А в городах так просто потеряться

Я бы тоже не прочь, но гордость мне прочно велит, что тотчас тут мой поход бы закончился, если попросить помощи. А помощи не приходится ждать. Сам себе режиссёр — значит сам себе и спасатель. Разбитый телевизор, треснувшее окно, всё нависает, давит снаружи, пока плавившееся под градусом алкоголя сердце, сжимается, стискивая за собой и легкие, и желудок. Разбитые костяшки, сбитое дыхание, щека, горевшая от пощёчины, с желанием снести порядком и голову. И правая ладонь, не меньше сгорающая от сильного хлопка. Телефон с уймой не поднятых с другой линии вызовов, будто кричал в трубку. «Помоги мне!» «Возьми! Я нуждаюсь в тебе, в тебе, и именно сейчас!» «Выходи на связь, ну же! Срочно выходи.» А Лёше лишь шептал, монотонно, размеренно и так безразлично. «Абонент не доступен.» — выбивая тяжёлые, тихие, словно предсмертные вздохи, лежащего на дряхлой постели старика, разлагающегося в ещё совковой квартире. Когда Советский Союз уже развалился, а старикан то всё разваливается и разваливается, старается, пытается, пока только прорастая в уже прокисшую койку. Обои тихо лезут, шуршат, окна продувает, а он всё лежит и лежит, и продувается сам, тяжело похрипывая. Лёша тоже продувается, но пока он не пророс ни во что, а кажется, выполняет мечту страдающего пенсионера. Разваливается, растряхивается. Женя его собирал по кусочкам, крепил, выстраивал, пока не ушёл, снова развалив свою же постройку одним хлопком двери. Лёша так ждёт пока Женя вернётся. Как угодно. В чём угодно. Зачем угодно. И когда угодно. Лёша готов ждать, звонить, пытаться докричаться, даже когда кажется, что между ними миллиарды вёрст, тысячи вселённых, уныло бродящих по городским улицам. Просто Жене сложно. Тяжело выстраивать то, что не держится, что не стоит как нужно, чтобы не причинять ему же боль, как бы он не клеил. Женя не готов играть в эту игру, когда на кону стоит прорезанное обвисшими проводами небо. Он готов был терпеть, он мог бы уйти. Лёша может сказать, чтобы тот уходил. Может молить, чтобы остался. Ведь Женя знал с какого утра начнутся холода, знал когда лучше выйти из дома, чтобы не опоздать на первый ранний трамвай. Знал самые разные вещи и рассказывал обо всём. В той толпе на перекрёстках дорог Лёша всё пытается найти те горящие глаза. Лёша ждёт, что тот вернётся. Ищет в переулках, районах, гаражах. Может просить вернуться как угодно. Мыслями навязчивыми, громкими; взглядами, теплыми, обкуренными, убитыми; тротуарами, треснувшими от могущества времени, лабиринтами памяти и слов. Пусть возвращается, хоть на чьих-то словах, или без слов вовсе. Безумной отравой, лечебными травами, распятыми столбами, крестами, дымом — чем угодно. Лёша не находит, а Женя к нему не спешит. Словно он специально смотрит себе под ноги. Ускользает. Растворяется в переходах, уходит, пока город рыдает дождём, гуляет по тёмным тротуарам. Лёша ждёт, когда тот снова постучит в его дверь. А когда откроет, обязательно откроет, увидит встречную улыбку. И дешёвый коньяк в руке. Впустит и будет молиться всем богам, чтобы Женя остался. Не рассыпался в объятиях. Чтобы его не смыло ливнями. Пусть просто будет рядом, в этой пропахшей никотином квартире, в этот промозглый вечер грязного февраля, на этом пыльном паласе, раскинувшимся по залу. На этой кровати без простыней и подушек, на висящем на ниточки реальности, нелепо пристроенном, холодном, обшарпанном балконе. На еле поднимающуюся, тяжело дышащей груди. Такой разодранной, распятой, откуда виднеется вросшее в плоть сердце. Лёша словно Вояджер — кричит, зовёт, чтобы с ним вышли на связь, но кажется, что он совсем на другой орбите. Его пожирает дрожь, невыносимая боль размером в сотню световых тысячелетий. Он ловит, просит хоть об одном сигнале с далёкой планеты, хоть об одном импульсе. И в ответе слышит только тишину. Лёша умоляет всех богов, которые пробегают по всей Земле мурашками надежды. Это же Вояджер! Мечтает, чтобы его вой наконец услышали. Забрали или приютили, приняли таким каким он является —таким, стоящим на подоконнике открытого окна, с надеждой глядя вниз, отчаянно бегая глазами по макушкам, пытаясь найти знакомую. Всегда слезает и никогда не оступается. Теперь он тоже знает. Что завтра холода и что на трамвай ему уже не нужно.