Вороний гул

      Зажжённые травы разносили по воздуху пряные ароматы. При каждом вдохе лёгкие заполнял горький осадок, свербящий горло и вызывающий неконтролируемое желание откашляться.       Кабанчики затаились за херсиром, плотным рядком устроившись под одной из тёплых шкур.       Все они, и альвы, и люди, и притихшие животные, теснились в доме на дереве, но рядом с разведённым огнём уселись только херсир, Ирис и Ас, который смотрел на пламя настороженно и боязливо.       Дым выходил через дыру в потолке, но это не помогало не пропитываться насквозь тяжёлыми ароматами.       — …Смерть – метафора, я думаю, он имел в виду выработку сопротивления к прицепившейся заразе, — шептался Лермих, пытаясь остановить Кьелла от нелицеприятных высказываний.       Но они так и лезли из груди моряка, вырываясь неконтролируемым потоком:       — Да к Пелере его метафоры, мы что, в самом деле позволим это сделать!? Merda!       Уши вяли, стоило только вспомнить, какие слова Кьелл начинал использовать во время сильных эмоциональных порывов.       — А если больше нет способа излечить его? Как долго он выдержит? Как быстро иссякнут его силы? — совсем тихонько спросил Лермих, на что Кьелл взорвался новым потоком ругани.       — И что, слушать этого чокнутого? Да он сам не в состоянии себя контролировать, а тут собрался в жизнь и смерть играть! Вы с ума все посходили? Стейн? — но повернувшись к отингиру, желаемую поддержку он так и не нашёл.       Стейн был мрачнее тучи, однако ничем не препятствовал херсиру разжигать смеси трав и взбивать что-то сильно пахучее в вытянутом сосуде.       — Accidenti… Che boiata! — к грязным ругательствам добавились активные жестикуляции.       — Не кричи, ты назойлевее комара и громче петуха. Мы с тобой тут при чём? Асбьорн вправе сам распоряжаться своим телом. — Стейн дёрнул моряка за плечо, и тот бессильно выпятил губу.       Терпение начинало лопаться, как краска на летнем солнце. Горящая уверенность гасла под водопадом из переживаний и противоречий друзей. Асбьорн, наконец, повернул голову к Кьеллу, попытавшись выглядеть как можно серьёзнее:       — Пожалуйста, Кьелл… Всё будет хорошо.       — Но ты этого не знаешь, ты всё ещё можешь умереть, — зачем-то вклинился херсир, сводя на нет все попытки успокоить, — не обещай того, чего не можешь гарантировать. Это глупо.       Он прекратил взбалтывать отвратительное пойло, звучно откупоривая пробку.       Это стало сигналом для моряка: его нервы лопнули, как перетянутые канаты, не выдержав напряжения. Минуя всех, Кьелл оказался рядом с Асом, в полном бессилии падая на колени возле него. Их взгляды встретились, и несколько коротких мгновений они молча смотрели друг на друга в упор. Никто не отводил взгляд, никто не прерывал волшебство момента, пока Кьелл первым не сдался. Загорелое лицо скривилось от боли. Он устало закрыл глаза и уткнулся лбом в плечо Асбьорна. Лёгкая дрожь прошлась по позвоночнику: Ас старался не дышать, только бы не побеспокоить моряка.       — Ну вот, опять ты так делаешь, — голос Кьелла был тихий и слабый, выражающий всю скопившуюся тоску, — если с тобой что-то случится… — он запнулся, и Асбьорн почувствовал тяжёлый тёплый выдох, пропитывающий рубашку. — Хочу побыть эгоистом. Нет, я точно буду им. Ас, с твоей смертью мне не будет места в этом мире.       Сердце кольнуло. Асбьорн положил ладонь на спину Кьелла, едва касаясь голой кожи. Словно боялся ранить. Словно переживал, что превратит в ледышку своими холодными пальцами.       — Ну что ты такое говоришь. Даже при самом худшем раскладе, у тебя всё ещё есть семья. Полная семья. Мама, папа, братья и сёстры. Многие о таком только мечтают.       — А что, если я и тебя считаю своей семьёй? — Кьелл отнял щёку от плеча, и в зелёных глазах загорелся протест. — Если кто-то из семьи… уходит, — он не смог заставить себя произнести очередное слово, окрашенное смертью, — боль не проходит только от одной мысли, что это ещё не всё.       Щёки загорелись ярким огнём, перекинувшимся словно от пылающего гневом Кьелла. Ас не знал, куда деть взгляд, мялся и старался не показывать своего замешательства. И сердце заходило так сильно, так радостно, готовое пробить грудную клетку.       — Значит, он твоя самка? — с грубой непосредственностью спросил херсир, подкидывая к горящим травам сушёные грибы.       От вопроса даже пальцы онемели, настолько он был внезапным и бесстыдным.       — О, но самки – женского пола. Дающие потомство, — поправила капитана Ирис, выставив указательный палец.       — Правильно – самец? Но в их паре он явно самка, — глаза херсира сузились до двух щёлочек, и внимание его устремилось к Асбьорну. — Он берёт тебя?       — А можно чуть больше уважения?! Такие фразы только к животным годятся!  — нахмурился Кьелл, сжимая кулаки. — И что за странное деление?       — Я не прав? Он берёт тебя?       Ярость наполнила Кьелла, вспенила кровь, и он вскочил. Моряк не был тем, кто стерпит что-то подобное, его гордость было ещё легче задеть, чем гордость Стейна.       На эмоциях он выпнул глиняный сосуд из рук херсира. Противная вязкая жидкость со склизкими кусочками пролилась по полу, затушив огонь. С шипением ядовитые пары устремились ввысь, разнося по тесной комнате ужасающий смрад. Тяжёлый запах не выветривался, он окружал плотным кольцом, из которого невозможно было вырваться, забивал ноздри и слезил глаза.       Ас начал бороться за каждый глоток воздуха, задыхаясь. Гулкий стук забивал мысли, страх овладевал телом. Но даже сквозь дымную пелену он увидел, как удовлетворённо его разглядывает херсир, проникая взглядом в самую душу. Словно всё так и задумывалось с самого начала.       Моряк свалился как подкошенный, вес его головы придавил бедро, а ещё через мгновение Ас услышал ещё один гулкий стук – Стейн тоже не выдержал охватившего его дурмана.       Альвы сидели, как ни в чём не бывало, смотря на людей своими большими сверкающими глазами.       И ничего не предпринимали.       Голова стала настолько тяжёлой, настолько ватной, что вскоре, исчерпав силы на борьбу, Асбьорн тоже свалился на пол.       Глаза закатились, и его объяла тьма.       Асбьорн не знал, сколько длился его глубокий сон. Сознание плыло в вязкой пустоте – он не ощущал ни движения времени, ни реальность пространства вокруг. Когда же его отяжелевшие веки наконец дрогнули, и Ас смог заставить себя открыть глаза, перед собой он обнаружил мир, который был хорошо ему знаком: в нём песок струился снизу вверх против всех законов мироздания, а пейзажи неизменно были серы, холодны и пусты.       И как всегда, без исключений, в холодном и нерадостном пространстве присутствовал…       — Я не могу тут находиться! Только не сейчас! — Скальдис шагал по мокрому песку, оставляя следы, которые, впрочем, тут же затягивались обратно.       «Я же не умер? Что происходит? Почему я опять тут?»       После слов херсира про битву не на жизнь, а на смерть, Асбьорн, сказать по правде, ждал совершенно иного. Полей кровавых сражений, жестоких побоищ с самыми страшными врагами. Но всё, что тут присутствовало – это знакомая всепоглощающая пустота.       — Асбьорн, ты осознанно не выпускаешь меня отсюда? — Скальдис развернулся к нему. Песочные волосы взметнулись в воздух и медленно, словно находились в воде, осели.       — Что?..       Асбьорн затряс головой. Он попытался сосредоточить своё сознание, найти точку опоры в раздробленных мыслях. Однако каждое движение, каждое умственное усилие вызывали дикое напряжение в пульсирующих висках.       — Я… — дурман растекался в голове, и что-то затрещало в ушах.       Он ощутил, как его собственная сущность растворяется в этом сне, становясь частью непостижимой гармонии. Ещё секунда, и его не станет. И все проблемы исчезнут, и не надо будет больше превозмогать и стараться…       Острые когти вцепились в плечо, сжали до отрезвляющей боли. Скальдис выцепил его из объятий сна, от само́й смерти.       — Соберись, Асбьорн. Что произошло в том доме? Это проделки херсира?       — Откуда ты…       От осознания, что сам Скальдис, вертлявый рыжий змей, нависает над ним, Асбьорна стало мутить. Раньше их контакты не были столь близкими, раньше его не сжимали в руках, не трясли до одури, не вглядывались в лицо так настойчиво. А в глазах у бога плескалось неподдельное, ненаигранное волнение, которое лишь вызвало смуту в и так спутанных мыслях. Длинные пальцы божества объяла дрожь, проходящая сквозь одежду, и Ас заметил за собой неясно откуда взявшееся сочувствие к Скальдису.       Возможно, это ему аукнется в будущем, возможно, он будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Но Ас захотел быть предельно честным с коварным богом обмана:       — Херсир сказал, что я должен сразиться с болезнью внутри себя. И выйти победителем, чтобы… не погибнуть по дороге к столице. Чтобы Хоглокен нашёл меня, чтобы я связался с ним крепкой связью, а не той потрёпанной ниткой, что была до этого…       Скальдис слушал очень внимательно, ловя каждое слово с особым, жадным интересом.       — Вот как. Ты не смог справиться с «поцелуем альвы». Я научил тебя искать и чувствовать связи, а ты умудрился потерять связь основную, с твоим богом.       Губы плотно сжались. Ас опустил взгляд в пол, втягивая голову в плечи. Признаться в слабости самому себе – то ещё испытание. Что же говорить о враге, искренне интересующемся его неудачей? Со стыдом он кивнул, и Скальдис продолжил:       — Действительно, было бы упущением, чтобы такой материал самоуничтожился раньше срока, — Скальдис задумчиво смял губы, будто бы решая что-то для себя лично, а затем его хмурость исчезла, уступив лукавой улыбке: — Что ж, Асбьорн Тиндсон, победи. И лучше тебе это сделать побыстрее.       — Что ты имеешь в виду?       Скальдис оторвался от земли. В своём фиолетовом блестящем облачении он походил на парящий цветок, сотканный из самых ярких красок. В серости окружающего мира, в его непостоянстве и расплывчатости за него хотелось зацепиться, хотелось во что бы то ни стало не упускать из вида.       Он был прекрасен в своей неизменности, в каждом сложном узорчике и запоминающемся орнаменте.       В порыве паники, в самом настоящем выедающем страхе Ас до побелевших костяшек сжал его длинные одежды и жалобно взвыл:       — Постой, не уходи! Я не знаю, что мне делать и куда идти! — отчаяние зацарапало горло, заставило раскрыться и обнажить душу.       Казалось, сам Скальдис неиронично изумился подобным откровениям. Янтарные радужки расширились и заблестели, как звёзды на ночном небе. Они были полны энергии, страсти, словно зажжённые угли, и вместе с этим… Чуйка подсказывала: их было так легко затушить.       Скальдис задрал подбородок, и Асбьорн увидел раздвоенный язык, скользящий между губ.       — Нет нужны в мольбах, Асбьорн, я не ас, чтобы отвечать на них.       Лучник не отпустил руку, не разжал пальцы, и Скальдис со вздохом продолжил:       — Твой страх бессмысленен, я всегда рядом. Мы с тобой связаны, Асбьорн, едва ли меньше, чем ты со своим Хоглокеном. Тебе от меня не убежать.       Эти слова, как никакие другие, смогли облегчить ту боль, которая начала разрастаться колючими сорняками внутри него. Асбьорн улыбнулся, никак не воспротивившись ужасающему смыслу, несущемуся с этим признанием. Потому что не слышал угрозы. Потому что не верил, что Скальдис угрожал.       — Спасибо тебе, — его пальцы разжались, а Скальдис никуда не исчез. Послушал его, согласился остаться. И тогда Ас позволил себе ещё одну наглость. — Раз ты заинтересован, чтобы я не умирал, можно просить тебя побыть мне верным спутником? Я совсем не знаю этого мира.       Скальдис задумался лишь на мгновение, а после спустился, коснулся подошвой сапог песка и вскинул руку:       — Это Морок, Асбьорн. Мой родной дом.       Место, куда попадали души нечестивых людей и превращались в бесчувственных, безмозглых чудовищ – беспощадную армию ванов, сражающихся с альвами.       Дыхание сбилось.       — Так я… умер?       Послышался приглушённый смех.       — Нет, что ты. Это не настоящий Морок. Это лишь сон, отражение того, что есть на самом деле. Внесу бездоказательное предположение, но, скорее всего, это я виноват в том, что ты видишь это место.       Взволнованное гудение в груди сменилось самым настоящим непониманием: Ас разглядывал серые пейзажи теперь скорее скептично, чем в ожидании бедствия.       — Тут не так отвратительно, как в легендах.       — Ещё бы. Легенды выдумываются людьми. А их фантазия, о, поистине безгранична. Толпы нечисти, смрад от нескончаемых гор разлагающихся трупов. И как кому-то из смертных быть уверенным в чём-то подобном? — он закатил глаза, выпячивая грудь глубоким вздохом. — В Мороке нет ни капли той жути, которую ему приплетают твои соплеменники. А раньше тут было ещё лучше. Когда-то это место было населено моими братьями и сёстрами. И угрожающая тишь не резала по ушам... — Скальдис с напускной скукой отмахнулся от собственных слов: — Но хватит обо мне. У нас гости.       Асбьорн не желал заканчивать этот разговор: откровения бога слишком кардинально меняли представления обо всём мире в его голове. Но серая стена из пыли и столбиков воды вдруг дёрнулась, рассеиваясь, как мираж.       Из густой пелены проступила яркая полоска света, и вместо песка под ногами расплылась зелень, залитая солнцем.       — Что это такое? — серые глаза расширились в неверии.       — Как моя душа влияет на это место, так и души других людей могут изменять твоё сознание. Этот недоумок зачем-то позволил соединиться с тобой твоим… Ах, вот оно что… Да, в этом есть смысл, — Скальдис стих, начиная неразборчиво бормотать себе под нос.       Жёлтое свечение окутало поляну, разлилось золотом с безоблачного неба. Желтизна мерцала и колебалась, словно живое существо, и создавалa неприятное ощущение неопределённости и непостоянства. Смешиваясь с изумрудно-травянистым, с небеснo-голубым, цвета вокруг становились тошнотворными, грязными. Пугающими.       До носа дошёл запах гари, смешанный с чем-то кисловато-сладким, удушающим.       Тонкий детский плач, как вой волчонка, пронзил пустующую поляну.       И марево сошло на нет, и теперь Ас мог чётче уловить дым, исходящий от тлеющих остатков перевёрнутых повозок. Среди разноцветных тканей и золотистых побрякушек, вываленных из разбитых сундуков, разлилась кровь.       Босоногий мальчик в красной тунике тёр красные глаза и плакал навзрыд, идя по кровавой тропе. Его чёрные густые волосы непослушно вились, а смуглая кожа была покрыта россыпью родинок.       Сердце Аса сжалось, облилось кровью, и его объяло жгучим негодованием. Не задумываясь, он уселся перед мальчиком и попытался приобнять, но ладони провалились сквозь дрожащие плечи ребёнка.       Маленький и щупленький, он прошёл через Аса.       — Maan, paapa! — хриплым, надломленным голосом мальчик отчаянно звал родителей.       Но ему никто не отвечал. Ни единой фигуры не колебалось в завитушках ядовитого дыма, ни одного отклика не доносилось среди руин каравана.       Сокрытое в миражной ряби вновь неожиданно всплыло и попало на глаза:нагромождение мёртвых тел приминало траву, не оставляя ни кусочка пустой земли.       Мальчика затрясло, замутило, и Ас разделил его состояние, как собственное.       «Я вижу то, что видит он. И замечаю так, как замечает он... С детским преувеличением.»       За спиной треснула ветка, заставляя Асбьорна напрячься – кто-то бесшумно пробрался в тыл. И это был не Скальдис, он стоял по левую руку и наблюдал за открывшейся сценой, как старый человек наблюдал за новомодной постановкой: со скукой в глазах и нестерпимым желанием уйти.       Шаги за спиной стали громче, беспощаднее, их гул, подобно барабанной дроби, отбивал похоронный марш, не предвещающий ничего хорошего. Маленький мальчик, наконец, прекратил рыдания. Объятый дрожью, ребёнок сел на корточки и прикрыл голову ладошками, словно заранее смиряясь с тем, что же произойдёт с ним вслед за этими шагами.       Напряжение стало почти невыносимо, оно сводило мышцы, студило кровь в жилах.       Туман рассеялся, и из чёрной мглы к сжавшемуся в комочек протянули увесистую руку. Пальцы задержали возле макушки и почти сразу неуверенно убрали, так и не коснувшись.       — Мальчик, — глубокий бас прошиб тело новой порцией дрожи, и ребёнок сжался сильнее, — мальчик, ты не ранен?       Застывший в оцепенении мальчик не смел двинуться, лишь иногда шмыгал носом. Мужчина ещё пару раз аккуратно и очень терпеливо повторил вопрос, на который не последовало никакой реакции.       — Ты… понимаешь меня?       Нет, он не понимал дарлединского, зато ясно видел в человеке напротив того, кто бесчеловечно расправился с его семьёй. Доспехи. Их форма и цвет. Такие же были у людей, терроризирующих окрестности. Он пересилил свой страх, сглотнул и всё-таки заглянул в лицо мужчины. Из завитушек чёрного смога вычертился мощный нос, борода и добрые глубокие глаза, смотрящие на мальчика с сочувствием.       Человек носил доспехи и топор с баклером, спрятанным за спиной. Седина уже тронула густые волосы. Он пережил слишком многое за свой век, и морщины проре́зали лицо раньше положенного им срока. И всё же Асбьорн смог узнать в нём того самого Брокксгельма, выдающегося лекаря из Стернеста.       Мальчик дрожал, как травинка в ураган, он чувствовал себя плохо, на грани обморока. Он уткнулся носом между коленок и замер так, словно ждал, что же сделает страшный дядя: оставит его и навсегда уйдёт или же добьёт.       Брокк издал глубокий вздох и принялся рыться в поясной сумке.       — У меня нет игрушек, чтобы тебя отвлечь… но ты, наверное, проголодался? Ты любишь мясо? — он достал кусочек вяленого мяса, посыпанного специями, и протянул его так, чтобы запах ударил в ноздри мальчику.       Не понимая ни слова, ребёнок остановил свой взгляд на еде. Чёрные зрачки казались непомерно большими, а белки глаз приобрели лёгкий красноватый оттенок.       Рука мальчика дёрнулась, но он не позволил себе взять угощение от незнакомца. Он ещё плотнее прижал кончик носа между коленок, стараясь не дышать.       Брокк терпеливо уселся рядышком, принявшись жевать предложенный кусок.       — Видишь, ничем не отравлено. Можно есть.       Урчащий живот стал лучшим сигналом, что ребёнок не сможет долго противиться. Но мальчик упорно не двигался.       — Ну, ты подумай. Я не тороплю. Битва на Глухой поляне закончилась три дня назад. Ты тут был один всё время? — Чёрные  глубокие глаза с опаской посмотрели на Брокка, и он, запустив пятерню в бороду, прищурился. — Ох, асы, я пожалею об этом вопросе… Где твои мама и папа? Ты знаешь, что с ними случилось?       Такие слова в любой точке мира произносились почти что одиноково, и уши мальчика навострились.       — Maan? Paapa?.. — На первые сиплые слова, вылетевшие изо рта, Брокк закивал, и глаза ребёнка вновь наполнились слезами.       — Ох, — спешно отложив мясо в сторонку, Брокксгельм обтёр руки о доспех и впопыхах схватил мальчишку за подмышки, заставив вскочить и отвлечься от завываний. Он действовал неловко, однако старался быть предельно аккуратным, насколько позволяла боевая сноровка, научившая жёсткости и бескомпромиссности. — Ну, ну… Как тебя зовут? Мальчик, посмотри, — он постучал себя по груди, — я – Брокк. Брокксгельм, — а затем ткнул указательным пальцем в грудь мальчика, — а ты?       Он очень умело остановил истерику всеми этими сумбурными деяниями. Пришлось немного помозговать, чтобы понять, что хочет этот грозный иностранец, но мальчик, оказывается, с самых малых пор был не по годам сообразительным.       — Лаахари, — выделяя звук «р», указал на себя мальчик на манер взрослого.       Улыбка украсила лицо Брокка, и он вновь предложил кусочек мяса.       Мальчик аккуратно захватил кусочек молочными зубами прямо из чужих рук и попытался откусить, но вместо этого только оттянул, и еда выскользнула у него из рта.       — Хах, мальчик, никак раньше не ел вяленое мясо? Не поверю. Или у вас в Вардинах только яблоки да ягодки на завтрак, обед и ужин? Вроде такая почва плодородная, — он поудобнее устроил ребёнка на коленях и наклонил голову, наблюдая, как Лаахари упрямо схватил кусок двумя руками. — Что же мне с тобой делать? Не оставлять же тут, правда? Но куда тебя деть? Тебя, такого, точно камнями закидают без присмотра… — Брокк задумчиво причмокнул, приглаживая пружинистые волосы мальчика, который перестал бояться его, как огня. — Знаешь, из меня плохая нянька, так что на меня не рассчитывай. Помогу тебе выйти из этого побоища, а дальше…       Измученный ребёнок свалился на грудь Брокка . Половина мяса была съедена, а вторая осталась крепко сжатой в маленьком кулачке.       Наверное, впервые за три дня пережитого ужаса мальчик смог прикорнуть в относительном спокойствии.       Брокксгельм вздрогнул и неуверенно погладил спину Лаахари.       — Куда ж тебя деть, чтоб не пропал? К себе забрать? Плохая идея, очень плохая. Но, наверное, другие хуже. Что ж, мальчик... Твоя внешность не сослужит тебе хорошую службу у нас на земле, но по крайней мере имя я могу тебе дать такое, с каким ты не будешь выделяться.       Плотные облака тумана плавно поднялись с земли, стирая и перевёрнутые караваны, и пару нашедших друг друга одиночек.       На месте окровавленной поляны возник большой остроконечный замок, поднялись высокие стены, конюшни с запряжёнными лошадьми и огороженное поле песка, в которое вкопали манекены, а рядом тренировались солдаты.       — Брокк, ну ты даёшь, и зачем тебе этот подкидыш?       — Да уж, старина, на кой ван тебе вардинец? — гоготали широкоплечие мужи, разглядывая мальчика под ногами, который жевал вяленое мясо и смотрел на них своими огромными чёрными глазами. — Жуть! Как ты его там прозвал? Лермих?       — Имя дал, значит точно привяжется.       — Не боишься, что он за доброту тебя проклянёт? Говорят, они занимаются шаманизмом и кровавыми ритуалами с самого младенчества.       Вновь послышался смех. Брокксгельм не обращал внимание на подтрунивания, продолжая точить топор. Лишь изредка поднимал взгляд и довольно ухмылялся, когда Лермих подбегал к нему и аккуратно, вежливо тянул за штанину, выпрашивая добавки.       Впрочем, попытки уколоть побольнее быстро сошли на нет. Солдаты затихли синхронно, с уважительными улыбками отходя в сторону и пропуская хмурого молодого человека. Его торс был оголён, с него в три ручья лился пот после долгих тренировок. По прошествии лет он сильно изменился, стал больше, шире, укрепился и растерял подростковой угловатости. Но даже так Асбьорн без труда узнал его. Резкий и острый взгляд проникал в самую суть вещей, расщеплял на частицы.       Брокк поднял взгляд на юношу, и его губы тоже тронула улыбка.       — Теогельф, ты сегодня рано закончил. Как тренировки?       Асбьорна прошибло по́том.       Теогельф не был закован в цепи, не горел изнутри ярким пламенем возмездия. Но всё так же оставался неприступной, непокорённой горой с глубоко затаённой опасностью.       Однако, в его чертах было что-то непривычное. Что-то очень странное и противоестественное, что никогда ещё Ас не замечал в спокойном и бесчувственном Теогельфе. Асбьорн видел это лишь однажды: у Кьелла было похожее недовольство на лице, когда тот ревновал.       — Успешно, — Теогельф прищурился, кидая взгляд на затихшего Лермиха. Пару долгих минут он смотрел на ребёнка, сверля недовольством, а после вновь развернулся к Брокку и скрестил руки на груди. — Ты решил приютить вероотступника. Я думал, это шутка.       — Ну, ну, — Брокк схватил на руки начавшего нервничать Лермиха, — не думаю, что он хоть что-то знает о «вере» в этом возрасте, ты так не думаешь?  А раз так, можно познакомить его с Хоглокеном.       — Я нахожу лицемерным вырезать людей, а затем начать взращивать их отпрыска. Что это такое, старик? Попытка загладить вину? Но почему ты вообще её чувствуешь?       Тепло исчезло с лица Брокка, словно его сдули морозным ветром. Лермих затих, явно не понимая смысла сказанных слов, но зато прекрасно читая переменную атмосферу.       — Ты знаешь, что их табор оказался зажат битвой совершенно случайно. Хоглокен не хотел их смерти. Но вот ты совершенно точно хотел, чтобы я его оставил там умирать, не правда ли?       Теогельф ни минуты не раздумывал с ответом:       — Да. Если он оказался там – совершенно не случайна была бы его смерть. Вероотступник с прогнившей кровью какого-нибудь местного шамана, — казалось, ещё немного, и будущий разящий плюнет прожигающим ядом прямо в лицо бедного мальчика, настолько сильна была ненависть в его голосе. — Не понимаю твоей жалости.       — Что ж, раз не понимаешь, тогда, надеюсь, из него мне удастся вырастить кого-то почеловечнее, — процедил сквозь сжатые зубы Брокк, явно поспешив с резкостью высказывания.       Но слово не воробей, и произнесённого не возвратить.       Теогельф развернулся резко, задрав голову в знак протеста.       — Грязное отродье никогда не признает Хоглокена. Никогда не признает тебя. Ты пригрел змею, которая отдаст тебя в жертву своим духам, когда вырастет.       По прошествии лет эти слова казались нелепыми и безосновательными. Асбьорн сдержал горький смех, заглядывая в глубины своих воспоминаний: Лермих был образцом правильного ведуна, следовавшего всем канонам чистой веры. Чего нельзя было сказать о Теогельфе.       Видение поблекло, потеряло форму. Оно завертелось хороводом из образов и цветов, а затем в одночасье рассеялось на маленькие искры. В середине осыпающихся кусков времени стоял Лермих, завороженно наблюдая за разорванными обрывками воспоминаний.       Он очнулся только тогда, когда увидел Аса, и тут же побежал в его сторону.       — Асбьорн! Этот сон… это… Невероятно, я…       Асбьорн поймал его, запыхавшегося от пережитого, приобнял и ободряюще улыбнулся:       — Это всё в прошлом. Всё хорошо.       На щеках Лермиха появились счастливые ямочки.       — Да… конечно. Ты прав. Просто… Я и близко не ожидал ничего подобного. Я… Я и забыл, как меня раньше звали. Забыл почти всё, если честно… Лаахари, звучит… красиво, правда? — лицо его засияло, наполнилось жизнью, давая Асу понять, что эта информация была для ведуна особенно важной.       Людей любого рода, любого статуса, пожалуй, объединяла сама идея знать о себе больше. Жажда просветления, познания. Кто есть наши предки, и кем же являемся на их фоне мы, их продолжение?       И почему не было печали в чёрных глубоких глазах? Откуда эта беспредельная радость? Клана Лермиха больше не существовало, он исчез по вине дарлединцев. И всё же, никакой затаённой обиды, никакой злобы в нём так и не проросло.       Как странно.       Густой туман осел на их плечи водопадом, взял в кольцо и завертелся, пока вокруг не воздвигнулись толстые стены. Их текстура напоминала камень, но цвет и полупрозрачность никак не сочетались с видом, создавая неестественное, эфирное ощущение. Лермих свёл густые брови к переносице и коснулся гладкого булыжника. Как на водной глади, на нём от ладони обрисовались круги, движущиеся и расширяющиеся до самого края высоких стен.       — Холодный… — шепнул ведун, осматриваясь.       Они прошли немного вперёд, повернули два раза направо, один раз налево, но окружение так и не сменилось.       — Как странно, — глаза Лермиха походили на две золотые монетки, округлённые настолько, насколько вообще можно было показать изумление, — тебе это тоже напоминает сказку о Теневом лабиринте, да?       — Никогда о ней не слышал, — вздохнул Асбьорн, пытаясь понять хоть какую-то закономерность этого злосчастного места.       — Ах, ну… из меня так себе рассказчик, но мне часто читали её в детстве. Как там начиналось?.. Жил-был храбрый и отважный юноша, не знавший ни горя, ни страха. Он смотрел в глаза смерти не единожды, побеждая любую напасть на раз-два. Зазнался он, не имея себе равных, и всё чаще вместо благородства одаривал спасённых язвительными насмешками. Всё больше золота он требовал, всё ценнее награды. Однажды на пути его повстречалась печальная старушка. Рассказала она вопрошающему юноше про странный лабиринт, где чувства не чувствуют, а глаза не видят. Про внука, сгинувшего там. Расхрабрился юноша, выпятил грудь и заверил, что и здесь нет ему равных. Рассказала старушка про вход в Теневой лабиринт, про страшного монстра, заселившего то место, и юноша, загоревшись новыми подвигами, двинулся туда. День он бродил среди его стен, два. На третий день безумство охватило его разум. Начал он всё чаще впадать в гнев неистовый. Побежал он в панике на выход, да только не смог его найти. В отчаянии принялся крушить он стены, да только волшебные они были, удары пропускали, а тело – нет. Смирившись с судьбой, пошёл он дальше, и только тогда вышел на свет. Но не выход то был… — Лермих замолчал, в задумчивости опустив взгляд.       — Хмф, я читал её, — с шипением пробормотал Скальдис.       Подобное признание вызвало у Асбьорна смешок. И зачем богу в здравом уме изучать детские сказочки?..       — А! — И тут Асбьорн всполошился, запаниковал.       Вспомнил, кто его сопровождает. Он вскинул руки, тщетно пытаясь закрыть от глаз ведуна бога-змея.       Но как же это сделать, когда тот был выше самого Масочника?       — Асбьорн, ты что-то сказал? Ой, прости, кажется, я совсем разговорился…       По внешнему виду было не сказать, что Лермих удивлён. Да и разве мог он спокойно вести диалог с Асом, когда рядом кто-то был? Не с бухты-барахты ведь змей появился, он сопровождал Асбьорна на протяжении всего пути. С подозрением Ас заглянул за плечо, где над ним нависал Скальдис.       — Какой бы был из меня бог, если бы я не умел скрываться от нежеланных глаз? — в голосе вана слышались насмешливые нотки: он явно испытывал удовольствие от реакции Асбьорна. — Не трусь, человек. Только ты в силах меня видеть тут, ты хозяин этого места.       Через прозрачные стены прошло гудение, отпечатавшееся на них разрастающимися кругами. Что бы ни говорил Скальдис, Асбьорн не чувствовал власти над этим местом.       — Что… что происходит? — Лермих испуганно вздрогнул, поднося ладони поближе к лицу и прищуриваясь.       Начиная с пальцев, руки ведуна бледнели и становились прозрачными: он исчезал, сливаясь со стеной. Не успел Лермих даже воскликнуть, как его силуэт испарился в воздухе, не оставив после себя ни единой ниточки. Словно его никогда и не существовало.       — Лермих! — стоило Асу дёрнуться, как плечо сжали, останавливая.       — Не поддавайся панике, Асбьорн. Он вырвался из заточения, ничего больше,  — Скальдис плотно сжал губы. — И нам бы пора. Чем быстрее ты доберёшься до центра, тем быстрее я окажусь на свободе.       Говорил змей со знанием дела, словно каждый день сталкивался с чем-то подобным. Ни единым движением мускулов, ни одной морщинкой он не выдавал своего замешательства. Это ледяное спокойствие подействовало на Асбьорна как колодезная вода и помогло собрать мысли в кучку.       Лучник повёл ладонью по гладкой холодной стене, ощущая липкую прохладу, и уверенно двинулся вперёд, поворот за поворотом, постепенно сменяя ровный шаг на быстрый бег. Скальдис не отставал, молчаливо паря за его спиной.       На очередной развилке Асбьорн остановился, потому что умом понимал, что нужно отдышаться, отдохнуть от бега, но его лёгкие не горели, а ноги не налились свинцом, словно он и не бежал вовсе.       — Но почему ты не можешь выбраться, как Лермих?.. — без единого придыхания спросил он у Скальдиса.       — Хм, ты его сам разбудил, освобождая. Мне же некому помочь, я связал с тобой сознание очень не вовремя. Не отвлекайся на слова, человек.       — А можешь взлететь и посмотреть, куда нам идти?       — Мог бы, давно так сделал. Даже меня что-то не пускает… ввысь. Ну же, вперёд!       Приказной тон не устрашал, но позволял собраться. Асбьорн сжал кулаки и по наитию выбрал левый путь. Стены и не думали заканчиваться, окружив его плотным колышущимся кольцом.       Выхода было не видать, но какая-то слабая надежда всё-таки поблёскивала внутри него, что скоро это кончится, и он вернётся к своим друзьям.       Судорога прошибла извилистые вены лабиринта, стены содрогнулись, исторгая утробный вой. Это эхо множилось, делилось, пока гудение не пронзило Аса от пят до макушки.       И в одно мгновение его окружили высокие колонны из замшелых камней и крепкие стволы дубов и клёнов. Деревья нависли над головами, покачиваясь от лёгкого летнего ветерка. Тени зелёных крон танцевали на лице, спасая от яркого солнца. В густой листве сада играли птицы – молодые чёрные во́роны, перелетающие с ветки на ветку. Само их наличие в саду заставило сердце Аса быстро стучать, разгоняя по венам кровь.       По краям извилистых тропинок разрослись низкие кусты северных цветов, пахнущие сладкой свежестью. А в центре, на круглом уступе, неустанно возмущался ребёнок, топая сапогом по мозаике с изображением профиля во́рона. Вопиющее кощунство никак не трогало женщину в белых мехах и синем платье, стоящую позади, с затаённой тоской она разглядывала его макушку по совершенно иной причине.       — Я уже достаточно взрослый! — недовольству юнца не было предела, и он выплёскивал это, как умел: шумно и раздражающе.       Женщина опустилась рядом с мальчиком, погладив его по голове. От каждого движения кольца на концах её чёрных туго сплетённых кос мерно покачивались.       — Стейнбьорн, душа моя, отец обязательно побудет с тобой после собрания.       — Но он обещал взять меня с собой! Я без ошибок провёл тренировку на мечах! Разве я не могу сидеть подле него?       Синие глаза бедной женщины метались в смятении. Она не хотела врать или обнадёживать сына, но и огорчать не имела желания.       Их родство было видно невооружённым взглядом, не было сомнений, что мальчик – продолжение женщины, сотканный из её плоти и крови.       «Так вот, как выглядела твоя матушка, Стейн. Ты весь в неё», — улыбка невольно тронула губы наблюдающего лучника.       — …Быть может, пока ты найдёшь компанию Асбьорна себе по душе?       Внутри Аса что-то засвербило, но он быстро прогнал это наваждение. Подумаешь, сколько в мире тёзок? И всё же, в неприятном ожидании он ещё пристальнее уставился на сцену.       Гнев поблёк на лице маленького Стейна, и на его место пришло смущение.       — Он слишком мал для игр, которые мне нравятся.       — И тем не менее, тебе нравится проводить с ним время, — женщина принялась рыться в карманах меховой накидки. — На самом деле у меня для тебя важная миссия. Отец доверил тебе то, что никому бы не смог доверить, — на этих словах лицо Стейна озарилось любопытством. Его мать мастерски играла с детской наивностью: Асбьорн был уверен, что она выдумывает на ходу. — …Конунг Вальгард заинтересован в скреплении основной и побочной семьи. Я согласна с ним, лучше всего это делается через молодое поколение. Поэтому он очень просит от твоего имени передать кое-что своему сыну.       Яркий свет в зрачках Стейна погас, словно задули свечу.       — Это не отец доверил…       — Но он согласовал это со своим братом. Разве не потому они разделяют одну душу на двоих, чтобы чувствовать друг друга? Если один так захотел, значит, и второй согласен.       Тяжёлые двери ударились о стену, пропуская шумную процессию в цветущий зелёный сад. Кто-то громко спорил, кто-то, напротив, дозволял себе только перешёптываться. И только одна фигура неустанно шла вперёд всем наперекор, не отвлекаясь на разговоры.       Матушка поторопилась, вкладывая в руки Стейна серебряное украшение, которое он крепко сжал, и только после этого поспешила натянуть на лицо улыбку и развернуться.       Хмурый мужчина в боевом доспехе с золотыми знаками отличия встал напротив, окинув женщину придирчивым взглядом. Его густые чёрные волосы спадали на плечи, отливая глянцем, словно перья ворона.       Скальдис за спиной испустил странный сиплый выдох, отчего Асбьорн с любопытством обернулся на него. Но как только змей заметил это, тут же неожиданно приобрёл интерес к гобеленам на стенах.       — Скален, собрание закончилось, идём, — строгость и презрение выражались не только во взгляде, проникающем в самые потаённые уголки души, но и в тоне, который мужчина выбрал.       Но его желанию поскорее покинуть сад не дано было исполниться.       — Постой, Ван, — добродушный громкий голос принадлежал тому, кто сжал плечо хмурого Вана.       На это обращение Ванланд до скрежета сомкнул челюсти и прошептал так тихо, чтобы только человек за спиной смог его услышать:       — Я говорил несколько раз, Вальгард, чтобы ты называл меня полным именем.       — Прости, не хотел быть неучтивым.       Асбьорн заглянул в лицо говорящего с нешуточным интересом: оно было идентичным лицу Вана, за исключением морщинок возле уголков глаз и носа, отражающих любовь к улыбке и смеху.       В короткостриженых тёмных волосах пряталась корона.       Конунг Вальгард немного неловко помахал следовавшим за ними людям в дорогих облачениях, прося оставить их, и толпа незамедлительно последовала к дверям.       Ванланд выдержал паузу, дождался, пока свидетели уйдут, и прошипел:       — Но опять им был. Твои придворные прихвостни и так ни во что меня не ставят. А над тобой вообще втайне потешаются.       — ...Ты же мой родной брат. Никак не могу привыкнуть к этим формальностям. Прости мне мою забывчивость, не серчай, — Вальгард улыбнулся до глубоких ямочек и похлопал брата по спине. Последнюю претензию конунг с чистым сердцем пропустил мимо ушей. — Однако, Ван… ланд, на счёт твоего плана. Тебе не кажется, что он слишком жестокий? На Глухой поляне живут несколько кочевых народов. Если мы начнём наступать оттуда…       — Я не изменю своего мнения. Это наиболее выгодная позиция. У имперцев не будет шансов пройти без потерь сквозь узкий перевал.       — И всё же…       Ванланд задрал мощный подбородок – то, что унаследовал от него Стейн:       — Думай о своём народе в первую очередь – при таком раскладе удастся спасти больше наших бравых солдат. И не трусь. Конунг ты или кто?       — Ха-ха, как всегда, не в бровь, а в глаз, — Вальгард смущённо отвёл глаза в пол – его напускное веселье не могло обмануть Асбьорна, он явно не был в восторге от плана. — Очень хорошо. Я принимаю твой совет, как от самого верного советника и друга.       Всё это время у ног отца неустанно топтался Стейн, пытаясь привлечь его внимание, но Ван не удостоил его даже брошенным вниз взглядом.       — Вальгард, — мягкий женский голос растёкся по саду медовым ручейком: несмотря на приказы конунга, собравшуюся компанию вновь прервали, и не было сомнений, что говорившая столь проникновенно имела на это право.       Дыхание сбилось, стало неровным. Трепет в груди не давал перестать смотреть. Что-то знакомое отозвалось внутри, что-то сладкое забурлило в самом сердце, поднимая из глубин давно потерянные воспоминания. Асбьорн задержал дыхание, чтобы не спугнуть это наваждение.  Женщина была похожа на снежинку в своём искристом великолепии, которая готова была в любой момент растаять под лучами тёплого солнца, настолько хрупкой и тонкой выглядела её фигура. Белой нитью на её лёгком приталенном платье были вышиты кристальные узоры, сверкающие, точно капли на сосульках.       К груди она прижимала, покачивая, спящего ребёнка. По обрывочным движениям и шумным выдохам можно было понять, что сил в её теле осталось немного, и всё же она продолжала держать спину ровной, а улыбку светлой.       — Асгерд, — Вальгард удивлённо уставился на женщину. — Что ты тут забыла?       Остальные опустили головы в уважительном поклоне, намекая Асбьорну на её статус. Действительно, никто другой, кроме дроттнинг, не мог одним лишь внешним видом затмевать само солнце.       — Мне что, запрещается дышать свежим воздухом? — засмеялась Асгерд, приветствуя кивком Скален. — И Асбьорн очень хотел выйти.       Опять сердце заныло, сжалось и разболелось. Асбьорну захотелось убежать, раствориться в воздухе и больше не слышать всего этого.       — Но не дотерпел и уснул, да? Весь в тебя, — На губах Вальгарда заиграла счастливая улыбка. Он с большой любовью чмокнул серую макушку ребёнка, и тот сразу же завертелся в попытках потянуться к отцу.       Стейна легонько подтолкнули в спину. Скален явно действовала без какого-либо одобрения Ванланда, да и мог ли такой хмурый человек вообще что-то одобрить, для Аса оставалось настоящей загадкой.       — Дорогой конунг, у нас есть для вас особый подарок в честь дня рождения вашего сына, — её брови многозначно приподнялись.       Вальгард обнажил белые зубы, опускаясь на корточки рядом с племянником:       — Как замечательно. Стейнбьорн, ты хочешь подарить что-то?       Немного неловко Стейн вышел вперёд. Он посмотрел сначала на отца, который ни словом, ни жестом не показал вовлечённости, а потом на его улыбающегося близнеца:       — Д-да… — у Стейна словно выкачали всю кровь и лишили красок.       Бледный, как поганка, он отвёл полный тоски взгляд в сторонку, маскируя за смущением глубокую обиду.       — Спасибо, Стейнбьорн, — рука Вальгарда легла на волосы мальчишки, растрепала чёрные пряди, а затем конунг встал, со всей серьёзностью заявляя: — Желаю, чтобы наши семьи дружили через поколения, через века. Кто знает, может однажды Стейнбьорн станет советником, совсем как ты, Ванланд.       — Жду не дождусь этого, — сталь в голосе резала без меча. Но никто не придал значения затаённой угрозе, спрятанной за хладным спокойствием.       Асбьорна опустили на землю, развернули к Стейну. В один миг сонное лицо озарилось светом, который смахнул всю усталость: мальчик явно был рад встрече. Протягивая маленькие ладошки, он тянулся к брату, как волны тянутся к луне.       Ещё сильнее забилось сердце в груди, ещё страшнее стало смотреть дальше.       — Передай Асбьорну подарок, — подсказала Скален.       И Стейн подчинился. Медленно, словно преодолевая какое-то внутреннее напряжение, он разжал пальцы. На его узкой ладони тускло поблёскивал круглый серебряный медальон, размером с крупную монету. Искусная гравировка в виде профиля ворона чётко проступала на поверхности: она ещё не успела стереться от времени и гордо блистала новизной.       Этот медальон Асбьорн уже видел, он не раз маячил перед самым его носом.       Кьелл прятал его в глубоких карманах, а вместе с ним и все секреты о его прошлом.