А в городах так просто потеряться

А я разбитый диско-шар, Мой осколок в каждом берце. Каждый день — кошмар. Тяжело быть человеком с сердцем. Пьяные тела трутся друг о друга, а те, кто не пьёт, наверняка уже нетрезвы только от одного запаха перегара. Несчастные. Несчастные и беспощадные русские рейвы. Эти кирпичные стены, с облезающей штукатуркой наверняка впитали в себя все пороки и грязь, совершенные на дурную, или не очень, голову. Настоящие тусовки, да. Не этот балаган представлял себе Женя, когда собирался сюда. Свет ламп мучает глаза, заставляя зажмуриться и отвернуться к Алексею. Не танцует. Вроде трезв и не танцует. А то и понятное дело — не контролирующих себя персон здесь достаточное количество. Будто все разочарования этого мира повыползали из бетонных муравейников и направились прямиком сюда. Вот, — недовольная девица, поправляя рубашку выбегает из женского туалета, хлопнув дверью. А за ней растрепанный, бледный, парень. Друг за дружкой. А возле установок ошивается кучка хиппи, что непонятно как забрели в этот мир. Смешиваясь с наркоманами с соседнего микрорайона, они и вовсе не выглядят хиппи. Будто стая помозганых котов дразнят дворовых собак. А там и снюхивать порошок с пластинок начнёшь. А у левого угла помещения кого-то уже вырубили. И никому нет дела друг до друга. Быстрые перепихоны, странные биты, и не попадающие в такт люди. Можно сказать, что они даже не танцуют, а так. бьются в конвульсиях. Всё для того, чтобы заполнить ту пустоту внутри себя. А потом они же, если всё-таки удастся, вернуться в свои гробоэтажки, разбредутся по этажам и квартирам, и будут лежать в ванной и думать о пустоте, съедающей их изнутри. Иногда, Жене кажется, что эта тоскливая осень никогда не кончится. А если и закончится, то за ней следует зима; ещё более холодная и безжалостная, чем серая осень. Эта странная кучка людей, что ещё могут орать, выкрикивать тексты треков, уже сорвала голоса и слышен только хрип. И эти же люди с мутными глазами хрипят, хрипят голосами тех, кого замучили в полицейском отделе, тех, кто всегда спасал, но не был спасен, тех, кто прикован к грязной больничной койке. Тех, кто раньше всегда был молод и пьян, а теперь навсегда заперт в собственном теле. Тех, кто принял удар, ребёнка, увидевшего того, кто под кроватью, обитателей окраин, трущоб и хибар, женщины, шьющей себе похоронное платье, тех, кого выкрутил страх, пассажиров падающих самолётов. Но все эти попытки кричать с зашитым ртом, не увенчаются успехом, и люди снова окунуться в эту бездну безысходности. Но Женя не кричит. Лёша тоже. Женя вообще не стремится кричать в пустоту, ему легче жить. У него есть планы на дальнейшую жизнь, он скоро уедет отсюда. Позабудет свою жалкую юность как страшный сон. От неё единственное, что останется так это Лёша. Но всё равно внутри что-то предательски сжимается, когда Дунайский смотрит на этих людей. Их будто что-то да объединяет. Та безысходность, но вера в лучшее, надежда и такие разные глаза, то как они ищут выход, но не находят его в большинстве своём. Словно эти люди связанные невидимыми нитями, слишком далеко от него. Сейчас он не считает бессмысленные рейвы тем местом, где он должен быть. Взгляд уставших глаз бегает по профилю человека сидящего рядом. Жене правда иногда кажется, что подмечает похожие причуды у Донского. И именно сейчас Дунайский правда надеется, что Лёша здесь тоже не к месту. Не то, чтобы он был любителем душевных терзаний, а особенно чужих, но сейчас, как никогда, думает, что только они оба здесь лишние. Взгляд встречается с зелёными глазами, что так тепло смотрят, будто в душу. И кажется, что всё прекрасно знают и понимают. Но Женя всё же встаёт со стула и выходит из-за стойки, и обойдя чужой, наклоняется к уху, и чуть громче произносит: — Пойдём отсюда, - говорит спокойно, без каких либо намёков, неважно на что. — Кажется, нам здесь не место. - Женя склоняет голову, по птичьи смотрит. Надеется, что его догадка верна, что Донской такой же несчастный идиот, как и он сам. — Ты ведь тоже так думаешь? — А пошли, Женек. - парень обнимает друга за плечи, протискиваясь через всю душную толпу, что так безжалостно пытается забыться, утопиться в этом алкоголе; а может, и повеситься за крюк, который когда-то, ещё давно, был ярким, переливающимся шариком, а теперь на нем завязывается петля человеческой структуры бытия, что просто болтается из стороны в сторону меж потных, пьяных людей, которые заперли себя в сыром обезьяннике где-то на границе сознания. Но все будут слишком заняты прочими делами, заменившими им что-то настоящее, чтобы почувствовать это. В этой тюрьме их никто не держит. Кроме же них самих. — Магаз через пять минут закроется. Бегом, Петрович! - тянет за руку так, будто хочет увести, спрятать, забыть о рамках дозволенного, о тех, кто определяет эти рамки, о тех, кто так мечится на чужую свободу. А получается так, что ты вынужден бежать от всех этих людей, и от того, кто втюхивает чёртову рекламу курсов, сект и прочих ненужных бесов, от этого ощущения сущего пиздеца, и в конечном итоге, от самого себя. И куда бы ты ни забежал, везде будет тупик, ты всё равно принесёшь в него себя. И побег не состоится. — Тётя Ира нам и без него продаст, не легче к ней сгонять? Лёша кивает, но не отпускает. Держит за запястье, переходя на бег, а Жене что и стоит так это пытаться успеть и не потеряться где нибудь по пути до старого, помученного жизнью ларёчка.