Вороний гул

      Луна отражалась в топях мутным блеском, становясь единственным источником тусклого света. Высокие осоковые травы покачивались на слабом ветру: их шёлковый шелест неуловимо преследовал по пятам, тревожа душу и мысли.       Кьелл всё ещё старательно выравнивал дыхание, прижавшись спиной к стволу мёртвого дерева, напополам разваленного непогодой. Лёгкие от частых и глубоких вдохов наполнялись запахом влаги и гниющей листвы. А ещё горло болело так, словно в него вонзали наточенные ножи. Но дышать – значит жить, и, превозмогая боль, Кьелл продолжал это делать.       Ресницы слиплись от слёз, и мутные очертания болота теперь скрывали в себе страшных монстров и злобных альв, гонящихся за ним. Воображение дорисовывало то, чего не могло существовать в такой глуши, но он, потрясённый пережитым, верил всему безоговорочно и трясся от малейшего шороха.       До дома осталось совсем немного. Последний рывок. Он уже переплыл речку, взгромоздив бессознательного мальчика на порядком уставшие плечи. Даже одежду, которую он предусмотрительно оставил себе для переодевания, Кьелл натянул на хрупкое тело ребёнка. Какой прок от спасения, если он окочурится в руках от холода, верно? Но Кьелл жалел, правда жалел о своём едва ли обдуманном поступке: самому бы теперь выйти живым, голодному, мокрому, замёрзшему и лишившемуся всяких сил.       Родная деревушка находилась прямо за ухабистым поворотом, если он дойдёт до начала протоптанной тропинки, он сможет увидеть крыши домов, сможет услышать лай сторожевых собак. Он сможет дойти до родного дворика, отворить дверь, подняться на второй этаж и лечь на мягкие подушки.       Только бы сделать это на одеревенелых ногах, только бы заставить себя шевелиться…       Тело маленького отингира дёрнулось в руках, но Кьелл даже не взглянул в его белое, казавшееся фарфоровым лицо. Безразличие, пришедшее на смену страху, чуть не скрутило оцепенением. И тогда, о, Кьелл был уверен, у него не осталось бы шансов выйти из этой борьбы победителем.       Скулы свело болью, и изумрудные глаза сами собой закатились.       Он опёрся руками о сухой ствол и постарался удержать равновесие. Большое ли дело, дотащить одного хилого ребёнка каких-то пару полётов стрелы? Кьелл много раз таскал младших братьев и сестёр, ничего, и тут справится.       — Малыш, доживи, а, — он не желал выплёвывать эти слова через плотно сжатые зубы, не желал произносить это колко и обвиняюще, но внезапно понял, что злился на наследника престола.       «А что, он виноват? Что, попросил тебя это делать!? Нет, дурень, ты сам, всё сам!»       Кьеллу было некого винить, кроме себя.       Собрав последние силы, Кьелл с трудом поднял отингира и взвалил его на плечо. К икрам моментально словно привязали по огромному камню. Каждый шаг давался с боем. Каждый след на болотистой земле говорил о невероятных усилиях, которые Кьелл готов был приложить. Они доказывали его решимость, его выдержку.  Маленький рыжий мальчик, с которым не считались, которого ненавидели, тоже был на что-то способен.       Он повторял себе это под нос, пытаясь возгордиться. Потому что было за что. Потому что хотел. Потому что так он забывал, что до этого убил друга.       Если привыкнуть, если расходиться, то он выдержит ещё немного. Отчий дом находился недалеко от задних ворот города. Он справится. Он сможет. Он был настоящим молодцом!       Кьелл дошёл до поворота. Цифры от одного до десяти с перебоями, но безостановочно крутились в его голове. Так он пытался успокоиться. От одного до десяти. Дальше счёт давался сложнее, он был плох в числах. Впрочем, плох и в буквах. Может даже плох во всём. И пусть его семья не бедствовала, она всё ещё оставалась вполне обычной, так что всё немногочисленное накопленное золото доставалось в основном старшим детям, которые уже строили планы на счастливое будущее и точно знали, куда хотят податься. На такую ораву, а это, на минуточку, тринадцать человек, у его родителей не хватало ни сил, ни времени: не было нянь и даже старших родственников в помощь, чтобы обучить всех грамоте.       «Но Крирстэк умеет считать до ста, и кто его этому научил!? И когда моя очередь!?» — вспомнив зазнавшегося старшенького, ещё сильнее вспылил Кьелл.       Ничего, позлиться полезно. Злоба отвлекала от холода, разгоняла кровь по венам. А ещё работала отличной затычкой для гадкого стыда, так и норовящего облепить с ног до головы холодным потом. Ему ведь только предстояла встреча с родителями Фрейгра…       Пальцы мазнули по дереву расписного забора и отворили калитку. Наученно, на опыте. Кьелл даже не сразу сообразил, что находился возле дома. В голове раздался радостный взрыв, словно на палубе корабля одновременно выстрелили все пушки. Он смог, он дошёл! А за взрывами последовала умиротворяющая тишина, и больше ни одной пугающей мысли не пронеслось в его рыжей голове. Тело расслабилось настолько, что Кьелл не смог держать равновесие. И в полузабвении повалился плашмя.       Разбудило Кьелла покалывание в кончиках пальцев. Его тело покоилось под грудой чистых, приятно пахнущих одеял. Мягкость и аромат свежести ярко контрастировали со жгучей ломящей болью в ещё не до конца отогревшихся конечностях.       Шершавый язык широко мазнул по щеке, выцепляя из плена сновидений, и кожу обдало горячим дыханием. Кьелл с досадой отстранил животное от груди: он совершенно не хотел просыпаться, не хотел возвращаться и жить эту жизнь. Хотелось и дальше путешествовать по миру чудес, совершать подвиги и…       Чёрный хвост, украшенный белой кисточкой, забил по простыне, вредно не давая хозяину вновь погрузиться в грёзы.       — Нет, Марита, я ещё не выспался… Пусть тебя покормит кто-то другой, — он потянулся, пытаясь перевернуться со спины на живот и накинуть на голову одеяло.       Какой же сон Кьелл видел? Что же такого там было, что во рту до сих пор ощущался гадкий ком?..       — Кьеллриг Торвальдсон!       Он вздрогнул от неожиданности и весь покрылся мурашками.       Кошка злорадно спрыгнула на пол, зная, что этот голос, звонкий, пронизывающий, было невозможно проигнорировать.       Марево сна моментально развеялось.       Гнев матери, смешанный с горем, обрушился на Кьелла с невиданной силой – впервые с того дня, как он сбежал купаться на водоём, и краска смылась с его головы перед всей толпой деревенских.       Ужасающие картины минувшего дня пронеслись перед глазами Кьелла, словно на лихорадочно перелистываемых страницах. Всё, что было до их авантюры, всё, что случилось после…       Мать бросилась к кровати, тут же приложив ладонь к его лбу. Кьелла не лихорадило, хотя чувствовал он себя отвратительно.       Значит, ему не привиделось…       Он вскочил, ужаленный осознанием. Рот глупо открывался, как у выброшенной на берег рыбы, а руки сами собой судорожно шарили по постели, ища хрупкое тело, которое он сжимал до потери сознания.       За ночь Кьелла успели переодеть в чистую домашнюю одежду и конечно не забыли забрать всё с таким трудом награбленное добро.       Включая медальон мальчишки.       — Мамочка, я!.. — оправдания вырвались из горла дикой птицей, но он не смог придумать, как их закончить.       Кьелл оглядел себя, и вся его прыть моментально испарилась. Ссадины, царапины и синяки покрывали каждый участок бронзовой кожи. Ноги и руки были истерзаны следами его неудавшегося приключения. Наверное, на лицо он выглядел так же неважно.       Он весь сжался и стыдливо отвернулся. Как смотреть в глаза рассерженной женщины, рядом с которой вскипал воздух и метались искры? Вот Кьелл не смог.       Матушка глубоко вздохнула, явно пытаясь успокоиться, но справиться с нахлынувшими эмоциями это не помогло:       — Где ты был? Почему сбежал!? Ты хоть знаешь, как мы переживали за тебя, дуралея!?       Кривая усмешка невольно исказила губы. Это было нетрудно представить. Восстание и волнения ещё даже не начали стихать, а Кьелла уже угораздило вляпаться в неприятности из-за шила в одном месте.       И у него в запасе были вполне прозаичные оправдания: лучшего способа помочь семье он, маленький бедокур, попросту не нашёл. Он репетировал их перед зеркалом, их же и планировал произнести, вручая трофеи. Но признаться матери в чём-то подобном? Никогда.       А ведь за всеми проблемами стояла обычная зависть к остальным, нормальным членам семьи. Все его братья и сёстры, младшие и старшие, были задействованы в чём-то полезном, в чём-то непременно нужном: одни помогали в суматохе не потерять огород, другие поднимались с петухами, чтобы продать урожай, третьи приходили на выручку матери с шитьём, а четвёртые до скрежета начищали доспехи отцу.       Кьелла вычеркнули из списка по всем фронтам: ходить по городу ему не разрешали, а остальные дела уже успели разобрать более талантливые родственники.       Осознание, что он существует только затем, чтобы объедать остальных, стало неприятным открытием. То, что он не больше, чем камень на спинах родичей, туго примотанный льняной верёвкой к шеям, он понял не так давно, и сразу же попытался что-то с этим сделать. Но сколько бы сил и терпения он не вкладывал, у него попросту ничего не получалось. Шить он не умел, работал руками плохо, даже убирался коряво и без знания дела.       — У-украшения я… Э-это для тебя! — язык высох, стал неповоротливым и неуклюжим.       Все его заготовленные речи испарились из мыслей.       — И что мне делать с этим краденым добром!? —  искренне вопрошая, всплеснула руками мать. — Сам-то подумал, как это будет выглядеть? У жены форинга вдруг откуда ни возьмись появляется лишнее золото и серебро. И пока отец трудится в столице, помогает поддерживать шаткий порядок, я что должна? Должна распродавать украшения, которые станут для всей округи доказательством моих любовников!? Или ещё что хуже, поползут слушки, что я воровка! А если выяснится, что это ты виноват, тогда что, что все подумают?       — Что от рыжего нельзя было ожидать другого… — обняв коленки, пробурчал в них Кьелл.       Другого ответа быть не могло.       Мать кивнула без прикрас и нарочитой поддержки. Как никто другой, она понимала, что за проступок такого масштаба его ждала казнь. И повезёт, если народ смилуется над ребёнком, даруя быструю смерть.       — Именно так. Нас окружают злые и беспощадные люди. Не давай им лишнего повода сожрать тебя с потрохами, Кьеллриг!       Старая песня, скрипуче играющая по жизни с самого его рождения. Издевательски громко, предельно навязчиво. Кьелл устал думать, что о нём скажут другие, что будет при том или ином его выборе. Но матушка боялась слухов и сплетен как огня, и эта зашуганность волей-неволей передавалась и ему.       — А что с мальчиком? — желая перевести тему в другое русло, тихонько спросил Кьелл.       Он наконец встретился взглядом с матерью, и тело прошибло крупной дрожью: красные воспалённые глаза и синяки под ними, как въевшиеся в бумагу чернила, рассказали ему о причинённой боли лучше всяких слов.       — Мальчик слаб и… Кьелл, — она закрыла измученное лицо руками, пытаясь подавить обуявшие её эмоции, — это Асбьорн Вальгардсон, отингир. О чём, о чём ты только думал… — без конца причитая, женщина вытянула из кармана серебряную цепочку, с которой свисал гравированный амулет.       Свидетельство его преступления. Подтверждение его безалаберности. Доказательство его слабости.       Размен друга на отингира и горстку украшений.       В нахлынувших чувствах Кьелл воскликнул:       — Но я же спас его! — Он не желал принижать хотя бы эту свою заслугу, хотел напомнить хотя бы себе, что не являлся чудовищем.       Жизнь Асбьорна была сохранена его потом и кровью.       И не только его…       — А кто спасёт нас, когда правда всплывёт на поверхность? — железный тон резал без ножа.       Матушка задавала правильные вопросы, но Кьелл не желал сдаваться. Он отбросил одеяло, вскочил и с упрямством барана выпалил:       — Н-но не оставлять же его там было! Ты всегда учила помогать слабым!       В открытые противостояния с родителями, каким бы шебутным, по слухам, он не был, Кьелл вступал не часто. Обычно в семье были простые, пустячковые бытовые склоки, ведущие к быстрому примирению и признанию ошибок. Ведь мудрые родители всегда правы – это правило, которое зарубал на носу каждый ребёнок с младенчества.  Однако в этот раз их обоих словно спустили с цепей, и Кьелл отказывался принимать ту правду, которую насильно вбивали в его голову. Она, как масло в воде, не смешивалась с ценностями внутри, всплывая на поверхность плёнкой.       Мать скрипнула зубами, добавляя веса к сказанному ранее:       — Это не та ситуация, где нужно вспоминать мои нравоучения, Кьеллриг. Это была не твоя проблема.       — Но матушка!       — Думай о своей семье!       Эхо громогласного восклика отскочило от стен, метнулось в потолок и там раздробилось на отголоски.       От крика спина кошки выгнулась дугой. Бедная Марита замахала хвостом, окинув двоих людей недовольным взглядом. Узкие зрачки на зелёном фоне ясно выражали её мнение о ссоре. Успокоившись и сделав вид, что всё так и задумано, на мягких лапах она спешно – но не так спешно, чтобы обвинить её в панике!  – покинула комнату, оставляя людей самих разбираться в своих проблемах.       Стыд ржавчиной проел нутро, раскрасил щёки ярко-красным. Кьелл вновь отвёл взгляд, не имея ни сил, ни морального права пререкаться с мамой и дальше. Хватило и того, что получилось.       А мнение, оно же как бельё, от чужих слов не изменится, пока ты сам его не поменяешь, да и демонстрировать всем не стоило без сильной нужды.       «Да. На самом деле мне бы лучше помолчать. Как и всегда до этого.»       — Всё. Хватит. Я потом подумаю над твоим наказанием, — после долгого и тяжёлого молчания матушка трясущимися руками обняла сына, прижала к себе и крепко-крепко поцеловала в лоб, пытаясь приободрить, — ты жив, это главное. Но украшения придётся выкинуть. А лучше закопать, поглубже и подальше от дома. Хорошо?       Опоясывающий покой от объятий любимой матери не унял бешеного сердцебиения, хоть сколько Кьелл не вдавливался носом в чужую ключицу. Наоборот, тепло и мнимая безопасность заставили вспомнить самое страшное. Ничем не отвлечённый, Кьелл прожил прошлую ночь ещё раз, по картинкам восстанавливая хронологию.       Слёзы бесшумно побежали по щекам, закапали с подбородка:       — Фрейгр, он… — голос надломился, сломался так же, как и сам Кьелл.       Его сильнее сжали, не дали утонуть в горечи. Даже если матушка не могла пока понять, что конкретного случилось, она сразу встала на его сторону, уверенно поддерживая:       — Он сам дурак. И старше тебя. Никому не говори, что это твоя вина. Потому что это не так. А насчёт отингира, — она отстранилась. В зелёных глазах засел блеск сожаления, колыхающийся, как огонёк. Сам по себе он был безобидный, но если дать волю, если позволить ему разгореться... Нет, Кьелл знал, она никогда не причинит вред ребёнку, но какие-то страшные мысли точно засели в её голове. — Я что-нибудь придумаю.       Скрывать гостя от двенадцати человек было невозможным даже при очень сильном желании, так что по мере возвращения в дом все кьелловы сёстры и братья стали невольными соучастниками преступления рыжего родственника, спасшего отпрыска свергнутого конунга.       Позже всех порог перешагнул отец семейства, высокий и коренастый мужчина с каштановой густой бородой. Его тоже посвятили в сокрушительную тайну и дали время обдумать услышанное.       Никто Кьелла вслух не ругал, однако он не мог отделаться от ощущения, что в очередной раз принёс семье одно разочарование.       Отец был командиром отряда, соответственно был выученно требовательным и жёстким. Но вместе с тем он был до одурения честным, всегда справедливо рассуждая и деля. Поступок Кьелла не мог быть одобрен таким человеком. Любым человеком, вообще-то.       Отец долго разглядывал лицо отингира, словно вырезая в памяти, а когда закончил, дотронулся до влажного лба и задумчиво произнёс:       — Такой хилый, слабый... Даже не просыпался, говорите? — густые брови сдвинулись к переносице. — Что бы вы ни надумали, в столице оставлять его нельзя. Если уж отца не любили до восстания, его сына и подавно не будут.       — Но что ты предлагаешь, Торвальд? — всполошилась матушка.       — А что я могу, Нора? Не знаю. Я не знаю. Благодаря крови матери его легко узнают, глянь, какой бледный и болезненный. Никогда таких детей не видел. Нужно ли нам подставлять себя? Нужно ли брать за это ответственность?       И было непонятно, к какому финалу пришла бы история, если бы его родители единолично решали судьбу бедного Асбьорна. Куда бы его отдали и что бы с ним стало в дальнейшем?       А что было бы с Кьеллом? Остался бы он до самой старости в отчем доме или сгинул бы многим раньше в какой-нибудь канаве с помоями?       Но в ту ночь линия его судьбы перекрутилась и запуталась, добавляя тугие узлы. Река, по которой он всё время плыл по течению, внезапно качнула лодку и завертела его по извилистым путям.       Начался сильный дождь, забарабанивший по крыше косыми линиями. Воздух в момент стал густым, удушающим, чересчур влажным, от чего в кончике носа неприятно свербило. Капли разбивались о землю на много маленьких и разводили грязные лужи, которые ещё несколько дней будут портить вид двора.       Ветер ревел и бесновался со всей свирепостью, стучался в двери и окна, словно грабитель, пытающийся проникнуть внутрь их уютного домика.       Обсуждения не прекращались даже тогда, когда младшие из детей поднялись на второй этаж и легли спать: время было позднее, а погода слишком мерзкая, чтобы бодрствовать и пытаться разобраться во взрослых делах.       Кьелл тоже хотел спать. Хотел, но никак не мог позволить себе уйти. В отличие от остальных, он принял самое непосредственное участие в свалившейся на их головы беде и знал, что не имел никакого права на отдых, пока они не придут хоть к какому-то решению. Плюс, он чувствовал особенную ответственность за отингира.       Асбьорн лежал в кровати родителей Кьелла. Ближе к полуночи его залихорадило, и пришлось спасаться подручными средствами – пригласить лекаря они не могли, так что в ход пошло всё, что хранилось дома и могло помочь. Различные микстуры, припарки, перемолотые травы и спирт, которым растирали конечности.       За суетой никто сразу не заметил, что в дверь постучали. Сначала Кьеллу показалось, что так стучит калитка, разогнанная на ветру. Но нервный стук повторился, ещё и ещё, настойчиво врываясь через шум дождя и завывание сквозняка.       — Сидите на месте, — пробурчал отец, насторожившись.       Глава семьи бесстрашно двинулся к двери и, сжав ручку, наотмашь открыл её. Быстро, уверенно, как настоящий воин.       В отличие от отца, Кьелл и близко не обладал такой стойкостью духа: страх проник в каждую частичку тела, и он терзался в его холодной клетке, как уже приговорённый к каре преступник.       Спина отца вытянулась, голова немного откинулась назад – он явно удивился, и это удивление не смогла скрыть никакая закалка. Кьелл ощутил, как собственное сердце замирает – догадываться, что за ним может вот-вот нагрянуть стража, и действительно попасться в такую ситуацию всё-таки было разными вещами.       И пусть он не знал, кто конкретно пришёл по его душу, другого исхода просто не могло быть. Кто ещё будет врываться поздно ночью в их дом, минуя непогоду?       — Госпожа Скален!..       Что?       Кьелл навострил уши, выцепляя из воспоминаний это имя. Жена советника конунга, имевшая большой вес при дворе. Кьелл знал её исключительно по рассказам отца, ведь такие люди просто так не появляются на пороге деревенского дома. Ну, до такого момента… Хорошая, боевая женщина со стальным характером и добрым сердцем. Так описывал её отец.       Мысли спутались, словно клубок ниток. Воздух в лёгких стал густым, тягучим, как смола, застревая в горле комком.  Не страх, но его предтеча наползал изнутри, расплываясь холодной волной по жилам. Кьелл не оцепенел, но затрясся, готовый в любой момент сбежать.       Ведь они знают, что он сделал. И теперь его семья в опасности.       Следом за яркой вспышкой грянул раскат грома, и в его сопровождении из тьмы в комнату беззастенчиво выплыла фигура в чёрном капюшоне с тонкой золотой вышивкой. Косы цвета вороного пера с вплетёнными кольцами были насквозь мокрые, и с кончиков по полу стучали капли.       Мать закрыла Кьелла от незваной гостьи совершенно не задумываясь, наученно, обеими руками сдавливая его плечи.       Скален откинула с лица капюшон, и тёплый свет окрасил бледные мокрые щёки золотом:       — Простите, что беспокою вас в столь поздний час. Я бы не смела приходить без причины, но если мои сведенья верны…       — Мы вернём все драгоценности, — выпалила мать, не обдумав сказанное как следует.       Вряд ли жену Ванланда интересовали цацки мертвецов, сваленных непочтенными кучами.       Так что Скален и впрямь на короткое мгновение оторопела.       — Ох, да, это тоже своего рода драгоценность… — её синие глаза прищурились, и Нора поспешила прикусить язык.       Синяки под глазами, как проклятые печати, вгрызлись в кожу Скален. Она выглядела болезненно и бледно, как человек, который не спал несколько суток.       Только с позволения хозяина она прошлась в середину комнаты.       — Не хотела смущать вас, — она смущённо оглядела лужу, оставленную за собой – погода сегодня и впрямь была ужасной, — но ситуация не требует отлагательств. Мой хороший… друг сообщил, что у вас находится член конунгской семьи, — Скален аккуратно подбирала слова, пытаясь не вкладывать в них ничего, что могло бы преждевременно напугать, но это никак не помогало Кьеллу перестать трястись.       Видя, как ей не спешат отвечать настороженные деревенские, Скален примирительно подняла руки. Рукава спустились, оголяя бледные кисти без единого недостатка, ни пятнышка, ни царапины не было на бархатной коже. Такие руки вряд ли хоть раз в жизни работали грязно и без устали.       — Произошло недопонимание, я уверена. Вы страшитесь понапрасну, не гнев стал причиной моего визита. Асбьорн Вальгардсон был при смерти, и если бы не ваше вмешательство, точно бы погиб.       — Как вы узнали о том, где он находится? Так быстро, я имею в виду, — глава семейства не привык юлить и врать, так что даже не стал пытаться увёртываться от сторонней пытливости.       — Может показаться абсурдным, что я скажу, но мой друг точно знает, где Асбьорн. Он его чувствует. Если начну объяснять, вы наверняка сочтёте меня за полоумную, так что прошу, просто поверьте на слово, — она улыбнулась, но в улыбке совсем не чувствовалось радости.       Семейство немного оттаяло от заверений Скален – угрозы в ней не видел никто.       Хотели бы их схватить, давно бы так и сделали, не разбрасываясь речами. Привилегии имели.       Матушка, прекрасно это понимая, вскоре расслабилась и прекратила скрывать Кьелла за спиной. Не без осторожности она подобралась к кровати поодаль собравшихся, где неровно сопел Асбьорн.       — Вот. Вот мальчик, — показала она на отингира, дожидаясь, пока Скален подойдёт ближе. — Но ему совсем худо. Мы не знаем, сможет ли он пережить ночь без помощи лекаря, но звать…       — Его нельзя, вы полностью правы, — сдержанно похвалила Скален Нору, склоняясь над Асбьорном.       Её длинные пальцы отдёрнули одеяло и подцепили рубашку на пару-тройку размеров больше. После непродолжительного осмотра она издала тяжёлый вздох.       — Его нужно перевезти. Туда, где никто… никак… — утонув в задумчивости, она с нежностью положила ладонь на щёку отингира. В тот же миг на её лице засияло озарение, оттесняя синяки и нездоровую бледность, и она воодушевлённо кивнула: — Конечно, конечно же! Если сушей мы никак не можем скрытно перевезти малыша, почему бы не заручиться поддержкой с моря? Мы наймём команду, которая сможет перевезти его на самый юг страны, туда, где никто не узнает его по одной лишь внешности. Всё должно пройти хорошо, на воде нет бесконечных постов.       — Но, госпожа, — Торвальд неуверенно покосился на неё, — до ближайшего порта тоже путь не близкий. На повозке как минимум проехаться придётся.       Скален поубавила в бойкости и смиренно опустила подбородок.       — Да, конечно, вы правы. И всё же ни у кого не должно возникнуть вопросов, почему я тут, в столице. А значит, хотя бы здесь я смогу побыть его сопровождающим.       — Но что будет потом? Как мальчик найдёт дом на другом конце страны? Он ещё совсем дитё и вряд ли когда-то оставался без слуг и внимания, — забеспокоилась Нора, и даже когда муж приподнял брови, стремясь образумить жену, не остановила интерес. — Вы не можете покинуть Гриллкол, но подумайте и о нём. При вашем плане Асбьорн будет совсем один в окружении моряков.       Последнее слово было произнесено с явным омерзением – матушка не любила тех, кто променял сушу на солёные волны.       — И вы тоже несомненно правы, — спокойствию Скален можно было позавидовать, её голос был подобен шёлковому шелесту, обволакивающему с ног до головы. — Это вынужденная мера. И уж лучше его укачает на волнах, чем он погибнет от клинка. Пара недель  неудобств ничто по сравнению с сохранённой жизнью. Но я хорошо подготовилась. Рядом с большим городом Стадженвандом стыкуется маленькая деревушка. В ней живёт одна замечательная семья, давно мечтающая о ребёнке.       — Ваши знакомые? — поинтересовался Торвальд.       — К сожалению, нет. И моё мнение о них составлено исключительно по отчётам друга.       — Получается, ваш друг их знает? — не унимался глава семьи.       Скален отвела взгляд в пол, и Кьелл заметил, как уголки её губ заговорщически вытягиваются:       — Он тоже их не знает, но, полагаю, шпиону это и не обязательно.       В дальнейших обсуждениях Кьеллу не было места. Мать наказала ему подняться наверх и засесть там тише мыши, подкрепляя свои слова нервными жестикуляциями.       И внезапно, словно рассечённая ножом рана, в груди разрослась обида. Её семена дали первые ростки, опутывая внутренности шипастыми лозами. Каждое новое проявление равнодушия, страха и стыда за само его существование душило новыми путами.       Его «я» затаптывали в землю с рождения, а когда оно пробивалось сквозь грязь, червей и ветвистые корни, страдали все. Как бы он ни кичился тем, что его рыжее проклятие – не более чем слухи и небылицы, но именно Кьелл был источником всех бед, будь то друг, погибший по его вине, или вся большая семья, которая в день через себя пропускала столько слухов и грязных сплетен, что и цифр бы не хватило сосчитать.       Через окно второго этажа он смотрел на то, как грузят в их – их! –  семейную повозку Асбьорна, плотно обмотанного тканями. Бледные волосы, тонкая кожа – всё это тщательно старались скрыть. Но Кьелл молча сокрушался, сжимая кулаки от досады.       Бесполезная мера, ну правда бесполезная!       Какой бы Скален ни была влиятельной шишкой, её же тоже остановят. И попросят обследовать повозку. Пусть хоть завалят её грязным тряпьём, Асбьорна они там точно найдут.       И тогда все жертвы, все риски будут напрасны.       Ресницы затрепетали от охватившего Кьелла ужаса. Детский мозг закрутил шестерёнками, начал задаваться неудобными вопросами. А почему Скален вообще боится, что его найдут? Если наследник жив, разве это не хорошо? Разве не стоит окружить его охраной и запереть в замке, подавить мятеж и вновь выставить правителя, когда он подрастёт?       Не убьёт ли Скален Асбьорна где-нибудь в закуточке?       Кьелл поджал губы. Спасение этого мальчика – его рук дело и его ответственность.       И по совести, по долгу чести Кьелл обязан был убедиться: Скален не лжёт, её обещания о новом доме и любящей семье – не пустой звук, не жестокая насмешка. Он должен был удостовериться, что мальчик найдёт подлинное пристанище, а не окажется брошенным в ещё более глубокую пропасть.       — Кьеллриг, Кьеллриг… — нежные пальчики, едва касаясь грубой ткани рубахи, дёрнули её за край.       Повернув голову на тонкий, звонкий голосок, он встретился взглядом с заспанными глазами младшей сестры. Они блестели двумя изумрудами и скрывали глубокое волнение, проскальзывающее в ярком травяном блеске.       — Ну чего? — шёпотом спросил Кьелл, устроившийся на скамье возле окна.       Девочка, словно хрупкая птичка, прижалась к нему, моментально прерывая поток раздумий.  Кьелл, обезоруженный внезапной нежностью, немного неуклюже положил ладонь на каштановые волосы и пару раз провёл от макушки к плечам.       — Ложись спать, хорошо? — Ей нечего было переживать, что Кьелл разозлится – он не славился необъяснимой вспыльчивостью, но то, как тихо и жалобно эта просьба была произнесена, заставило сердце Кьелла застучать по рёбрам.       Она боялась, что её даже не станут слушать…       Обычно Бельред не нужно было большого повода, чтобы пустить слезу, но сейчас была не та ситуация, чтобы предаваться пустой детской истерике. Голос её дрожал, но не в подступающем плаче. Она просила искренне, умоляюще и совсем по-взрослому.       — Ну что ты, Светлячок. Я сейчас лягу. Сама-то почему не спишь? Пора бы уже.       — …Мы тебя очень любим.       Тоска, витающая в душе, пронзила копьями, но мальчишка не дрогнул от боли, даже бровью не повёл. Кьелл ещё сам не осознал, что решился на побег, а его сестра, родная кровинка, уже всё за него поняла. Такой уж был у него невыносимый импульсивный характер.       Проницательность Бельред заставила Кьелла улыбнуться и в очередной раз сыграть на совести и соврать:       — Я вернусь в кровать совсем скоро.       Его сухие губы тронули лоб сестры, поцеловали с нежностью.       Крепкая и дружная семья не должна жить изгоями из-за того, что боги прокляли его одного. Незаслуженно, несправедливо они лишались общества, которое, отшатнувшись, сторонилось их, словно чумы.        Сколько было неприятностей, сколько желчи исходило от людей, когда его «особенность» стала общественным достоянием? А сколько ещё будет? Всю его жизнь, ведь правда? Вся эта унылая бесконечная дорога будет отмечена этим клеймом.  И для чего?  Для какой цели существование, обречённое на вечное изгнание, на бесконечный поток презрения и страданий?       Легче для всех умереть. Просто исчезнуть. Родители, конечно, погорюют, но смогут это преодолеть и наконец-то вздохнуть полной грудью.       — Я тоже вас люблю. Теперь беги спать, ясно?       Бельред послушно отступила, напоследок заглянув в его понурое лицо. Что-то там выискивала, выглядывала подвох. Но Кьеллриг был отличным актёром, умело притворившись утомившимся.       А как только сестра отвернулась, с головой его поглотила печаль, накрывая волной за волной. Его ладони сжались в кулаки, а нижняя губа затряслась.       Кьелл оглядел свою кровать, доставшуюся по наследству от старших. По росту она была ему уже впритык и выглядела маленькой, мятой и такой пустой сейчас. Со старыми заветренными зарубками на изголовье, оставленными братьями, и одной свежей, от его ножа. На чистых мягких простынях лежала вязаная игрушка рыжего кота, с любовью сделанная матушкой на его семилетие. Её искусственная шкурка была ревностно погрызана Маритой.       Кьелла вновь прошибло дрожью, и только с помощью невероятных усилий он подавил эмоции.       Не нужно было сейчас предаваться воспоминаниям и пытаться привязаться к вещам. Требовалось оставить всё позади. Вместе с игрушкой кота, вместе со штопанной-перештопанной рубашкой. Вместе с самодельной удочкой и засушенной бабочкой в книге, которую всё равно не научился читать.       Кьелл дождался, пока родители отойдут от повозки, пока их голоса не осядут на первом этаже, и открыл ставни. Он много раз пользовался этим методом в побегах из отчего дома и обычно успевал возвратиться до того момента, когда его отсутствие обнаружат.       Теперь об этом можно было не беспокоиться.       В последний раз Кьелл обернулся, выцепляя в темноте яркий зелёный отблеск.       Изумрудные глаза с глубиной океана и спрятанной печалью всего мира.  Бельред не спала, а Кьелл не обманывался, что это не так. Кажется, они оба всё прекрасно понимали.       Бельред медленно кивнула, прощая и прощаясь. Кьелл, ощутив невесомую тяжесть благодарности, ответил ей слегка виноватой, но исполненной глубокой признательности улыбкой.       Больше не теряя ни секунды, он спрыгнул на карниз и, приложив ладонь к шершавой стене, медленно побрёл к водосточному желобу. Зацепившись за его холодный металл, он скользнул вниз, упёршись ногой в наполненную дождевой водой бочку, а после мягко опустился на землю.  Наступила тишина, прерываемая лишь естественными ночными шорохами. Кьелл замер, прислушиваясь. Где-то вдалеке лаяла собака, а больше никого и ничего не было слышно.       Трава зашелестела от нежного прикосновением ветра, пригнулась к земле под его рысьим шагом.  Он подкрался к повозке, время от времени нервно вертя головой, чтобы не дай ас никто не сцапал его со спины и не запер дома. Ткань, накинутая на повозку, призывно развевалась, словно приглашая поскорее нырнуть вглубь и исчезнуть в непроглядном мраке её внутренностей.       Не смея противиться порыву, Кьелл заглянул в кибитку, сразу цепляясь за очертания укутанного Асбьорна. Слабый больной отингир лежал, окружённый чёрным омутом, лежал бессознательно и ждал, когда взрослые что-то обсудят и уже наконец решат его судьбу.       И когда входная дверь скрипнула, выпуская на улицу три фигуры, Кьелл не раздумывая кинулся в густую тьму.       — …Госпожа Скален, вы уверены? Я мог бы сопроводить вас, — этот голос, тихий, вкрадчивый, принадлежал отцу.       Кьелл подавил в себе желание в последний раз взглянуть на любимое лицо.       — В этом нет нужды, мой надёжный компаньон ожидает меня возле ваших ворот, — на этих словах Кьелл нервно сглотнул. Он никого не видел и не слышал. А его? — Так что возвращайся к своей семье, и… спасибо. Большое спасибо. Я распоряжусь, чтобы повозка вернулась обратно в целости и сохранности.       — Как вам будет угодно.       Кьелл точно знал, что отец поклонился, а затем спешно удалился в дом – дверь скрипнула и захлопнулась. А ему оставалось только затихнуть и понадеяться, что в повозку ещё долго не будут заглядывать. Брести пешком куда глаза глядят было бессмысленным занятием – тут рядом только столица да граница спорных территорий pавнин, где нескончаемые бои уже наверное навсегда покрыли землю въевшейся ржавчиной. Ему нужно было продвигаться в другую сторону. Подальше от столицы было безопаснее. Вот покинет Скален деревню, уедет за её пределы, а там уже Кьелл обязательно сбежит туда, где никакая напасть за ним не увяжется, где не будет людей, и их липкий страх, их жгучая ненависть больше никогда его не коснyтся.       Очень вовремя он вспомнил о страхе. Вспомнил и забился в самый дальний уголок тележки, стараясь не задеть спящего Асбьорна.  Кьелл спрятался в густой тьме, накинув на голову одно из лежащих на полу покрывал, побоявшись, что даже в ночи его рыжие волосы будут гореть, как пламя. И в тот момент, когда с осторожностями было покончено, он услышал, как ткань на повозке приподнимают, и увидел, что внутрь заглядывают.  Две фигуры запустили свои тени в повозку.       Лучик лунного света прорезал темень, но остановился возле его ног, не коснувшись ботинок.       Сердце заходило в груди, забилось вытащенной на берег рыбой. Задержав дыхание, Кьелл прислушался к шёпоту Скаллен – она говорила так тихо, так мало, словно сама с собой. Что-то было невозможно разобрать совсем, так что смысл доходил до него урывками.       — ...Мы должны сделать всё, чтобы он выжил, — пауза, невнятное бормотание и дальше уже понятное: — В нём заключается твоя свобода. И наше будущее. Поехали, бери поводья.       Высокий спутник ей не отвечал, но она продолжала к нему обращаться без капли возмущения.       Вскоре они отошли, а Кьелл смог оттаять только тогда, когда повозка тронулась, и он вместе с колёсами подскочил на яме, которую отец так и не засыпал после долгих нотаций матушки…       «Я же их больше никогда не увижу.»       Чувство страха окатило колодезной водой, и мысли затрещали в бесконечном противоречащем шёпоте. Галдели в голове о разном. О том, что ещё не поздно передумать, о том, что это последний шанс вернуться. А ещё о его бесполезности и правильности выбора.       Кьелл решился, сбежал.  И всё знакомое и привычное в момент превратилось в неизведанное и пугающее, а сам он стал неожиданно маленьким и беспомощным в огромном мире. Разве он сможет справиться?       Ладони ощупали дощечки под собой, зацепились за этот островок материальной безопасности, и Кьелл зажмурился. Сбежать-то сбежал, но что дальше, не подумал. Отшельничать? Всю оставшуюся жизнь ловить рыбу на берегу? Наверное, не так-то и плохо…       Когда очередная кочка качнула повозку, рядышком тихонько застонали. Кьелл сжался, стоило вспомнить, что он не один тут страдал. Его попутчик лежал рядом и тяжело, прерывисто дышал.       Кьелл помедлил. Тревога на мгновение заполнила все его мысли. Как бы не сделать только хуже своими действиями. И всё же он не смог удержать в себе порыв проверить измотанного ребёнка: тронул его потный горячий лоб, убрал прилипшие к бледному лицу волосинки.       Отингира умыли, но оставили одежду Кьелла, которая нелепо на нём болталась. Голову сокрыли капюшоном из простыни, её же и обмотали вокруг тела. Зря, ему же жарко…       В воспоминаниях пронеслись его братья и сёстры, тяжело болеющие в период чёрной лихорадки, и в одолевающих его бурлящих эмоциях Кьелл потянулся, чтобы немного ослабить путы.       — …Раз уж сейчас я твой сосед, малыш-правитель, буду тебя оберегать по возможности. Ты же не против? Только не серчай на мою удачу…       Голова Асбьорна на очередной кочке накренилась в его сторону, и Кьелл тихонечко переложил её на свои колени, мысленно браня друга Скален за такую неаккуратную езду.           Вместе с порывами ветра в повозку ворвался резкий солёный запах моря.       Мерное покачивание на ухабистой дороге закончилось, и Кьелл с трудом разлепил глаза. Он хотел уснуть неспокойным бдительным сном и быть готовым в любой момент зайчиком выскочить из повозки, а в итоге заспал, как убитый.       Он с нажимом протёр веки, похлопал себя по щекам и уже морально приготовился к прыткому прыжку. Главное, чтобы не успели схватить за шиворот, главное, чтобы просто отпустили…       — Госпожа Скален, простите мою грубость, это просто формальность, — заговорили за пределами повозки.       Кьелл поднял взгляд на фигуры, стоящие за тканью, и даже успел прикинуть по очертаниям, кто есть кто: Скален с её тяжёлыми косами стояла посерёдке, а по бокам от неё застыли высокий худой человек и, судя по шлему, солдат. Незнакомый голос  принадлежал последнему.       Плохо, слишком близко. Так не сбежать, велик был шанс повалиться вместе с человеком, которого придётся толкать. И тогда точно несдобровать. Но что оставалось, если в повозку заглянут!?       — Само собой, я всё понимаю, — мягко произнесла Скален.       Но эта натужная покорность не обманула Кьелла, он слышал в её голосе наставления безымянному кучеру. Если маленького отингира заметят, стражнику не жить. И хорошо, если не будет никаких лишних свидетелей. Но что, если будут? Что, если стражник не один? Её компаньон убьёт одного? Двоих? Всех до единого? Легко ли он испачкает руки свежей кровью?       Скален назвала его хорошим шпионом, а не убийцей, так что оставалось только надеяться, что клинком он орудует так же хорошо, как секретами.       А Кьеллу бы не лезть не в своё дело, затаиться и дождаться нужного для побега момента. Но он уже дал слово Асбьорну подсобить в его новой счастливой жизни. И пусть отингир этого не слышал, пусть клятву ни одна живая душа не смогла бы подтвердить, это было делом его чести, в которую мало кто верил. Последнее одолжение, которое Кьелл сделает для него. Самому рыжему несчастью уже нечего было терять.       Мысленно извинившись перед спящим Асбьорном, Кьелл  перелез через мальчика как раз в тот самый момент, когда ткань приподняли, и свет факела ударил в лицо.       Кьелл встретился взглядом со стражником почти бесстрашно, хоть и почувствовал, что не может сделать лишний вдох. Солдат тоже не спешил с ответными действиями, подсвечивая ярко-рыжие волосы чуть дрожащей рукой:       — Г-госпожа, это…       Синева во взгляде Скален холодной сталью пронзила до костей. Она удивилась, это было видно в приподнятых бровях, в приоткрытых губах, но умело взяла себя в руки:       — Мой маленький секрет, — смиренно опустив подбородок, Скаллен изобразила стыд, — я надеюсь на ваше понимание.       — Но он же рыжий…       — Мы нашли его в районе Двора Судьбины, перепачканного кровью. — Кьелл мысленно возмутился неправдоподобности рассказа: он был чист и почти свеж! Но Скален продолжила, прерывая его внутреннее недовольство: — На моих глазах он слизывал кровь от запястий и до кончиков пальцев. Пришлось пару раз окатить мальца колодезной водой, чтобы он пришёл в себя и не кусался, пока его скручивают. — Скаллен показательно махнула ладонью, и Кьелл понял намёк, сжимая руки в кулаки за спиной, чтобы сделать видимость, что он связан. — И не обманывайтесь тем, что он ребёнок, каждого рыжего направляет в своих действиях сам коварный змей. Хочу устроить показательную порку, чтобы восстановить мир и порядок, пока муж занят этим в столице.  Народу будет полезно знать, что те, кто стоит за восстанием, поборники ванов, будут найдены и наказаны со всей строгостью. Все до единого.       Стражник ещё раз оглядел Кьелла, и его растерянное до этого лицо скорчилось от омерзения.       — Мерзкое отродье, — он несдержанно сплюнул под ноги. — Слышал, у командира гарнизона рыжий отпрыск. Так что получается, его?       Кьелл занервничал. Если в итоге история вывернется так, что его семья вновь пострадает, он себе этого никогда не простит.       — …мои мысли совпали с вашими. Я даже решилась удостовериться в этом и лично посетила семью Торвальда, — хорошее обоснование, если кто-то видел Скален в ту ночь около их двора, — но нет. Их проклятое дитя находилось дома.       — Наплодилось! Двое на столицу! — негодование перебило раздражение, и стражник поклонился Скален. — Прошу меня простить, госпожа. Пожалуйста, проезжайте. Но… Можно ли узнать, где конкретно вы хотите свершить правосудие?       Успевшая развернуться Скален замерла, явно не рассчитывая на продолжение разговора. Не глядя на стражника, после недолгого молчания она ответила:       — В портовые города сейчас стекаются беженцы со всей страны, чтобы попытать счастье на переправу в другие страны. Я хочу это остановить, показав им, что всё под контролем. Успокоить каждого, кому нужно утешение.       — Очень мудро!       Тронутый охранник прекратил придерживать ткань, вновь вгоняя Кьелла во тьму, так что мальчишке осталось только догадываться, чем же всё закончится снаружи. Но одно он знал наверняка – его нахождение здесь стало выгодным для Скален, а значит, его не выпрут раньше времени.       Вскоре после пожелания стражником счастливого пути повозка тронулась. Ухабистая дорога снова затревожила желудок, и Кьелл, не отдавая себе отчёт, несколько раз звучно и глубоко вздохнул. А затем, осознав, что ведёт себя, как недовольный старик, осёкся. Не хватало ещё потревожить отингира.        Который за всё время так ни разу и не пришёл в себя. И что за болезнь его так подкосила?..       Когда в следующий раз повозка остановилась, Кьелл уже был готов ко всему, хоть строить из себя жертву и молить о пощаде, хоть гневаться и браниться последним словом.       Но заглянула вовнутрь только Скален, и её нездоровая бледность подсвечивалась розоватым отблеском первых солнечных лучей.       — Как тебя зовут? — спросила Скален ровным тоном, если и испытывая какое-то недомогание, то мастерски это скрывая.       — …Кьеллриг, — тихо отозвался он. — Мы приехали?       От такого смелого любопытства бровь Скален приподнялась. Она окинула взглядом пейзажи перед собой, за пределами видимости Кьелла, и её лицо приняло сочувственный вид.       — Кьеллриг, я благодарна тебе за помощь. Но твои родители не погладят меня по головке, если я не отправлю тебя обратно. Что за странная идея была прятаться тут?.. — она вздохнула. — Мальчишки… Вы всегда попадаете в какие-нибудь неприятности.       Не имея в запасе слов, которые могли бы подойти, Кьелл просто пожал плечами. Ничего не сказал, не начал оправдываться. Зачем, если эта женщина вряд ли хоть насколько приблизится к пониманию его нутра, его проблем? Лишь отметил мысленно, что она, в отличие от многих других, относится к нему… благосклонно.       Какое-то время Скален молча разглядывала макушку Кьелла, явно раздумывая, что же с ним делать. Испытывающе смотрела, что-то для себя прикидывая. Долго, неотрывно. А затем она отошла, не забыв с укором покачать головой, и Кьелл наконец-то смог увидеть, где они остановились.       Они прибыли в торговую столицу Дарледина, соседствующую с Гриллколом. Именно здешний порт, самый большой в стране, был центром заморской торговли, кипящим жизнью и товарами. Кьелл, ни разу не покидавший тесных объятий родного Гриллкола, не мог поверить своим глазам. Хоть он и жил в большом и процветающем городе, его тёмные камни и дубовые постройки не шли ни в какое сравнение с выбеленными кирпичами здешних башен и длинными шумными причалами, на которых без конца сновали моряки, перекрикиваясь друг с другом. Его мир, до этого заключённый привычным и старым, вдруг распахнулся, пополнившись такими красочными картинами, которые он ни в книгах не мог вычитать (не умел), ни на полотнах увидеть (не любопытствовал искусством).       В рядок на якорях стояли торговые корабли. Их чем-то смазывали, по ним суетливо ходили и приводили в достойный вид. Даже со спущенными парусами они выглядели впечатляюще, словно выжидающие чайки, которые вот-вот расправят крылья.       Обрамляли порт старые здания, которые кое-где покрылись лишайником и солёной пылью. Нос заполнила морская свежесть, запахи водорослей и печёной рыбы.       Это место производило впечатление города свободы, города с характером. Тут не чувствовались тягостные цепи, которые пережимали ему горло дома.       Но это было только первое впечатление, а оно, как правило, часто обманывало…       С раннего утра в городе кипела жизнь: одни жители проверяли сети и снасти на рыбацких лодках, а другие спешили разгрузить новоприбывшие корабли от закупоренных бочек и опечатанных ящиков.       Единственное, что напоминало о случившемся восстании – хмурые, разодетые в тяжёлые доспехи стражники. Их было чуть ли не больше, чем самих моряков.       Только это заставляло Кьелла понервничать.       Но еще до того, как он прекратил созерцать причал, к молчаливой и задумчивой Скален подбежала девушка со смуглой кожей и чёрными кудрями, которые весело подпрыгивали на её плечах.       Иностранка.       — А, синьора! — она поклонилась, и Кьелл невольно загляделся на её свободные штаны и ярко-красную куртку с открытым воротником и широкими рукавами с разноцветными нашивками. — Это от вас было письмо, верно? По описанию похожи!       «Не просто иностранка. Неужели… имперка?»       Но как человек из враждующей страны мог так легко разгуливать на их земле? Воспитание военного отзывалось в Кьелле большим негодованием, а детская натура, напротив, тряслась от любопытства.       Скален отвесила ей лёгкий вежливый поклон.       — Я рада, что вы так быстро приняли моё приглашение.       — Но-но, — девушка фыркнула, выставляя вперёд палец, — никто ещё ничего не принял, синьора. Мы просто не могли проигнорировать письмо da una nobildonna. Но оно действительно нас заинтересовало.       — Возможно, оно заинтересует вас больше, если я вдвое увеличу награду за скромную помощь? — голос Скален заколол льдинками, но она продолжала оставаться в меру вежливой и почтительной.       Тонкая бровь иностранки поползла к середине лба, когда Скален вытащила перевязанный мешочек.       Который Кьелл узнал. Это была вещь матери, куда она, скорее всего, запрятала все его трофеи с поля брани. Без разбора положила туда всё найденное, уж свою матушку он знал. И даже тот серебряный медальон с гравировкой ворона.       Единственное напоминание о родной семье, о себе настоящем, которое было у Асбьорна.       В горле засвербило. Как-то неправильно это было. Кьелл бы, например, не хотел лишаться чего-то настолько важного. Наверное, потому и не взял ничего с собой.       Имперка заглянула в мешочек, присвистнула довольно, а затем с прищуром кинула взгляд за спину Скален.       — Это он? — вопрос был адресован к Кьеллу, который тут же согнулся от чужого  внезапного внимания.       Ну вот, так задумался, что совершенно забыл об осторожности!       — Нет. Но мальчик тоже в повозке.       Взвесив в руках побрякушки, девушка хмыкнула:       — Хорошо, capitano согласен.       — Вы даже не обсудите с ним этот вопрос?       — Он сказал, чтобы я принимала решения.  Я приняла. Цена меня устроила. Il Vento Dorato будет ждать вас на борту, как дорогих гостей.       Мешочек повесили на пояс, как следует закрепили. Кьелл зацепился взглядом за него, с бурлящим внутренним гневом сжимая губы в тонкую нить.       Асбьорну же не вернут эту вещь, верно? Разве это честно? Разве это правильно? Неужто не желают они, когда тот окрепнет и взойдёт на трон, оставить ему что-то, что напоминало бы о своих корнях? Не хотят же они, чтобы он никогдашеньки не возвращался?       Кьелл открыл рот, чтобы возразить, чтобы вставить своё звонкое и колкое возмущение, но быстро его захлопнул, осознав, что не может вымолвить ни слова с этой глупой тряской. Да и разве эти взрослые будут слушать какого-то рыжего оборванца?       Невольно уши навострились, улавливая тихое сопение Асбьорна, и что-то внутри, наконец, лопнуло. Та самая струнка, соединяющая безрадостное прошлое и туманное будущее.       Пока Скален договаривалась с имперкой, Кьелл зря времени не терял. Одним прыжком он перемахнул  край телеги и, едва коснувшись подошвами земли, побежал. Побежал, куда глаза глядели, так быстро, как только мог.       И никто не кричал ему в спину. Никто не останавливал и не переживал за него.       Не было здесь матери, его сестёр и братьев, которые могли бы окликнуть и попытаться остановить. А Кьелл, как бы сильно этого ни хотел, и на самый громкий зов бы больше не повернулся.       И что же дальше?       Кьелл, конечно, не смог бы затеряться среди всех этих моряков и рабочих порта, пока не прикроет чем-то голову. Но если ему это удастся, и он сможет как-то проникнуть на корабль той иностранки, то никогда и ни за что не оставит амулет в её руках. Заберёт, сохранит и с гордостью отдаст Асбьорну, когда тот очнётся. Расскажет правду без утаек, и на правах старшего прикажет никогда не забывать, кто отингир такой и кем должен стать в будущем!       Самим конунгом, правителем этих земель.       «Как там она говорила, иль венто дорато? Ну, жди меня, как дорогого гостя!»