Вороний гул

      В это утро солнце золотом покрыло землю, и первые тёплые лучи пробились сквозь лес и горы. Подтаявшие сугробы разливали по земле ручейки, которые мчались вперёд, находя путь через все преграды.       Мальчик сам их воздвиг. Набросал камушков, веточек и даже задействовал папин кинжал, воткнув в рыхлую землю посерёдке. Он завороженно смотрел, как вода пытается найти новый путь, как течёт, несмотря ни на что, и с детской искренностью восхищался такой упрямости. В светлых волосах застряли листья, появились колтуны, которые потом будет больно расчёсывать – всё это было результатом поиска подручных средств для постройки замка.       — Аэрхем! — собственное имя из уст матери заставило прервать забаву и развернуться.       Он спрятал вымазанные руки за спину и стыдливо принялся переминаться с ноги на ногу. Горчичная новая туника, расшитая узорами, была испачкана грязью, как и коленки на белых штанах. Его опять наругают.       Но мать неожиданно стойко проигнорировала его внешний вид, лишь сморщила маленький носик. Её шея гордо выпрямилась, и она отошла в сторонку, открывая виду того, кто стоял за её юбкой.       Мальчик-погодка Аэрхема, с завязанными в хвост чёрными волосами и смуглой кожей. Намного темнее его собственной!       — Аэрхем, тебе скоро исполняется шесть, а ты до сих пор не знаешь и половину того, что тебе предписано знать! И на что же ты тратишь драгоценное время? В твои годы твой отец уже посещал собрания, пытаясь в них разобраться, — мать нахмурилась, привычно ругая за лень.       Их род издревле служил конунгам, и не одно поколение семьи посвятило себя дипломатическому делу. Они были искусными послами, владеющими в совершенстве многими языками континента. На их плечи ложилась ответственная миссия – разрешать запутанные политические вопросы и открывать новые пути торговли. И не было ничего превыше этого долга.       С самых юных лет их обучали тонкостям дипломатии, готовили к тому, чтобы стать посредниками между правителями, умело лавировать в лабиринте интриг и противоречий. Их слово имело вес, а репутация была безупречной. Они были глашатаями воли конунга, проводниками его замыслов на международной арене. На их выдержке и мудрости зиждились отношения с соседними державами, и от их искусства зависело, расцветет ли королевство в мире или будет вовлечено в пожар войны.       Это было в их крови, было такой же неотъемлемой частью, как рука или нога. Лишь немногие не обладали врожденным даром к этому специфическому ремеслу. К сожалению, Аэрхем входил в число этих «счастливчиков».       — Это — матушка указала на мальчика, и он отвесил лёгкий уважительный поклон, — твой новый фостри. Сын Барлит.       Аэрхем наклонил голову, пытаясь исподлобья разглядеть раба, рождённого рабыней. Барлит он знал, она работала на кухне и часто меняла ему простыни. Уроженка Вардин. Отец выкупил её за одну золотую из каравана её же соотечественников и привёл в дом.       — Он знает язык равнинников, но не знает наш. Я специально просила Барлит не учить его. Твоей задачей будет выучить язык Вардин, а раба обучить нашему. Всё ясно? Теперь это твоя собственность и твоя ответственность. Наказание будет суровым. Можешь выбрать ему имя.       Аэрхем мокро всхлипнул носом, начиная закипать от упрёков. Уже пару лет он слышит, что должен, но не понимает, зачем должен. Вернее, понимает, но старательно запихивает это знание подальше вглубь головы. Ему нужно знать соседние страны, знать соседних людей. Их повадки, привычки. Что любят, а что нет. Но он так сильно хотел узнать сначала про вкусы тех, кто его окружает. Подружиться, ну хоть с кем-то, в своих краях!..       Но все его будни были завязаны на утомляющей учёбе без возможности свободного выхода за пределы высоких стен поместья.       Вардины – молодая и очень плодородная страна. Иметь с ними взаимовыгодное сотрудничество будет… выгодно? Кажется, отец говорил так. Нужно поддерживать с ними связь, покупать их рабов и торговаться камнями и минералами взамен на урожай и скот. Тогда они заполучат ценного союзника, которого можно будет использовать в своих интересах.       Проблемой был Ромренор, который с другой стороны границ Вардин напирал с той же целью. Именно поэтому Аэрхем должен был в кратчайшие сроки освоить ремесло своей семьи. Каждый прожитый день – потеря преимущества.       Голова шестилетнего мальчика была забита тем, что было ему совсем не интересно и не нужно. Он хотел дальше строить своё воображаемое государство, разбитое могучей рекой, но его против воли раз за разом возвращали в реальность.       — Имя? — Аэрхем скучающе обвёл взглядом мальчишку с опущенной головой.       Промелькнувшая мысль внезапно его взбодрила. Может, теперь ему действительно будет с кем поиграть?       Мать хмыкнула, подтолкнув неназванного раба в сторону сына, и прежде, чем окончательно удалиться, бросила через плечо:       — Не забудь приготовиться к ужину. Сегодня к нам приезжают гости, и я хочу, чтобы ты выглядел достойно. Никто, кроме фостри, не будет тебе помогать.       Они остались вдвоём, время от времени смущённо переглядываясь. Аэрхем чувствовал себя гадко, представ перед рабом в таком неприглядном виде. Он неловко потянул тунику за край и замер так, не зная, как начать разговор с тем, кто тебя не понимает.       Безымянный что-то спросил на своём странном мягком языке.       — …дуйоти, — под конец обозначил он и опять пару раз низко поклонился.       Это слово было знакомо Аэрхему. Оно переводилось как «господин».       С лишко́м зачерпав откуда-то взявшейся внутренней уверенности, он закивал рабу, хватая его за руку.       Хорошо, ничего сложного. Если есть одно слово, которое он понимает, значит, будет и второе. А за ним третье, четвёртое и пятое. Он справится и обязательно порадует семью.       Жить фостри должен был в его комнате, чтобы при самой первой необходимости приходить на помощь.       Когда Аэрхем впервые отвёл безымянного в свои покои, он тут же принялся хвастаться всем нажитым, словно птичка – гнездом. Потоки слов не остановились даже тогда, когда фостри посмотрел на него совершенно растерянно, без понимания, что ему пытаются донести. Ещё никого и никогда Аэрхем не впускал в свой мир, никому не показывал важные сердцу вещи. Отец и мать были не в счёт, им не были интересны его «детские глупости». Так что Аэрхем остервенело рассказывал про всё, да с таким жаром, что сам в момент побоялся обжечься. И про резную спинку кровати, которую отец сделал специально для него, и про маленький кораблик, который он любил пускать по пруду. И про главную гордость: большой деревянный сундук, набитый собранными со всех уголков мира игрушками. Поэтому, когда фостри подошёл к книжной полке, Аэрхем даже расстроился:       — Это скучно, — бросил мальчик, пытаясь за руку оттащить раба, — лучше посмотри на этот кинжал!       Но взгляд фостри так и остался прикованным к лежащей на столе открытой книге, которую Аэрхем не успел убрать. Там была наикрасивейшая иллюстрация, не потёкшая от времени. Яркая, сочная, она изображала юношу в самом расцвете сил, который шёл с гордо вздёрнутым подбородком к доске, одним концом выходящей к солёным волнам. Всё дело было в бумаге – плотной и дорогой, такой, которую днём с огнём не сыщешь.  Но у его семьи были связи на рынке, и при должном усердии они могли достать практически всё что угодно.       — Что, нравится? — Аэрхем ткнул пальцем на человека в цепях, изображённого на картинке. — Это Хэнвен. Хэ-н-вен. Он попал в плен к пиратам. Я пока не читал дальше, но думаю, он сможет выбраться.       — Хавин, — одними губами повторил раб, улыбаясь.       — Тебе нравится это имя? — он причмокнул, что-то обдумывая, а затем ответил на улыбку своей и вытянул указательный палец. — Хорошо, тогда… — подушечкой пальца он коснулся груди раба, — Хэнвен, — а затем переместил кончик пальца на себя, — Аэрхем.       — Аэрхем и Хэнвен,  — словно для лучшего закрепления повторил фостри, и оба мальчишки непритворно рассмеялись.       У них сразу возникла та связь, которая присуща детям: самая что ни на есть искренняя, полная взаимного удовольствия от простого нахождения рядом. Она не была переплетена интригами статусов и условностями. Ведь Аэрхем даже не понимал в полной мере, как должен ставить себя господин и кем являлся для него раб. Он не хотел отдавать приказы и ждать подчинения, он хотел  поговорить и поделиться чем-то из игрушек.       В конце концов, они вдвоём были лишь несмышлёными детьми.       В тот вечер Аэрхем опоздал на ужин, занимаясь показом Хэнвену всех чернильных иллюстраций из любимых книг. Они поочерёдно указывали пальцами на предметы, изображённые на страницах, и называли их на родном языке. Так Аэрхем узнал, что меч на вардинском будет «анчу», а лук – «йши». К одним словам Хэнвен добавлял приставку «аж», к другим «чьо». Аэрхем без устали наматывал на ус, стараясь повторять за Хэнвеном без акцента.       За то, что он показался на глазах высокопоставленных гостей в неопрятном виде, Аэрхем ожидал чего угодно, вплоть до отцовского ремня. Но когда его повели в комнату и на его же глазах до красных кровоподтёков выпороли Хэнвена, он не почувствовал облегчения. Жгучий, разъедающий стыд терзал его всю ночь, и каждый раз усиливался, когда он слышал тихие всхлипы с соседней кровати.       По хорошему, Аэрхем не должен был чувствовать к рабу ничего, что выбивалось за рамки отношений к предмету. Так говорили родители. Так говорило общество, в котором он рос. Жалость и сожаление, которые он испытывал, должны были быть сродни к тумбе, которую поцарапали. Не к человеку.       Но почему-то мысли Аэрхема двигались совсем в другую стезю.       Даже когда ему минуло за пятнадцать.       Они с Хэнвеном были не разлей вода, и к тому времени Аэрхем уже наловчился при всех разыгрывать театр одного актёра. Аэрхем приказывал рабу в присутствии родственников и других приближённых, а наедине продолжал общаться с ним, как ни в чём не бывало.       Когда солнце прекращало светить в окно, наступало их личное время. Они болтали обо всём на свете, смешивая два языка. Читали друг другу вслух любимые книги, делились впечатлениями и могли не спать ночами напролёт.       — У тебя так много родинок на теле, — однажды тихонько поделился восхищением, томившимся долгие годы, Аэрхем, и тронул плечо Хэнвена.       В детстве они были одного роста, а теперь тот вымахал на полторы головы выше и на полтела шире. Крепкий и здоровый юноша, привыкший к тяжёлой работе.       Тогда Хэнвен вздрогнул и как-то дёргано отвернулся, краснея, как варёный рак.       Когда Аэрхему доверили первое серьёзное поручение в замке конунга, он взял с собой Хэнвена. В пути на их повозку напали грабители, но когда один из них попытался проникнуть внутрь, Хэнвен встал на защиту своего господина, расквасив лицо нападавшему и сломав в бою собственный нос.       С того дня у него осталась горбинка, которой Хэнвен стыдился, а Аэрхем считал прекрасным напоминанием о его мужестве и храбрости и всячески нахваливал при любой удобной возможности.       — Теперь ты выглядишь даже лучше, чем был. Мне очень нравится, — ободрял его Аэрхем и с улыбкой наблюдал за тем, как смущается фостри.       К семнадцати Аэрхем уже отправлялся в далёкие и продолжительные путешествия, написывая письма в дом с тайными посланиями для Хэнвена, язык для которых они придумали ещё в детстве. Писал о том, что скучал, и с нетерпением ждал ответа. И неожиданно для себя получал очень трогательные и открытые письма, рассказывающие о том, о чём Хэнвен вряд ли осмелился бы говорить вслух.  В последнее время с грустью для себя Аэрхем отмечал, что Хэнвен немного отдалился от него. Он старался не позволять хозяину касаться своих родинок, своего носа, вечно вытягивался и в смущении перелезал на свою кровать раньше рассвета.       Но в письмах… этого напряжения не чувствовалось.       «Я скучаю по тебе, как по единственному близкому человеку», — писал он. — «Мне тоскливо засыпать без тебя и просыпаться без необходимости будить и собирать. Меня не обижают в этом доме, но без тебя тут пусто и безрадостно. Я хочу вновь увидеть твою улыбку и позволить…» — далее было что-то, перечёркнутое тремя слоями чернил. Чтобы Аэрхем уж точно не смог прочитать. — «Пожалуйста, будь осторожен. Говорят, в этих местах очень много ядовитых пауков и опасных огромных комаров. Мне тяжело от того, что я никак не могу тебя защитить. Буду ждать нашей встречи с большим нетерпением.»       Когда письмо было прочитано, Аэрхем ещё долго не мог прийти в себя. Он закрыл глаза и уткнулся носом в пергамент, чувствуя, как сводит скулы от широкой улыбки, и как поблескивают глаза от трогательных слёз.       Хотелось быстрее вернуться.       Путешествие длилось не один месяц, и когда он сошёл с корабля, на просторах родного Дарледина уже лежал снег.       Его ждал ужин за непринужденной беседой, где обсуждались достижения его и его семьи. Все с большой гордостью слушали о двух новых торговых путях, которые Аэрхем организовал по воде. Мать хлопала в ладони, отец сдержанно улыбался, отпивая вино.       — Нахцерер в семейной усыпальнице совсем плох. Он обглодал своё тело до костей. Скоро придётся сменить его, — как бы невзначай бросил глава семьи, и мать согласно закивала.       — Надо подготовить замену. Как хорошо, что наш милый Аэрхем добыл этот прекрасный вид грибов, который растёт в глубоких пещерах Империи. Если он приживётся и так же быстро разрастётся, это сможет продлить жизнь нахцереру.       Аэрхем пропустил слова родителей мимо ушей, не сильно разбираясь в «мёртвых» делах семьи, отдавая всего себя живому и настоящему.       У него ещё целый год до посвящения в тайны рода, и сейчас его это никак не трогало и даже не интересовало.       — Спасибо, я наелся, — смакнув губы салфеткой, Аэрхем отодвинул тарелку.       — Я позову твоего фостри, пусть приготовит тебе горячую воду и поменяет простыни в кровати на свежие.       Встреча с Хэнвеном была сдержанной, как требовал статус, но стоило им остаться одним под покровом ночи, Аэрхем не смог отказать себе в удовольствии крепко обнять сжавшегося в смущении юношу. Хэнвен окончательно возмужал, нарастив мускулатуры и объёма, тогда как Аэрхем оставался пусть и длинным, но довольно утончённым юношей и в виде, и в движениях.       До следующего отъезда было ещё много времени, которое они могли провести друг с другом.       И, расслабившись лишь на короткое мгновение, они подписали себе приговор.       После празднования пробуждения Грейнельфа от спячки Аэрхем налил Хэнвену вина со специями. Это не воспрещалось, своих питомцев любые хозяева могли побаловать. Но горячительный напиток подействовал неожиданно сильно. Когда все остальные легли спать, а они, немного пошатываясь, поплелись в свою спальню, Хэнвен навалился на него. Прижав затылком к стене, он шептал что-то несвязное ему в ухо, смешивая свой родной язык с дарлединским. Аэрхем  был слишком разморен, чтобы понять, что именно тот пытался донести, но пряный аромат вскружил голову, и звонкий смех вырвался из груди. Горячие поцелуи оставляли мокрые следы на шее, а неспокойное дыхание щекотало взмокшую кожу.       Что-то выпало из рук прятавшегося в тени, и Аэрхем дёрнулся, поворачивая голову настолько резко, что случайно вдарил подбородком по лбу Хэнвена. Он успел заметить мелькнувшую длинную юбку, и его глаза сами собой расширились.       — Что там? — после недовольного шипения от вспышки боли Хэнвен заметил подвох и поспешил посмотреть туда, куда был направлен взгляд Аэрхема.       Но в мрачном коридоре больше никого не было.       — Нет, ничего. Идём спать, — Аэрхем похлопал друга по плечу, открывая дверь в комнату.       В ту ночь они уснули быстро, утомлённые праздником и праздным весельем.       Проснулся Аэрхем от дневного солнца, настойчиво бьющего в глаза. Никогда ещё он не спал так долго, никогда не тратил на отдых столько времени. Аэрхем вскочил, в панике натягивая на себя штаны.       — Ты перепил настолько, что стал не в состоянии разбудить меня пораньше!? — недовольство вырывалось из него бурными потоками. Если он опоздает на занятие, ему сделают выговор.       И возможно вновь накажут Хэнвена.       — Эй, просыпайся! — он стянул одеяло со второй кровати, но кроме подушек ничего там не обнаружил.       Ещё никогда Хэнвен не покидал его покои первым. Беспокойство расползлось по груди холодными цепями, но он отбросил его в сторону, качая головой. В честь возвращения был накрыт большой стол. Наверное, фостри помогает с уборкой.       Несмотря на попытки приободрить себя, руки Аэрхема предательски дрожали от страха. Пару раз ему пришлось заново начинать застегивать рубашку, понимая, что промахивается пуговицами мимо нужных петелек. В итоге Аэрхем вышел из комнаты с опозданием, даже не успев как следует причесаться.       На первом этаже его ждала мать, читающая в кресле книжку. Её элегантные пальцы перелистывали страницу за страницей, и взгляд Аэрхема невольно зацепился за знакомую иллюстрацию со связанным юношей. Хэнвен, попавший в плен к пиратам.  Даже после стольких лет чернила не расплылись.       Беспокойство вновь поселилось в груди и начало разрастаться, подобно снежному кому.       Интуиция у Аэрхема была хорошая, и сейчас она, обострённая, кричала во весь голос.       — Матушка, ты не видела моего фостри? — язык совсем его не слушался, заплетался на элементарных словах.       Он боялся задавать этот вопрос, зная, чем грозит внезапное оставление хозяина. Но беспокойство взяло над ним верх. Аэрхем обработает любые раны от розг, только бы с Хэнвеном всё было в порядке.       И очевидная догадка, кто стоял вчера в коридоре, подсматривая, ворвалась в сознание тайфуном, сминая всё на своём пути.       Немое оцепенение сковало тело, и мысли потекли так вяло, что он в моменте почувствовал себя молодым и глупым козлёнком, которому впору только щипать травку да греться на солнце.       Мать не поднимала на него взгляда. Её длинные волосы были собраны в пучок, позволяя рассмотреть острые, опасные черты лица. Аэрхем был копией матери, так все говорили. Но от отца ему достались добрые круглые глаза, лишённые жёстких граней и суровости.       — Вы очень сблизились, мой мальчик, слишком сблизились, — мать медленно закрыла книгу и так же медленно отложила её, — ты ещё поблагодаришь меня в будущем, что это не вышло за пределы дома.       Болезненный ритм участившегося пульса забил в висках. Аэрхем слышал только его и собственное тяжёлое дыхание, гоняющее воздух в лёгких быстрее сквозящего в горах ветра.       — Где мой фостри? — ломота в голосе заставила мать нахмуриться, но Аэрхем не отступил. — Где мой Хэнвен!? — он закричал так громко, как только мог, и этот крик отскочил от всех стен, взметаясь к самому потолку.       Эхо ещё долго разносило отголоски по всему дому.       — Видишь? Ты говоришь о нём, как о живом человеке.       — Он и есть живой человек! — Аэрхем упёрся руками по обе стороны кресла, смотря на мать с такой жгучей ненавистью, с которой никогда бы не осмелился до этого момента.       Она зажевала губы, явно смущённая поведением сына. Но изо рта у неё проскользнули самые страшные слова, которые мог услышать Аэрхем.       — Больше нет.       Асбьорна  тряхнуло с такой силой, что отбросило в сторону, и связь с Аэрхемом, как ниточка, натянулась и порвалась. Его спина проехалась по камню, обжигая кожу, но тело словно стало легче. Когда взгляд смог сфокусироваться, Ас увидел стоящую перед собой фигуру, окружённую бледно-голубым ореолом. Высокий юноша с короткой стрижкой и длинной шеей сгорбился, скорбно опустив плечи. Его прекрасное лицо исказила гримаса боли, а из глаз непрерывно лились потоки слёз. Он рыдал навзрыд, вызывая в Асбьорне противоречивые чувства.       — Она убила его! Она сделала из него чудовище, а я даже не знал этого до самой смерти! Я не дожил всего месяц до восемнадцатилетия, когда бы меня посвятили во все секреты семьи! И если бы мне открылась правда, я бы что-то сделал, предпринял, я… Я бы имел тело, руки, ноги, я мог бы ходить и исследовать!       Аэрхем упал на колени, пальцами сминая лицо. Его завывания растопили корку льда на сердце: злиться на того, с кем разделил и чувства, и мысли оказалось не так-то легко. Асбьорн медленно подошёл к нему, усаживаясь рядышком. Желание приободрить взяло верх, но ладонь прошлась сквозь дрожащее плечо, и Ас растерянно убрал её.       — Я умер в одной из поездок. Меня отравили те, кого я считал союзниками. Но мне было плевать, к тому времени я совсем потерял вкус к жизни. Моё бездыханное тело перенесли сюда, и когда я уже готов был отправиться в путь по Молочной реке, я узнал его… Я почувствовал в нём остатки того, что у него украли. Душу. Кусочек, крохотный. Недостаточный, чтобы он узнал меня, слышал, или понимал, кем стал.       Асбьорн слушал несчастную душу, не перебивая. Так долго никто не мог этого сделать, так долго томились невысказанные страдания внутри Аэрхема.       — Ты хотел занять тело, чтобы уйти отсюда вместе с ним. Но ты бы не освободил его от клятвы.       — Я знаю. Я настолько обезумел, что хотел сделать хоть что-то, — руки Аэрхема опустились, и он замер, продолжая лить слёзы, — имея тело, я мог бы начать изучать, начать попытки наконец-то всё исправить. Столько потерянных лет! Его тело так ослабло!  Скоро бы оно пришло в негодность. Так что мне нужно было действовать более смело.       — Что же, в твоих действиях… определённо был смысл, — Асбьорн ободряюще улыбнулся духу и легонько кивнул, указывая за его спину.       Аэрхем задрожал, только сейчас ощутив присутствие кого-то ещё. Того, кого точно не было в этом зале до всей неразберихи. Асбьорн с чувством большого удовлетворения наблюдал, как медленно разворачивается Аэрхем и как вперивает полный неверия взгляд в лицо того, кого лучник не без труда собрал по кусочкам. Воспоминания Аэрхема помогли ухватиться за слабенькую связь, витающую в воздухе, и вытянуть Хэнвена. Этот нахцерер не был наказан богами, он был создан руками людей, а значит, его душу, искусственно убранную, не могли окончательно уничтожить. Она не переправлялась по Молочным рекам, она блуждала неприкаянная по целому Космосу, без связи и смысла. И Асбьорн вцепился в неё, как кот в добычу, направляя обратно на Землю.       Скальдис указал ему этот путь, научил смотреть вглубь себя и контролировать бушующие потоки. Теперь, стоило сфокусироваться на пульсирующих корневых наростах, Асбьорн мог мысленно пройти по ним весь путь от кончиков пальцев к самому сердцу. А от сердца соединиться с другими существами. С каждым, у кого была связь.       Змей хотел расправы над обидчиками, хотел справедливого наказания. И всё же Ас смог обуздать навязанный гнев и сделать то, чего сам желал.       Сияющий синим, призрачный Хэнвен протянул руки к Аэрхему. Пустая оболочка нахцерера осталась стоять позади него неподвижно, осунувшись.       Звенящий, как ручеёк по весне, переливающийся, словно радуга после дождя, голос музыкой полился в уши. Впервые за столько лет Хэнвен смог заговорить:       — Я слышал каждое твоё слово. Каждую жалобу, просьбу и радостное воспоминание. Но я не мог найти тебя в той тьме. Не мог ответить – ты меня не слышал. Как я зол! Не могу поверить, что ты прождал меня столько лет. Неужели ты думаешь, я желал твоих мук!? Нужно было отпустить меня и переродиться!       Громкое недовольство Хэнвена было вызвано жутким волнением. Однако, оно ушло, стоило Аэрхему налететь на него с крепкими объятиями. Дух вновь разрыдался, глуша голос в широкой груди. Поражённый в самое сердце Хэнвен блуждал глазами то по дрожащим плечам бывшего хозяина, то по лицу Асбьорна. Лучник посмотрел на него с большой поддержкой, одобряюще кивая, и Хэнвен не выдержал, прижимая к себе Аэрхема и стискивая.       — Как я мог оставить тебя!? Из-за моей матери, из-за меня…       — Твоя мать тут ни при чём, Эр… Это моя. Моя мама сдала нас в ту ночь. Это она настаивала на таком наказании.       — Что ты такое говоришь? — Аэрхем прикрыл дрожащие губы ладонью.       — Это уже всё не важно, верно? — пальцы накрыли чужие и крепко сжали. — Мы можем идти.       Асбьорн поднялся с колен и направился в сторону притихших друзей. Все взгляды были направлены на него, словно он являлся сошедшим с небес богом, сотворившим чудо, но Ас не чувствовал себя таковым. Всё, что ощущало его тело, было бесконечной усталостью и опустошённостью.       — Юноша! — его окликнули, и Асбьорн устало повернулся. Хэнвен махал рукой, привлекая внимание. — Я должен был защищать секреты семейного склепа. Теперь меня не станет. Много лет никто из них не появлялся в этих стенах. Никто не интересовался положением дел, никто не сооружал новые саркофаги, — на мгновение пелена задумчивости опустилась на его лицо. — Без меня любой желающий сможет отыскать это место и рассказать другим. И если главный секрет этого места будет узнан… мир изменится. Пожалуйста, сохраните тайну.       — Что же это за секрет? — без сил выдохнул Асбьорн, терпеливо дослушав духа до конца.       Кто он такой, чтобы брать на себя ответственность по охране чужого склепа?       Тогда брови Хэнвена поползли вверх.       — Вы так и не поняли?.. Разве в вас не течёт кровь Удбенетунгов?       Голова вспухла и потяжелела. Асбьорн сдержал досадный стон, пошатываясь. Нет, он ошибся.       — Прости. До этого дня я не слышал этой фамилии.       — Я слышал… — своё нерешительное слово вставил Стейн, с осторожностью поравнявшись с Асбьорном, и у лучника загорелись глаза. Ну конечно же он слышал о приближённой к конунгу семье!  — Но совсем не понимаю, почему  у них есть секреты… подобного масштаба.       Губы Аэрхема вновь задрожали, но он не двинулся с места. Его голова была прижата к чужой груди, в его волосы раз за разом запускали пальцы. Хэнвен не позволял Аэрхему и помыслить отстраниться.       Два воссоединённых сердца, два жадно поглощающих ласку человека. Их вид пробудил в Асе то, что он старательно запрятал в закромах. Он вспомнил, как совсем недавно в его грудь вжимался Кьелл, как плакал и молил о прощении. И как быстро переменился, в мгновение ока превращаясь в колючего ежа.       Откровение двух Бьорнов заставило Аэрхема приумножиться в изумлении:       — Но я точно чувствовал в вас… Вы вдвоём разве не…       Плечо Аса резко сжали, да с такой силой, что слова духа моментально вылетели из тяжёлой головы: Стейн внимательно заглянул в его усталое бледное лицо.       — Выглядишь неважно. Сильно устал? — но не успел Ас и бровью повести, как Стейн продолжил, не дождавшись ответа. — Давай отпустим их, они и без того настрадались. А мы, в свою очередь, потеряли очень много времени в этом месте.       — Да, конечно…Ты прав, — только и вымолвил замученный Асбьорн, решаясь довериться отингиру в этом вопросе.       Раз семена сомнений уже проросли в нём, значит и до правды он докопается.       Рядом не сдержал скептического фырка Кьелл, скрестив руки на груди. Ас попытался не обращать внимание ни на него, ни на Ирис, о чём-то перешёптывающуюся с Масочником, ни на притихшую Монелус, которая смотрела на него откровенно враждебно. Он просто очень хотел выбраться на свежий воздух.       — Как же нам выбраться отсюда? — что было в мыслях, то Ас и спросил, углядев мерцание со стороны обнимающихся духов.       Их больше ничего не держало в этом мире, и души готовились умчаться по Молочным рекам.       — Это просто. Откройте гроб нашей основательницы, и вы выберетесь отсюда, — буднично ответил Аэрхем, длинным пальцем указывая в сторону центрального саркофага.       Единственного, стоящего вертикально!       Асбьорн вновь шумно вдохнул и медленно выдохнул, собирая крупицы оставшихся сил, чтобы закончить это небольшое, но очень насыщенное приключение. Он позже обязательно покумекает сам с собой, обо всём случившемся пораздумывает и уложит по полочкам в голове. Но только после того, как успокоит и тело, и разум.       Нужно поспать. Ваны его дери, как же слипались глаза. Было сложно даже просто говорить, не то что двигаться.       — Я чувствую покой. Я чувствую, что готов уйти. Спасибо тебе за освобождение, — улыбка осветила лицо Аэрхема, — и удачи в странствиях, — а затем он схватил за грудки полного изумления Хэнвена и нахмурился. — Если после перерождения ты меня не встретишь, в моих мучениях не будет никакого смысла!       — Тогда мне нужно как следует постараться, — губы бывшего раба дрогнули.       Он обвил ладонями талию Аэрхема. Их лбы соприкоснулись, а глаза в умиротворении закрылись. Тела начали рассыпаться бесформенным туманом, разбивающимся о пол голубыми завитками. Совсем скоро от душ не осталось ничего, кроме мерцающих блёсток, медленно оседающих вниз.       На лице Асбьорна отразилось пусть и усталое, но искреннее счастье. Он мысленно ответил на слова Аэрхема, взаимно желая ему удачи, и только после этого смог заставить себя отвернуться от сверкающей дымки. Тут же в него впился безжалостный взгляд, и спина в момент покрылась мурашками. Монелус выглядела так, словно застала Асбьорна на месте преступления. Его с головой окатило ненавистью, смешанной с сильнейшим отвращением.       — Ты отпустил их, — её обессиленный голос тоже напитался усталостью, но закипающая злоба не давала ему утихнуть.       — По-твоему, я должен был убить их? Развеять и смешать с пылью под ногами остатки их душ? — Асбьорн не узнавал себя. Слова были чёрствые, сухие, ему надоело говорить учтиво и аккуратно.       — Один из них с большой радостью бы это сделал с тобой. А из-за второго моя деревня болеет. Они не безгрешны и заслужили наказания.       «Болеют они исключительно из-за непомерного любопытства.»       Асбьорн ответил на её взгляд своим измученным и раздражённым. Он не собирался выслушивать, в чём не прав, что мог, а чего делать было не следовало.       — Может, тогда сама помешала бы им? Или будешь ждать, пока за тебя всё сделают другие?       Это помогло. Ведунья сбавила в обвинении, первой прерывая зрительный контакт и опуская голову. Её брат молча хлюпал носом, лишь изредка кидая косые взгляды в сторону полуразвалившегося тела нахцерера.       Державшийся в стороне Кьелл присвистнул. Он встал рядом и попытался что-то весело добавить, но видно не смог преодолеть то напряжение, которое витало между ними. Но Ас дал шанс, замирая перед моряком.       Без труда он посмотрел в изумрудные радужки, окрашенные голубым сиянием пещеры. Без страха повёл взглядом по носу, скулам и подбородку, откровенно разглядывая.       Он слишком устал, чтобы следить за манерами.       — Ты… — Кьелл старательно прочистил горло, избавляясь от прорезавшего голос нервного писка. — Ты очень изменился с первой нашей встречи. Молодец, щенок наконец-то показал свой оскал.       — Да, спасибо, очень хорошее сравнение, — с кислой миной ответил Асбьорн, потеряв интерес к дальнейшему  разговору.       Глаза Кьелла округлились. На миг в его взгляде появилось понимание, что брошенные слова звучали намного хуже, чем в голове, и он понуро и устыженно побрёл вперёд.       У саркофага уже стоял Масочник, умудрившись, пока все были отвлечены сценой радостного воссоединения, открыть тяжёлую крышку. Вместо ожидаемого скелета их встретил идущий вглубь туннель и лестница на задней стенке саркофага.       — Ну, — Стейн осторожно наступил на порог, отделяющий его от пропасти, и скривился, — выход они продумали похуже, чем всё остальное. И что нам предлагают, спускаться ещё ниже?         — Деваться всё равно некуда, — не желая оставаться в катакомбах больше ни секунды, Асбьорн потянулся к лестнице.       Спуск представлял из себя не слишком надёжно прикреплённые доски. Одна из них хило покосилась, стоило Асбьорну ступить на неё, и лучника тут же заменил гридмар, который резво задвигался вниз.       Оказалось, что лестница вела не так уж и далеко, просто в темноте этого не было видно. От начала и до вязкой земли путь занимал не больше пары минут: даже поскользнувшись, никто бы не изранился настолько, чтобы не мочь продолжить движение.       Вся группа была предельно измотана, но каждый продолжал упрямо идти вперёд, преодолевая шаг за шагом в тяжёлом молчании. Они шли практически вслепую, доверяясь только острому взгляду альв. Альве, если быть точнее. Масочник изображал слепца и старательно держался возле хозяина.       Даже после привыкания к темноте в висках колотило от напряжения при попытке хоть что-то разглядеть. Пару раз на пятки наступали, и все пару раз Кьелл тихонько извинялся.       Влага хлюпающей земли изводила: кожа под сапогами вспухла и заморщилась. Нос от сырости заложило, а уши время от времени простреливало болью, но Ас продолжал перебирал налившимися свинцом ногами.       Монелус отворачивала брата от блестящих глаз альвы при любой возможности, однако Ирис не стеснялась вновь и вновь пронзать уснувшего Солта своим вниманием.       — Как долго он пробыл в этих пещерах? — поинтересовалась Ирис, но вместо ответа получила злобное молчание.       Асбьорн нахмурился, хорошо понимая, к чему вела Ирис. Но вслух не смог вставить ни одно из своих накопившихся возмущений.       Когда они упёрлись в тупик, он уже окончательно потерял грань сна и реальности, шатаясь, как болванчик.       — Смотрите, вторая лестница! — ахнула Ирис, указывая вперёд.       Туннель закончился, изогнулся крючком, и проход, через который они шли, устремился вверх. Ржавые металлические прутья, за которые можно было ухватиться, наверняка вели к свободе от камня и сырости. Где бы они ни оказались, это было бы всяко лучше катакомб без дневного света и чистого воздуха.       Асбьорн уже не сумел поднять головы. Он запомнил только то, что чужие руки обхватили его за талию и помогли взобраться.       Путь был долог. Казался бесконечным. Под конец подъёма бледные пальцы совсем потеряли чувствительность и скрючились.       И вот возглавляющий полуживую процессию Масочник открыл люк, и в глаза ударил безжалостный лунный свет, на контрасте ослепляющий не хуже солнечного.       Ладони коснулись досок, лёгкие заполнились запахом плесени, ароматами травы и бодрящей холодной свежести. Выбрались. Они правда выбрались. Выбрались туда, где играл ветер в волосах и стрекотали сверчки.       Ас обессилено лёг, перевернулся на спину и позволил себе наконец закрыть глаза. Ещё немного, и он провалится в глубокий, беспробудный сон. Передышка, правда, длилась недолго, тело незамедлительно напомнило о своих недугах. Ноги свело от холода, и он сжался в клубочек, стараясь отогреть мокрые конечности, прошибленные сквозняком.       Их окружали стены. Серебряное сияние лилось на щёки через полуразрушенные окна. Прохудалая крыша не смогла бы защитить ни от ливня, ни от ветра.       Хорошо бы развести огонь и дать сапогам просушиться.       Вдруг пение ночного мира нарушил едва уловимый шёпот, настойчиво проникающий в уши. Сердце Асбьорна забилось чаще, когда он попытался разобрать слова, но они оставались неясными, словно доносились из другого мира. Хоглокен ли пытался с ним связаться или же нечто другое вновь лезло в его сознание?       Только не снова! Ас не выдержит ещё одного раза!       Шёпот становился всё громче, разрезая сознание стенаниями. Серые глаза расширились от ужаса, когда он заметил движение в тенях. Из каждой щели в крыше, из каждой пробоины в стене, словно живые, к Асу медленно тянулись чёрные костлявые лапы. Их длинные пальцы, похожие на ветви мёртвого дерева, угрожающе приближались к груди, словно готовились вспороть и выпотрошить.       «Помогите!»       Асбьорн попытался закричать, но голос застрял в горле. Он отчаянно пытался отползти, но его тело словно приросло к земле. Холодный пот выступил на лбу, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ужас охватил его целиком, парализуя волю и разум.       Но так же быстро, как это началось, чёрные тени исчезли. Просто растворились в воздухе, как по команде вышестоящего. Пытаясь внушить себе, что всё, что он видел – лишь игра воспаленного воображения, Ас постарался побыстрее отдышаться.       Разве когда-нибудь грань между его видениями и реальностью была столь неуловимой? Проникали ли они когда-нибудь так глубоко в ткань реальности? Вплетались ли они так органично в полотно его жизни?       Нет, точно нет.       Нужно было отвлечься и не думать об этом.       Краем глаза Асбьорн наблюдал, как ребята разбредаются по углам заброшенного дома, пытаясь разведать, где они находятся, и при этом не шуметь, чтобы не разбудить самого юного их спутника.       — Все наши вещи остались там, — шептался Стейн с Ирис где-то недалеко, но тяжёлые веки не дали возможности рассмотреть, где именно.       — Нужно будет прикупить одеяла и подушки?       — И добыть еды, да. Но с покупкой у нас тоже проблемы – все деньги были спрятаны в походной сумке. Мы оказались в… затруднительном положении.       — Не переживай, я умею добывать деньги. Это не так трудно, люди на качественные представления готовы многое пожертвовать! С первыми лучами солнца я буду готова к выступлению. О, это так волнительно, новая публика, новые лица…       — Не забывай про своё лицо, Ирис, — вкрадчиво предупредил Стейн.       Ноги в длинных сапогах оказались рядом: Ас услышал, как тяжёлая подошва наступила на пару сухих листочков, не сгнивших за зиму. По запаху солёных волн он уже знал, кто уселся перед ним и кто положил холодную ладонь на его щёку.       — Эй, Одуванчик… Ох-ох! — Кьелл панически отдёрнул руку и тут же сгрёб его в охапку, прижимая к груди.       Ас мог только промычать что-то совершенно несвязное. Не было нужды напоминать моряку, что они в ссоре, он был уверен, что Кьелл хорошо это помнит. Между прочим, в первой серьёзной, в которой участвовал Ас. А как ведут себя люди, когда находятся в ссоре? Брыкаются и язвят? Но то, чего он действительно хотел – это забыть все обиды, отпустить их и никогда больше не вспоминать. Асбьорн уже жалел, что на мгновение дал волю чувствам и позволил себе неосторожность в общении с ранимым моряком.       Тело содрогнулось от холода, и он прижался к Кьеллу плотнее.       — Чего ты так кричишь? — зашипел Стейн, намекая на спящего Солта, но увидев состояние Асбьорна, он тут же замолк и приблизился к Кьеллу.       — Да он же весь горит! Мы слишком много времени провели в закрытом влажном пространстве! А если он начнёт гнить? Ты видел, как люди гниют заживо!?       — Замолчи, это простая простуда, я не вижу язв, — нахмурился Стейн, пытаясь образумить моряка и не дать панике заволочь его мысли.       Но, кажется, процесс уже было не остановить.       — …Нам бы тёплого супа или мяса. Но без соли, обязательно без. Чего-то жирного. Ох, а ещё развести костёр и высушить одежду. И конечно нам нужны вещи, хотя бы пару простыней!       Стейн потёр переносицу. В свете луны было не различить выражение его лица, но Асбьорну почудилось, что он переступает через себя и свои принципы, настолько бледным он стал, настолько дрожали кончики его пальцев.       — Да. Нам это нужно. И чем быстрее, тем лучше. Для начала добудем огонь, — Стейн щёлкнул пальцами, и гридмар окончательно растворился в ночи, сливаясь с густыми тенями пошарпанных стен, — а ещё, может, тут осталось что-то, чем можно было бы прикрыться, — теперь он посмотрел на Ирис, и та кивнула.       — Я посмотрю. Заодно поищу что-то на розжиг.       — …Судя по всему, мы в заброшенном доме какой-то деревушки, — продолжил Стейн, потирая подбородок, — я приметил несколько соседних домов. Все жилые, из труб идёт дым. В двух из трёх свет уже не горит, хозяева спят, и, надеюсь, крепким сном. Кьелл… — он внимательно посмотрел на моряка, и его губы сжались в тонкую линию. — Для тебя у меня тоже есть поручение.       Асбьорн почувствовал, как двинулась грудь Кьелла от слабого смешка.       — О, как хускарл может его ослушаться.       — Прекрати паясничать! — раздражённо попросил Стейн, глубоко и шумно дыша. — У нас нет времени, чтобы подождать утра. Нет времени, чтобы раздобыть краски и скрыть личность Ирис. У нас один ребёнок, который асы его знают когда ел в последний раз, и один больной. Мы все измотанные и уставшие и в случае нужды не сможем быстро и маневренно уйти от опасности.       — Ты что, передо мной оправдываешься? — Кьелл прищурился, и Стейн возмущённо втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы. — Ближе к делу, белоручка.       — Мне понадобятся твои умения, — отингир отвернулся так резко, что его длинные волосы чуть не хлестнули Кьелла по плечу, — особые умения, ясно тебе? — щёки Стейна пылали краской, перекинувшейся на уши.       — Погоди, ты сейчас серьёзно? — Кьелл ещё крепче сжал Асбьорна в своих объятиях.       Лучник тоже не мог поверить в то, что слышал. Он мог только смотреть своими большими и блестящими глазами, как пыжится Стейн, и ждать, чем всё это закончится.       — Да. Укради нам еды.       В комнате повисло тяжёлое и густое молчание, насыщенное эхом сказанных слов, как гулом после удара по барабану. Ас ощущал вибрацию своей кожей. Даже сверчки, казалось, прекратили стрекотать, удивившись словам, слетевшим с губ Стейна. Он старался держать спину прямо, а взгляд непоколебимо-уверенным, но потряхивание выдавало его с головой.       — Только еды! Ничего больше, — выставил Стейн указательный палец.       Кьелл не смог сдержать кривую усмешку, но, к его чести, издеваться над планом вслух не стал. Он осторожно переложил Асбьорна из тёплых объятий на пол и выпрямился.       — А своего гридмара не просишь, чтобы отингирова игрушка ручки не марала чем-то срамным, да?       Претензия заставила Стейна вжать голову в плечи.       — Он… не игрушка. Член семьи.       Кьелл хрустнул шеей.       — Ага. В этой комнате самым последним в списке твоих любимчиков оказался я. Ладно уж, всё понимаю. Последи за Асбьорном. Я буду скоро.       Это были последние слова, которые Асбьорн услышал перед тем, как окончательно провалиться в тяжёлый сон.