А в городах так просто потеряться

И лампа не горит, И врут календари, И если ты давно хотела что-то мне сказать, То говори. Небо затягивает хмурыми великанами туч, огораживая ясное солнце — светлую девчушку, такую наивную и греющую. Огораживая от серого мира, того, где в миллиардах звёзд рождаются самые чёрные дыры, того, где в глазах пустых уже не отражается небо. А великаны эти хмурые, угрюмые, но мелодичные и мудрые. Укрывают российскую провинцию от взора светлой девушки, боясь, что та иссякнет. Бывает, уходят на время, меняют позицию, а девчушка греет всех остывших, уставших людей, наивно глупо улыбаясь во весь рот. И пробежится босой по полям и рекам, игриво завлекая лёгкий ветер. А он лишь гоняет колосья, едва ощутимо проходит по стеклянной глади и хитро догоняет девчонку. А босые ноги всё же мчатся по поляне, спотыкаясь, но не падая. Короткие волосы трясутся, а дыхание усложняется. Светлая девчушка смотрит на тёплых людей, и улыбается, освещая им дорогу. — Женя! - кричит запыханный мальчик, босиком мчась по траве. Бессовестно сидя на поляне, Женя лениво открывает глаза, медленно поворачивая голову в сторону источника звука. Взор голубых глаз падает на ноги, и Дунайский не может сдерживать улыбки. — Где обувь потерял? — Ничего я не терял. Просто решил отдохнуть от неё немного. - Женя замолчал и правда задумался насчёт того, что таким людям, как Лёша правда не в моготу делать что-то простое или же они просто болваны? Нет. Алексей, всё же, он другой. Устаёт от обуви, шляп и дурацких шарфов. От всего, что цепляются за его чистую свободу, навязанную детским взглядом на мир. Лёша подходит тихо, крадётся, будто за каждым деревом опасность —новый враг. Правда, он ещё мал и не знает о том, что справляться с настоящими врагами будет гораздо сложнее, чем рубить невидимых монстров. Лёша плюхается рядом и аккуратно распахивает распашонку, и загадочно ухмыляется, словно это какой-то важный секрет, а не просто ароматные пирожки. Протягивает руку с одной половинкой, другую уже кусая. — Севодня, - с набитым ртом говорит Донской, с великой серьёзностью подмечая каждый слог. — Совце вышло наконец. — Прожуй, а потом разговаривай. - слегка смеётся Женя, пихая мальчишку в бок. Женя больше не смеётся. Лёша старается не думать, что тот лежит в сырой земле или рассеян прахом по ветру. А всё бежит. Бежит с перрона, проклиная себя за то, что ушёл. Сбежал, оставив ещё несовершеннолетнего парня одного в плену четырёх стен пустой комнаты, стремительно пожирающих. Пожирает и его семья, и Донской же почему-то решил, что тот справится. Если бы справился, Лёша сейчас бежал бы? Несколько лет прошло, и может, уже никто не возьмёт трубку. Парень протаптывает подошвой асфальт у уличного телефонного аппарата. Неужели после стольких лет спустя одни гудки? — Алло, - слышится тихий, приглушенный голос и Лёша вздрагивает. — Женя! - кричит в трубку, словно её сейчас повесят. Сжимает её до посинения пальцев двумя руками, прислоняя к уху. Слов нет, но сердце безумно колотится лишь от той мысли, что друг жив. — Прости, сегодня погулять не получится. - насмешливый тон Дунайского бьёт ниже пояса и Лёша снова не знает, что сказать. В трубке что-то шуршит и слышится мутное шипение, а после рваный кашель. — Женя? Ты в порядке? - на том проводе оглушительное молчание. — Да, так себе. - голос сделался неживым. — Семейная понажовщина. - Лёша хотел примчаться, обнять, забрать - что угодно, лишь бы парень не видел этого хаоса в своей квартире. Вытащить его в мир, который тоже стремительно рушился. Прибежал бы, если ли бы знал адрес. — Ты же знаешь, как этот ублюдок бить умел. Страшно, да так, чтобы синяков не оставалось. А она, сука, терпела. - с разочарованием, устало, на одной хриплой ноте. — Бывает выкинет что-то из рода вон, а эта тварь терпела, терпела. Ночью выла, как не в себя, но тихо совсем. А тот храпел за стенкой. Мне кажется, я тогда и свихнулся. - Лёша хочет что-то сказать, но передумывает, когда Женя продолжает. — Он мне сегодня ничего не сказал, понимаешь? С порога бить начал. Молча. Чести мне много, выходит? - нервный смешок, еле слышный в журчании проводов. — Мама смотрела, но молчала. Схавала опять. Да, что говорить. Я тоже, получается, схавал. - он замолкает, словно проверяет каждый звук в квартире. Лёша понимает, что каждый хрип обманчив, но гораздо страшнее немая тишина. —Н о я и ушёл потом. А без меня там стало ещё хуже. Теперь он ничего не боялся, а та ни за что и не цепляясь. Тряпичную куклу напоминала. Бедную, побитую. Таких обычно жалко. - Лёша слушал, вцепившись мёртвой хваткой, не зная что и когда говорить. — А тот конченый же. У него то крыша совсем поехала, он не заметил меня даже когда я зашёл. Помнишь обои наши? Бежевые, совсем светлые. А на них кровь. Брызгами. Стенка для расстрела. - Дунайский переводит дух, продолжая, шумно выдыхая. — А в крови на полу мама лежит — в руке крестик сжимает, будто чем-то помочь сможет. Разве если бы он был, позволил этой суке жить и трахаться? - последнее почти выплевывает, окончательно умолкая. — Где сейчас он? - нервно, обрывисто. — Ублюдок. - резко, поясняя. — На кухне. С матерью. - молчит, но через пару секунд тихо объясняет. — Без сознания. - не продолжает, но Лёше не нужен подробный рассказ, чтобы понять почему. — Ты вызвал скорую, полицию? — Мать мертва. - говорит не живо — слишком хрупко. — Полиция едет, но ты же знаешь их. Рассчитывать особо не стоит. — Пожалуйста, выходи на улицу, я сейчас приду. - Женя замолкает, и кажется, что он не верит или думает. — Адрес, скажи, пожалуйста! - вдогонку просит Донской и слышит лишь обрывистое «Комсомольская оди-». Гудки резко бьют в трубку, выстраиваясь многоточием и Лёша пинает стену. Выворачивает все карманы и не находит мелочи. Оказывается, друг его детства всё это время жил в том же районе. А Лёша не то, что не знал, он и не пытался узнать. Он бежит, не чувствуя лёгких и ног, но не останавливается, надеясь, что Женя выйдет на улицу, что он найдёт его среди серых, уходящих в небо бетонных блоков, среди сплетающихся домов, надеется, что тот не поменял красную куртку, но знает, что если выйдет, то без неё вовсе. Бежит, надеясь, что заберёт его из этого ужаса, что тот простит. Что вот —лишь какой-то «Привет.», и они будут счастливы теперь — и навсегда.