Наконец, обнаружив Индастриаза, атомовоз начал еще сильнее реветь, как-то дергаться — словно пытался на что-то указать, одновременно подгоняя, крича… Если бы у него была возможность говорить — он бы закричал Бейну поскорее поспешить, чтобы увезти его отсюда нахрен. Однако наделен он был только хищничеством, да подобием разума. Когда Индастриаз, наконец, расшифровал это, он сразу же кинулся к этому монстру, все еще не веря, что он снова встретился с этим монстром, и еще больше не веря, что у него появился шанс убраться от этого места куда подальше. К границам Саркофага… Снова к Цезии… — Эй! Куда?! — воскликнул какой-то надзиратель, сразу же пытаясь пронзить Индастриаза из табельного, что у него плохо выходит от всей этой… Крайне гнетущей атмосферы. «Куда подальше!» — мысленно выплевывает Бейн, в слух, однако, не спеша, что либо говорить — не до этого сейчас. Как только ему удается запрыгнуть внутри этого монстра, в кабину водителя, двери сами за ним захлопываются, становясь спасительной стеной от всего, что происходит снаружи — и атомовоз, грузно повернув, начинает быстро уезжать куда подальше, оставляя все и всех там, за спиной. Когда не было железной дороги, атомовоз как-то быстро и проворливо перебирал своими лапками, отчего лично Индастриаза сильно трясло, он много раз падал, внезапно почувствовав себя еще более уставшим, чем до этого — от того лежать на лопатках было достаточно приятно — даже несмотря на то, что тело болело от непосильного труда и ран. Как только атомовоз нашел железные пути, он встал на колеса и немного снизил темп, уже ровно покатившись по известному только ему маршруту. Аккуратно поднявшись на ноги и грузно упав на стул, Бейн нежно провел грубой ладонью по панели управления — да хрипло спросил: — Ну так что ж? Домой, да? Машина на это как-то радостно и утвердительно загудела — да прибавила скорости, успокаивая нервы Индастриаза стуком колес по рельсам. Все закончилось. Все ведь и вправду закончилось.