Вороний гул

      Голова готова была взорваться, словно заправленная порохом пушка. Асбьорн прижал пальцы к вискам, со всех сил стараясь не потерять связь с реальностью. Дыхание давалось через силу, и он, как бешеная собака, мог только открывать и закрывать рот, пока мир вокруг распадался и менялся.       Значит, это не череда невероятных совпадений, как бы Асбьорн себя не убеждал. Удачная встреча с отингиром, его знания про столицу. Их совместный путь. Значит, это правда. Их со Стейном души были связаны сильнее, чем он думал.       В их жилах текла одна кровь. Они были семьёй, братьями. И Стейн абсолютно точно узнал его ещё в пути. Ещё в самом начале их знакомства.       Слёзы побежали из глаз ручьём, стекая по подбородку большими каплями. Коленки подкосились, не выдержали веса тела, и он свалился, подминая траву под собой.       — Родители вызвали в тебе этот поток… бурных чувств? — Скальдис лениво развалился на мягком облачке из серых завитушек.       Он спрашивал странное, очевидное, и так искренне, словно и впрямь желал познать. Только для чего? Посочувствовать? Обсмеять? Его неуместный вопрос прошёл через все спутанные мысли острым ножом и вскрыл новые пучки боли. Асбьорн хотел смеяться от нелепости, хотел наброситься на Скальдиса с криками, но всё, что лучник мог – это продолжать в молчаливой покорности смотреть на то, как перед ним возводится круглый стол, два стула, и усаживаются две фигуры.       Теневые силуэты приобрели черты, и Асбьорна опять затрясло.       Его мать выглядела бледным цветком среди пышно растущего куста роз. Тонкой, болезненной и такой хрупкой, словно любое прикосновение могло помять её, как крыло бабочки. В противовес ей, сидящая рядом Скален пылала силой, здоровьем и энергией.       Они были двумя противоположностями, которые, несмотря на это, без тени соперничества любезничали друг с другом, обсуждая внутренние дела конунгства.       Но Асбьорн не слушал их, его мысли, как рвущиеся из клеток птицы, проклёвывали череп. Он прикоснулся к плечу матери, и рука провалилась сквозь воспоминание.  Тело охватило цепями немыслимой боли, рушащей его по клеточке, по нерву.       — Тебя растили в другой семье. Почему ты испытываешь это?       Как можно было не понимать? Как можно было не знать?       Когда открывается, что вся твоя жизнь – враньё, что всё, что ты любил и чему верил – обман, это ли не повод чувствовать?       Но Скальдис не унимался.       — Разве они тебе не чужие люди по прошествии лет? Разве знаешь ты о них хоть что-то? Разве не стала тебе роднее семья, тебя приютившая и вырастившая? — и не было ни тени усмешки или злорадства в этом любопытстве.       Асбьорн положил голову на бестелесные колени женщине, о которой ничего не знал, но которую жаждал полюбить, как мог бы это сделать, будь она рядом с самого рождения и по сей день.       Но смог бы он полюбить Асгерд так, как любил Инлек?.. В мыслях всплыл образ простого деревенского платья. Сильных мозолистых рук, ухаживавших за ним всё детство. И родного лица, которое хотелось целовать в благодарностях, и при виде которого сердце заходилось радостным танцем.       Пусть она уж слишком волновалась за него в некоторых делах, пусть иногда душила опекой, но Асбьорн был поглощён этой любовью и любил в ответ так же крепко.       А после Ас поднял взгляд на бледное лицо женщины, которую видел впервые. Он хотел бы её узнать, хотел бы впустить в самую душу и построить счастливые воспоминания, но сердце молчало. Не стучало с такой скоростью, как хотелось, не ныло так сильно, как желалось.       Слёзы на глазах начали сохнуть. Пожар внутри потушился. Скальдис наклонил голову, выгнул длинную шею, навострив уши ровно в тот момент, когда Асбьорн заговорил:       — Ты говоришь верно, для моих воспоминаний эти люди мне чужие. Но от этого не становится легче. Всё же они моя семья, которой меня против воли лишили. Я их плоть и кровь. И по крайней мере они любили меня.       — Чувствуешь себя обманутым?       — Нет. Больше… одиноким. И пустым.       Облако из-под Скальдиса испарилось, опуская его на землю. Он навис над Асбьорном, разглядывая скорчившегося с лёгким пренебрежением.       — Тебе нужно взять себя в руки и двинуться дальше.       — Но я не могу, просто не хочу видеть, что будет дальше, — веки Асбьорна опустились, и ресницы взволнованно затрепыхались, — я знаю историю, и что с ними станет.       — И ты ничего не изменишь. Это всё не важно.       — Не для меня.       Он был полностью раздавлен тяжестью полученных откровений.       Когтистая ладонь схватила его, рванув на себя:       — Вставай с колен, Асбьорн!       И всё, что только улеглось, всё, что до этого лишь неспокойно бурлило, наконец, взорвалось. Асбьорн грубо шлёпнул по чужой ладони и вперил в бога полный гнева взгляд:       — Да что ты понимаешь! — вскрикнул он. — Ты не знаешь, что такое семья, ни родная, ни приёмная. Ты не знаешь, что такое чувства! Ты торопишь меня, даже не понимая, и только чтобы вернуться в мир, потому что сам не можешь этого сделать! Что за бесполезный бог!       Янтарь в зрачках треснул, потух, и Асбьорн зажал себе рот, моментально пожалев о сказанном. Сейчас Скальдис выглядел таким уязвимым, каким Асбьорн ещё ни разу его не видел. Вуаль таинственности спала, а за ней не было ничего, кроме сгорбленного в муке оголённого тела.       — Твоя правда, — безразлично встряхнув песочными прядями, без спора согласился Скальдис.       Напускное равнодушие не сработало – этому попросту не получалось поверить. И стало неприятно и гадко от себя же.       «Нет мне чести в таких словах, я совсем не хотел его обидеть!» — в сердцах застонал Ас.       Подобно Кьеллу, Скальдис, вопреки слухам и байкам, не выглядел всемирным злом. Не было в нём того коварства, которое приписывали богу-змею все, кто ни попадя.       — Я… — все извинения застряли горьким комом в горле.       — Я повторюсь, — без наигранной лукавости голос Скальдиса был сух и невесел. Но вместе с тем и более проникновенен, самый что ни на есть искренний. — Ты ничего не изменишь в давно минувшем. Живи настоящим. Это то, что я хотел сказать.       Сквозь змея промчался маленький Стейн, который крепко стискивал миниатюрную ладонь Асбьорна и тянул его за собой. Бедняга просто не поспевал за старшим братом, семеня ножками изо всех сил.       Со стороны говоривших дам послышался приглушённый смех: Асгерд прикрыла ладонью выцветшие губы, с лёгким прищуром разглядывая детей. Так, будто имела плохое зрение.       — Стейн, ты так ему руку вывернешь, будь аккуратнее.       От акцента на нём щёки Стейна моментально зарумянились, и он послушно остановился, приобнимая двоюродного брата за плечи. Маленькая копия Асбьорна впечаталась в грудь старшего и крепко-крепко стиснула, словно желая раздавить.       Скален напряглась и выпрямилась как тетива, в лёгком смятении постучав пальцем по столу:       — Асгерд, пожалуйста…       Тут же серые глаза в беспокойстве заметались, и та кивнула на предостережение подруги:       — Прости, я совсем забыла. Конечно же Стейнбьорн, — Асгерд немного поколебалась, и затем медленно, не лишаясь грации, наклонилась к Скален, понижая голос до еле слышного шёпота. — Не слишком ли он строг к собственному дитя?       — Наверное, со стороны это выглядит именно так. Но...Он хочет, чтобы его уважали. Называли только полным именем. Я думаю, так он ещё с пелёнок набивает сыну уважение в замке, то, чего сам был лишён, — уголки губ Скален дрогнули, и она стала говорить громче, увереннее, — хоть Ванланд не показывает этого, но он очень любит сына.       Ас невольно перевёл взгляд на лицо маленького брата. С раскрытым ртом Стейн внимал услышанному. И верил матери.       В сердце заныла дыра, через которую утекали остатки былой радости. Ас больше не верил, что когда-нибудь сможет возвратиться к прежнему состоянию.       Из покачивающегося миража вышла ещё одна тень, быстро приобретая очертания Вальгарда. Скален принялась вставать с места, но плавным движением руки конунг остановил её.       — Папа! — лицо маленького Асбьорна засияло, и он, прекратив тискать Стейна, подбежал к отцу.       Тот подхватил сына на руки, со смехом растрепав светлые волосы, и прижал к сердцу.       Вздох Стейна продублировал и взрослый Ас, не желая больше выносить подобные испытания.       — Выведите детей, — недолго покачав Асбьорна на руках, попросил Вальгард слуг за своей спиной, — есть серьёзный разговор.       Стейна не без усилия увели от матери, и вновь комната распалась на клубы тумана. А среди ещё бесформенного дыма кто-то с грохотом закрыл дверь.       Теперь Асбьорн оказался в тёмной спальне, освещённой лишь тусклым светом свечей. Сидящая в кресле возле камина Скален вздрогнула, и толстая книга с картинками выпала из её рук на каменный пол. Стейн, до этого предельно внимающий сказке про двух отважных воинов, в любопытстве поднял голову с маминого колена и развернулся к вошедшему отцу.       Не было никаких сомнений, что спать он не хотел: ни в одном глазу не нависал туманный морок, никакая из мышц не была расслаблена до парализующей вялости. Асбьорн заметил, как Стейн собирался с духом, как глубоко вдыхал и выдыхал, сжимая мамину юбку.       Немного неуклюже он поднялся и, блеснув уверенной синевой во взгляде, побежал к входной двери.       Он налетел на отца с разбега, будто бы боялся в последний момент передумать, и обнял со всей возможной нежностью, которую только мог подарить искренне любящий ребёнок. Но стоило Стейну задрать подбородок, всё счастливое предвкушение от исполненной задумки, томившееся в ещё хрупком теле, улетучилось: Ванланд совершенно холодно оглядел Стейна с головы до ног и отодвинул за плечо.       — У кого ты этому набрался?       — Что за спешка? — Скален пригладила складки на домашнем платье и в ожидании уставилась на мужа.       Ванланд с силой одёрнул плащ. Его грудь поднималась и опускалась в сбивчивом ритме затаённого гнева:       — При нашем полном преимуществе он всё-таки отвёл войска, — ярость сочилась раскалённой лавой через стиснутые зубы Ванланда.       Промедлив лишь на секунду, Скален встала. Она мягко дотронулась до плеча мужа, стараясь этим невыразительным жестом его приободрить.       — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, но…       Вздёрнув ладонь, Ванланд заставил жену замолчать. Гордая осанка сменилась усталой сутулостью, гнев потух, как задутое пламя свечи. И теперь каждый вдох требовал от него непомерных усилий.       Дойдя до кресла, Ванланд грузно уселся перед потрескивающим огнём и устремил серьёзный взгляд на яркое пламя:       — Он пожалел не свою свиту, не погибших товарищей, отдавших жизнь зазря, а тех грязных служителей духам. А значит, и впрямь не блещет интеллектом. Дурак. Теперь враг перегруппируется и больше не попадётся в эту ловушку, станет вести себя умнее и продуманнее, в отличие от нас, потерявших преимущество. Мы могли победить и закончить с этими распрями раз и навсегда. Но Вальгард смалодушничал. Опять. — Подняв руку, Ванланд устало подозвал к себе сына. Стейн, не веря своему счастью, медленно и сдержанно приблизился. Не хотел ничем разозлить, не хотел никак разочаровать. По его скуле провели костяшкой пальца, рассматривая тщательно, даже придирчиво, — Вальгард подставил под удар не только себя, меня и свою родину. Спущенные в никуда налоги аукнутся ему пустой казной и недовольством народа. Пора прекращать терпеть его трусость и неспособность править. Главная семья всегда сжирала побочную. Нужно это менять.       Стены начали рассыпаться в пыль, и огонь из обваливающегося камина разлился по полу быстротечной рекой. Асбьорн хотел было дёрнуться от пламенных струй, но они, обогнув ногу, не обожгли, не причинили никакой боли. Страх огня ушёл, стоило увидеть, как из пустоты вырисовывается маленькая кровать с балдахином.       Мурашки табуном промчались до копчика, да там и осели, но Ас добрал решимости пройти это испытание до конца.       Сквозняк засвистел, стоило большой входной двери приоткрыться. Таинственное нечто проникло в комнату, тенью проползло по стенам. Кто-то явно спешил и очень нервничал.       Женская фигура в капюшоне склонилась над спящим ребёнком, затрясла его за плечи.       — Стейн, мальчик мой, — зашептала она, зацеловывая лоб сына, пока он пытался проснуться.       — Мама?       Его ладонь, которой он тёр заспанные глаза, перехватили, сжали в нежных руках, не знающих тяжёлой работы. Скален приложила её к губам и тоскливо посмотрела в глубокие синие глаза Стейна, напоминающие ночной океан.       — Ты любишь своего брата, Асбьорна?       Всё ещё плохо соображая, Стейн, однако, нашёл в себе силы усесться на подушках. В детском лице уже тогда прослеживались выдержка и не по годам развитый ум. С полным осознанием он произнёс:       — Конечно.       — Тогда пообещай мне… Стейн, пообещай мне во что бы то ни стало защищать его, — Скален пригладила тёмные растрёпанные волосы сына, провела костяшками по бледной щеке. — Не дай этой связи разрушиться, не слушай никого. Что бы тебе ни говорили, ты часть конунговой семьи, её опора и поддержка. Ты так же важен и нужен.       Стейн прищурился. В словах матери для него сейчас не было большого смысла, всё это она время от времени ему напоминала, но то, как дрожал её голос, заставляло Стейна изрядно понервничать:       — Мама, что…       — Пообещай, — настояла она, приподнимая брови.       — …Обещаю, — неловко произнёс он.       К горлу подкатил гадкий комок, мешающий сделать вдох. Асбьорн отвернулся от этой сцены, мечтая, чтобы и она растворилась в недрах памяти. Клятва, произнесённая маленьким мальчиком, не трогала, не умиляла. Асбьорн не любил, когда кто-то вынуждался действовать под влиянием нерушимого слова.       Это словно лишало их дружбу изрядной доли искренности и тёплой привязанности.       Абсолютно точно Стейн узнал его в начале приключения. Все недомолвки с Кьеллом указывали на это. Значит ли, что последующее смягчение его заносчивого характера – это влияние обещания, данного ещё в детстве?       И что ещё всё никак не выходило из головы: как же сам моряк мог знать, кем являлся Асбьорн, и бухтеть на пару со Стейном о своём, о скрытом? Ладно брат, но совершенно незнакомый, несвязанный с семьёй человек?..       Капли свежей крови пролились дождём, осели на волосах и одежде, окрасили всё цветом ярости и боли, смывая сцену перед глазами и возводя новую.       Из красных струй возникли две тени, окружённые высокими стенами. Они стояли в тёмной комнате.       Юный Стейнбьорн стал выше, плечистее, но ещё не растерял детских черт: ему было лет двенадцать, не больше. Бледное лицо было недовольным и злым, а в глазах горели протест и неодобрение.       Перед ним нависал Масочник собственной персоной. Прекрасная маска с зашитым ртом, в которой он предстал перед Асом в первую их встречу, была цела и сверкала чистотой. Заведя руки за спину, гридмар неотрывно наблюдал со своей высоты за движениями юного отингира.       — Но отец, зачем мне эта прислуга? — в сдержанном тоне читалась фальшь: эти манеры он выдавливал с трудом, явно боясь поднять голос на родителя.       Но Ванланд был неприступен, как скала, прерывая сына раздражённо вздёрнутой рукой.       — Это не обсуждается, сын. Отныне это твой гридмар.       Странная одежда и маска лишь подстрекали кривить лицо и закатывать глаза. Это происходило непроизвольно, Стейн не видел в этом высоком и худощавом человеке достойного телохранителя.       Но пересилив себя, мальчик склонил голову и попытался ещё раз тихонько попросить Ванланда выслушать его просьбу:       — Отец, я не хотел бы…       В очередной раз воспоминание содрогнулось от стука: массивная дверь взвыла на старых петлях и врезалась в стену со звуком упавшего валуна. Женщина вбежала в зал, едва перебирая слабыми ногами. Белые одежды были запачканы кровью, согнутые в локтях руки дрожали, она была бледна и напугана.       Охрана позади неё лишь переглянулась, не останавливая нарушительницу покоя. В их глазах блестел страх, выстреливающий острой тревогой.       — Конунг Ванланд, ваша жена, она… — женщина сглотнула, не в силах закончить фразу.       Асбьорна всего передёрнуло. Конунг. Задуманный переворот случился. С этого воспоминания его родители мертвы, с лёгкой руки предателя Вана. Ничего ровным счётом не изменилось, настоящих родичей не существовало для него все шестнадцать лет жизни, тогда отчего же сейчас было так больно, и грудь разрывали шторма?       Глаза Ванладна налились густой темнотой. Плащ взметнулся при резком повороте.       — Что с сыном!? — голос был подобен грому.       Женщину затрясло.       — Мальчик здоров и крепок, но… Ваша жена…       Он схватил женщину за плечи, резко отодвинул и пронёсся сквозь стражу, моментально опустившую взгляд в пол.       Стейн остался стоять неподвижно. Нижняя губа мальчика затряслась, а кулаки до белых костяшек сжались. Он с вызовом задрал голову, разглядывая неподвижного, кажущегося неживым гридмара. Проморгавшись, чтобы смазать выступившие слёзы, Стейн на манер взрослого выпрямился, изобразил человека знатного и высокопоставленного. Хотел показать Масочнику его место.       — Как тебя зовут?       Ответа не последовало. Гридмар только наклонил голову на манер заинтересованного филина. Тогда Стейн нахмурился, выпячивая всё недовольство вместе с грудью:       — Я задал вопрос, ты должен меня слушаться! Отвечай, это приказ!       Маска безликого опустилась, словно он извинялся за то, что не может ответить. Конечно, ведь у альв не было имен, только призвания. Но Стейн бы этого не понял, как и гридмар пока не понимал ребёнка, маленькую и несмышлёную копию человека.       Взгляд Стейна прошелся по женщине с окровавленными руками, замершей в центре – её всё ещё мелко потряхивало. Красные пятна въелись в белоснежный фартук, вырисовывая на ткани узор за узором. Получалась безобразная картина, не предвещающая ничего хорошего.       Глаза маленького мальчика вновь защипало.       — Тебя приставили ко мне из-за моего брата? Чтобы мной занимался другой человек? Потому что он желанный, и его точно будут любить? — он перешёл на шёпот, вытер рукавом нос, а затем, поняв, какую ошибку совершает, тут же отдёрнул руку. — Не смей за мной ходить! Я запрещаю тебе! — на эмоциях крикнул он, выбегая прочь.       Асбьорн позабыл, что существует, настолько сильно поглотила его сцена перед глазами.       Масочник проследил за выбегающим, послушно оставаясь на месте, но когда фигура Стейна скрылась за дверьми, плавно двинулся, подобно кораблю на волнах, следом.       Сколько ещё это будет длиться? Сколько ненужных откровений его ждало? Асбьорн копался в воспоминаниях друзей без своего желания, без согласия, и всё равно чувствовал за это вину.       Снежный вихрь ударил в лицо, холод обжёг кожу. Новые стены, новые декорации. Портреты давно ушедших предков украшали длинный зал. Яркий, неправильно живой блеск затаился в их глазах, пристально следящих за каждым шагом. Тени и шорохи были слышны отовсюду, сами стены шептались в пренебрежении, злорадно посмеивались и выражали сомнения, что будущий отингир заслуживает своего звания.       В середине стояли двое: отец и сын настороженно переглядывались друг с другом, словно противники за столом переговоров, никак не желающие находить компромиссы. Не было в их взглядах ни близости, ни тепла. К друг другу они были настроены очень враждебно.       В окна бил ледяной ветер, и стекла трещали под напором снежных порывов.       Стейн не отличался от нынешнего, это совсем близкое прошлое. Разве что выглядел более опрятно, не потасканно после круговорота грязных подземелий да мрачных чащ. Он глубоко и часто дышал, выдавая этим человека, который совсем недавно повышал голос и излишне сильно нервничал.       За своим хозяином беззвучной тенью стоял Масочник, пряча руки за спиной. Он без видимого интереса слушал разговор двух властителей, нынешнего и будущего, ни коим образом не выражая поддержку ни одному, ни другому. Но это для вида, для приличия. Ас знал, что гридмар любит Стейна своей странной альвской любовью, и уже не может променять эту привязанность ни на какую другую.       — Ты не слушаешь моих приказов, смеешь вести себя так высокомерно при херсирах. Высмеиваешь меня? Идёшь против? В тебе недостаточно манер и учтивости, — Ванланд посмотрел на сына сверху вниз. Стейн ответил на этот холодный взгляд своим, смелым, вызывающим. — Твоя надутая спесью физиономия не делает тебе чести. Я не так тебя воспитывал.       — Вы меня никак не воспитывали, отец, — закатил глаза Стейн.       Хмурое лицо Ванланда побагровело:       — Прибереги свой дерзкий язык, пока кто-то его не отрезал. Я не позволю вот так представлять семью.       — Разве вы видите во мне будущего наследника, чтобы я мог переживать за это? — процедил Стейн сквозь плотно сжатые зубы.       Он открыл было рот, чтобы ещё что-то добавить, но, передумав, непочтительно повернулся спиной к отцу и, кивнув гридмару, принялся углубляться в коридор.       — Я уже отдал распоряжение приготовить тебе комнату в Крепости Духа. Я уверен, это место вправит тебе мозги, — бросил ему вслед Ванланд, вынуждая сына поубавить спеси.       Шокированный отингир замер, и от этого на лице Вана отразилась самодовольная ухмылка.       — Отправляешь меня в казармы, как солдата? В самое дальнее место от столицы, на отшибе страны? — Стейн мгновенно развернулся.       — Тебе будет полезно пройти там обучение.       Ванланд питался тем испугом, который виднелся во взгляде Стейна: он был искренним, умоляющим отца передумать. Питался его раскаяниями и жаждал бросания ниц и целования ботинок. И чем отчаяннее тот будет, тем удовлетворённее останется конунг.       — Отец, там тренируются отбросы общества и… подвергаются жестоким испытаниям… — на этих словах Стейн стих, и его лицо стало непроницаемым и холодным, словно до него только дошла вся истина этого мира.  — Понятно. Вот, чего ты желаешь мне. Перевоспитать. Как убийцу или насильника. Это общество мне подойдёт, так ведь?       — Не выдумывай. В крепости тренируются и обычные мужи. Но «жестокие» условия выбьют из тебя всю дурь. Ничего, потерпишь, тебе будет полезно. Подумаешь лишний раз за отжиманиями, зачем нужно держать язык за зубами.       Стейн сокрушённо опустил взгляд в пол под хмык довольного Ванланда. Отингир не мог возразить отцу. Но Ас за него не переживал – знал наперёд, он сможет избежать наказания в Соленстаде, скрывшись со своим верным гридмаром из-под надзора стражи.       — Асбьорн, — голос взрослого Стейнбьорна разразился среди рушащихся образов конунгова замка.       Ас повернулся к Стейну, совершенно по-новому воспринимая этот мощный подбородок, синие тоскливые глаза и длинные волосы цвета вороного крыла. Его Стейн был лишён утончённости и расхлябанности придворной жизни. Он очень повзрослел за этот короткий промежуток.       Всего миг они молча разглядывали друг друга, каждый по-своему восприняв то, что на них свалилось. Немного смущённо Стейн первым отвёл взгляд, прямиком на остатки рассыпающегося в пыль кувшина. Это были его воспоминания, его родной дом, и вполне возможно, что даже такие незначительные для Аса детали интерьера означали для Стейна слишком многое.       Асбьорн улыбнулся, пытаясь приободрить не столько Стейна, сколько себя в пустой надежде, что от этого станет легче.       — Я не хотел тебе врать и что-то скрывать, — наконец выдавил из себя отингир, нервно мотнув чёрными прядями: в зелёно-жёлтом мареве Морока они светились по-особенному зловеще, — прости, Асбьорн.       Такая искренность заставила Аса на короткое мгновение растеряться. Он не думал, что в этих извинениях был толк – ему не за что было прощать Стейна, ничего ему не сделавшего.       — Я… не злюсь на тебя, ни в коем случае, — Асбьорн искоса посмотрел на отингира, пытаясь считать его эмоции. Даже если тому будет неуютно отвечать на следующий вопрос, Ас подумал, что имеет полное право знать правду. — Только скажи, ты… узнал меня сразу?         Несколько секунд Стейн хранил задумчивое молчание, сжав губы в тоненькую ниточку, а затем нарушил его тяжёлым вздохом:       — Нет. И... Даже когда начал догадываться, не верил, не желал поверить. Думал, и имя, и внешность, это всё – просто череда ужасающих совпадений. Бывает же такое, сколько людей живёт на свете, правда? Но с появлением ворона… разумеется. Это стало очевидным с того самого момента, — голос Стейна стал хриплым, а взгляд пропитался стыдом. — Но вместо радостного облегчения, Асбьорн, я разозлился. На ситуацию, не на тебя. А когда смог переварить это, просто не мог позволить себе быть с тобой отходчивым и милым. Может даже боялся дать слабину и отпугнуть тебя такой резкой сменой моего настроения. Ещё Кьелл подначивал нехорошо. И потом, когда в Холдорне ты потерял сознание, и мы с Кьеллом откровенно поговорили, я… настаивал сказать тебе правду сразу. Всё, от начала и до конца. Но он и Ирис попросили с этим повременить. И до сих пор не давали раскрыться.       «Ирис. Потому что я её миссия. Но Кьелл, почему опять Кьелл?..»       Во рту запершило. Ком в горле мешал говорить, и Ас молчал, огорчённо смотря на Стейна. Он не давил на жалость, и даже не думал делать из отингира злодея, так получалось без единого его желания, просто само собой: без поддержания фальшивой улыбчивости лицо скорчивалось, словно во рту у него был целый лимон. Стало в тягость даже думать, хотелось отпустить весь круговорот мыслей и забыть произошедшее, как страшный сон.       Продолжать говорить, навёрстывая десяток лет, можно было бесконечно. Асбьорн пока не желал этого. Лучше было бы окунуться в холодную воду и застыть там, без нужды в дыхании, без необходимости в солнце. Навсегда отдаться бездушной пучине и не чувствовать ничего, кроме спокойствия.       — Понятно, — только и смог вымолвить Асбьорн, закрывая вмиг потяжелевшие веки.       Поза Стейна показывала, как сильно ему некомфортно, как больно и горестно: его скрещенные руки то сжимали, то разжимали кулаки, а подбородок был опущен. От того ли, что Ас не показал свою радость от долгожданного раскрытия правды, от их воссоединения? Или здесь скрывалось что-то более личное?       — Моя семья была полной, крепкой и любящей. Но я всегда мечтал о брате или сестре, — сжалившись, Ас смог выудить из хаоса в голове свои самые что ни на есть искренние мысли, и тотчас корка льда на лице Стейна треснула, озаряя его тёплой улыбкой.       — Вот как. Я рад это слышать. Я… — он запнулся, — не знал, что ты жив, Асбьорн. Если бы эта правда была мне доступна с самого начала, ты не был бы одинок.       Пальцы кольнуло дрожью, и Ас захватил ими свою белую рубашку, чтобы не показать минутную слабость. Был ли он на самом деле одинок? По сравнению с Лермихом, воспитанным в чужой стране, и Стейном, потерявшим мать и не знавшим любви отца, он, Ас, был вполне счастливым ребёнком.       — Что происходит!?       Ресницы Асбьорна затрепыхались, стоило услышать панику в чужом голосе. Он встрепенулся, стёр застилавший взор печальный туман и во все глаза уставился на Стейна. Полностью погрузившись в себя, Ас не заметил, как руки отингира начали выцветать, оставляя на месте себя лишь призрачный контур. И только сейчас волнение за друга, за брата, перевесило собственное несчастье. Асбьорн слишком поздно спохватился, слишком поздно бросился к Стейну, с ноющим сердцем обнаруживая, что обнял уже пустоту.       Эгоистично променяв разговор двух воссоединившихся родственных душ на самокопание, Асбьорн вдруг покрылся потом, стоило представить, что возможно это была их последняя встреча.       Лабиринт перед ним воздвигся внезапно и незаметно, так естественно, как меняется мир во время сна.  Бешеное волнение в груди было не унять, и он повернулся в поиске поддержки.       Но никого рядом не было.       Скальдис пропал. И Асбьорн нисколько не был этому удивлён. Он оскорбил бога, оставив свежую кровоточащую рану: стреляющие весельем и самодовольством янтарные глаза затухли так, словно Ас попал по самому больному.       По одиночеству, верно?       Стало зябко. Асбьорн потёр плечи в тщетных попытках согреться. Но не только внутреннее беспокойство охладило кровь. Сам мир стал враждебнее и неприветливее. Словно со всех сторон на него направили невидимые острые копья. И один неверный шаг приведёт к боли.       Изо рта вышли облачка́ пара, поднимаясь ввысь, к бесконечному пространству над головой.       Время в этом месте текло по своему, особенному пути, и Ас доподлинно не знал, сколько уже бродил по повторяющимся проходам, сколько сворачивал в тупики и сколько ещё оставалось пройти.       Вокруг не было изменений.       Он медленно сходил с ума.       Ноги заколотило дрожью, и прежде, чем он осознал, что покрывается коркой льда, под подошвами разлилась вода.       Он не видел, откуда она могла течь, она равномерно заполняла всё пространство лабиринта. Асбьорн попытался ускориться, но тяжёлые пятки отказывались отрываться от земли, словно их намертво прибили гвоздями. И ему осталось только беспомощно наблюдать, как тело исчезает под гущей воды.       Какое-то время никаких звуков не было слышно, мир словно застыл, как книжная картинка. Грудь промокла, рубашка прилипла к телу, но Асбьорн не боялся. Он хорошо держался на воде. Случай в руинах семьи Удбенетунгов был во многом безысходнее, там потолок неминуемо приближался и давил, а тут и потолка-то толком не было. Ничего не мешало бесконечно плыть вверх и предаваться раздумьям.       Да, как он мечтал недавно. Раствориться в глубокой пучине. Забыться в холодной воде.       Этот мир вымысел, и являлся всего лишь отражением его мыслей, перемолотых с чужими историями. Он спал и путешествовал в своей голове, сопровождая невольных попутчиков.       Скальдис говорил, что это он, Асбьорн, – хозяин этого места. И ему стоило довериться богу и поплыть по течению необременённым заботами, от него никак не зависящими.       Но всё пошло совсем не по плану.       Железные цепи вынырнули из воды, обвили плечи и потянули на дно. Их ржавые кольца больно давили зазубринами. Асбьорн забил руками по воде, пытаясь вырваться из хватки, но тщетно.       Ещё одна пара цепей схватила за ноги, стиснула в рыбий хвост, и дёрнула вниз, лишая всякой надежды на спасение.       Грудь зажгло невыносимой болью – вода заменила собой воздух в лёгких.  Изнутри что-то давило на него до писка в ушах, до выкаченных глаз.       А когда он пришёл в себя, то с ужасом обнаружил, что его больше не существовало. Оголённое тело, в котором он оказался, не принадлежало Асбьорну. Грудь со спины захлёстывало осьминожье щупальце, а кожа была загорелой, почти бронзовой, тёплой и живой. К какой всегда хотелось прикоснуться.       — Потому что считаешь меня красивым? Не боишься ведь, правда?       Голос в голове принадлежал Кьеллу, и Ас содрогнулся бы, если мог…       — Одуванчик, где ты?.. Я тебя не вижу, но чертовски хорошо слышу.       ...Потому что Асбьорн находился в нём. Буквально.       — Что ты имеешь в виду, я тебя не понимаю… — растерянность Кьелла передалась ему самому.       Он чувствовал не свои чувства, мыслил не своими мыслями. Такое уже было однажды. Он уже соприкасался с чужой душой. Но то был мало знакомый ему человек, и близость с Кьеллом… будоражила во много раз больше.       Водоворот, могучий и неистовый, окутал объятиями. Словно злобные змеи, потоки клубились и шипели вокруг, пытаясь поглотить всё на своем пути. Вихри воды, сопровождаемые рёвом и шумом, поднимались вверх, создавая зыбкие пенные стены и завесу из брызг.       А они… он находился в центре стихии, которая не могла сломить ни его дух, ни его решимость.       Потому ли, что он не боялся? Или из-за того, что привык к катастрофам, преследующим его с самого младенчества?       — О да, Одуванчик. Я ко многому привык. Но я всё еще боюсь. Как и любой живой человек.       Волна нависла над ними, настолько мощная и глубокая, что накрыла собой весь остаток небосвода, выглядывающего из водоворота. Она громко ревела, объявляя во всеуслышание о своей неотвратимости.       Огромная стена воды захлестнула их, смыла, расщепила на мельчайшие частички и не оставила после себя ничего, кроме темноты.