Вороний гул

      Закат окутывал причал нежными оттенками розового и оранжевого. Солнце, сближаясь с горизонтом, замешивало в морскую гладь свои цвета. Солёные волны подкрасились золотым, и теперь отблески на вспененных верхушках напоминали рассыпанные монетки.       Кьеллу удалось затеряться в предночной суматохе, запрятав волосы под повязанной на голове рубахой. Ему не нравилось оголяться. Он вообще считал своё тело некрасивым. Но искать какую-то выброшенную старую тряпку с непокрытой рыжей головой было всё равно что прятаться от охотников с нарисованной на спине мишенью. Пришлось исхитряться и свыкаться со своим немного комичным видом. Другое дело, что бездельники сразу же вычислялись в суетливой толпе, и поэтому приходилось имитировать бурную деятельность: без устали перебегать по причалу от начала к концу и таскать пустые ящики, найденные неподалёку.       Он поспрашивал пробегающих мимо мальчишек, – таких же рабочих на побегушках, какого он изображал, – где же находится Иль Венто Дорато. Мол, потерялся, а ведь должен был помочь перетаскивать бочки. Юнцы доверительно поделились своими знаниями с собратом, и Кьелл узнал, что корабль с заковыристым и сложным имперским названием действительно причалил прошлой ночью. Они даже указали на его местоположение, и Кьелл сразу же поспешил туда, не забыв сердечно поблагодарить ребят.       Когда он приблизился к гигантскому кораблю, его сердце неровно застучало в груди, а поджилки затряслись. Бортики с резными изображениями солнца, - символом империи, ‐ были так высоко, что казались совсем недостижимыми. Главная мачта был выше его дома, выше всех домов, какие он когда-либо видел. Выше замка? Выше… Голова закружилась, и он помотал ей в разные стороны, сгоняя наваждение. Наверное, так чудилось с непривычки.       Кьелл нервно обтёр бока, пытаясь зацепиться взглядом за место, на которое можно было бы взобраться, но весь корабль выглядел неприступной крепостью. Спущенный на причал трап был единственным входом на этого гиганта. А пройти через него незамеченным точно не получится – пара гогочущих дружков дежурили на палубе, всматриваясь в каждого мимо проходящего.       «Но на таких кораблях, кажется, бывают… боковые лестницы? Должны же ведь люди как-то со шлюпок взбираться наверх!»       — Посторонись, мелочь! — одновременно со звонким воскликом его грубо пихнули в бок, отчего Кьелл отшатнулся и еле удержал равновесие.       Он резво обернулся, чтобы ответить обидчику какой-то колкостью, язык Кьелла всегда был без костей, но увиденное слишком шокировало его, чтобы быстро придумать достойную фразу.       Двое крепких мужчин держали тяжёлый ящик, их оголённые потные тела блестели в лучах закатного солнца. А на крышке ящика, своенравно скрестив ноги, сидел… мальчишка! Ровесник Кьелла, точно не старше. Во лбу у него что-то ярко блестело, ослепляя зайчиком, но Кьелл так и не смог разобрать, что именно.       Поймав чужой взгляд на своём лице, смуглый мальчик показал язык, после залившись громким смехом.       — Сардоникс, не паясничай, — хмыкнул бородатый мужчина с очень странной татуировкой на всю спину.       Два скрещенных топора со свисающим посередине якорем. От вида чернил под кожей Кьелла всего передёрнуло.       «Татуировки похожи на порочные связи альв. Какая мерзость!» — возмутился он словами матери.       Но вместе с этим... Эти ровные, искусно сделанные линии завораживали его, притягивали внимание, будоражили воображение: что же ещё можно было нарисовать на коже несмываемыми красками, которые останутся до самой смерти?..       — Mi dispiace, — совсем не искренне произнёс тот, кого назвали Сардониксом, отвешивая шуточный поклон.       Троица унеслась на корабль-великан, и Кьелл с нескрываемой завистью проследил за ними взглядом. Экипаж загружал на борт товар, готовился к отплытию. Если такие грандиозные сборы происходили под вечер, значит, на рассвете они уже могли покинуть причал. У него оставалось совсем немного времени.       «Интересно, Асбьорна уже погрузили?»       Горизонт стал алым, сгущающим тьму вокруг четверти солнечного диска.       Как только солнце скроется за волнами, под ночным покровом Кьелл сможет действовать дальше. Не было нужды изводить себя думами о худшем, у него полно времени.       Чтобы не торчать на улице и не привлекать лишнего внимания своим интересом к имперскому кораблю, Кьелл решил спрятаться в прибрежном кабаке. Завсегдатаи этих мест не обратили никакого внимания на затесавшегося среди них ребёнка, они вообще мало на что обращали внимание кроме кружек в руках милой девушки-носильщицы, пели песни и веселились до упаду.       Так что Кьелл смог спокойно скоротать время, сидя на ближайшем к выходу стуле и разглядывая весёлых взрослых со смесью отвращения и толики непонимания.       Нет, они не были пьяны вусмерть, не дрались и не изрыгали съеденное на пол, вели себя вполне прилично и доброжелательно. Но они праздновали. Праздновали кровавую бойню в стенах дворца.       Кьеллу стало не по себе, когда на очередном тосте за нового конунга Ванладна все как один подняли свои кружки. Хорошо, что солнце как раз скрылось за горизонтом, и Кьелл смог без зазрения совести выбежать из питейной.       Вечерний бриз обласкал лицо, погладил горячие от возмущения щёки. Первым делом он вдохнул полной грудью пропитанный солью воздух, чтобы перебить жужжащие роем мысли. Как бы сильно ты ни ненавидел конунга – неправильно радоваться чужой смерти. Никто из них не был там и не видел то, что видели его глаза! И погибла не только конунгская семья. Столько было невинных жертв среди слуг, аристократов и солдат, просто исполняющих свой долг по защите Равнталенов.       Стоящий неподалёку стражник с прищуром начал его разглядывать, что-то заподозрив, и Кьеллу пришлось притвориться, что ему дурно. Изобразить это было не сложно, он чувствовал, как кружится голова, и был почти наверняка уверен, что щёки его бледны, а взгляд несчастен – воспоминания той ночи всё ещё отзывались в нём пронизывающим холодком. Но как только Кьелл приоткрыл рот и наклонился, солдат поспешил вперёд, не желая лицезреть ничего подобного.       Выдохнув с облегчением, Кьелл тише мышки поспешил к кораблю.       Огни на его палубе погасли, и лишь в каютах дрожало пламя свечей и светильников.  Кьелл прислушался к смешкам, доносящимся откуда-то из глубины корабля, и медленно уселся на промасленные доски причала.       Волны нежили пристань в объятиях, их мерные, ритмичные покачивания заглушали шум ночного города, успокаивали, расслабляли.       Кьелл смотрел в воду, словно в искажённое зеркало, словно на другого себя. И что же шило в одном месте так заиграло, что же он так внезапно наполнился глупыми идеями и решил примерить роль героя? Он ведь мог сейчас спокойно…       «Нет, не мог. «Спокойно» ничего не мог», — в ряби водной глади его лицо неестественно искривилось.       Тоска наполнила грудь, зацарапала внутренности, и стало так непомерно тяжело, как ещё никогда до этого. Он ведь всегда был одинок, но почему-то сейчас чувствовал себя намного более одиноким. Может, оттого, что одинок-то и не был? Разве не окружала его любящая семья? Разве не принимала она его любым, и хворым, и здоровым?       Ну, лишь отчасти. Под давлением людского общества им приходилось его скрывать, менять, подстраивать. И как же Кьелл это ненавидел.       Зубы скрипнули друг об дружку. Нет, его непомерное упрямство не даст ему раскиснуть. Пусть все вокруг смотрят на него со страхом и ненавистью, а он продолжит идти вперёд! И больше некому будет красить его волосы чёрной краской, больше никто не скажет ему не выходить из дома днём. Если нет родных, некого и пристыдить за его действия.       Кьелл поглядел вокруг и снял рубашку с головы, перевязывая её вокруг талии. Ярко-рыжие волосы разметались по плечам, сползли растрёпанными прядями на глаза.       Первое, что хотелось ему и лично ему – украсть украденное! Ну и пусть даже Асбьорн не поблагодарит его за это, пусть даже не вспомнит, пусть в омерзении скривит рот, (его же рыжий спас!), Кьелл всё равно вернёт ему амулет, чего бы ему это ни стоило. Ведь семья для Кьелла всегда была важнейшей опорой в жизни. Без неё и его-то не было б, закололи бы уже давно копьями, закидали бы камнями. Матушка, отец, братья и сёстры… Пусть они поминают Кьелла только добрым словом!       Вот и Асбьорну нужно было не забывать, кто его в муках рожал, кто покачивал на своих руках, когда он плакал, и кто прижимал к сердцу, когда смеялся.       Кьелл задержал дыхание и, преисполненный невероятной решимостью, нырнул в холодную морскую воду.       Непроглядная бездна потянула к нему свои цепкие руки, темнота окутала с ног до головы. Пузырьки защекотали затылок, обогнули шею и направились ввысь, давая понять, где же верх, а где низ. Не самая плохая подсказка в мире, где не видно ни дна, ни небесного светила. Пожар, разгоревшийся в груди, потух, и на его место пришло неожиданное умиротворение. Мысли стали чистыми, прозрачными, как сама вода. Кьелл отдался этим чувствам на мгновение, а когда лёгкие зажгло, поспешил вынырнуть.       Он плавал из рук вон плохо, и умел только так, несмело, по-собачьи, однако это не помешало ему всплыть и закачаться на волнах. Они, как добрые друзья, придерживали и несли его прямо по курсу. Но Кьелл не обманывался их дружелюбному настрою. Помнил, что эти волны опасны. Солёные, упругие... На них было легче плыть, чем на озёрных водах, но вместе с тем они, как живые, всё норовили утащить в глубь океана, поиграться с ним да оставить там на гибель.        До корабля со сложно произносимым названием Кьелл кое-как доплыл, а вот лестницу нашёл не сразу.       Силы начали стремительно покидать его, раздосадоннавого неудачей, когда взгляд наконец зацепился за скобы, по которым люди с лодок легко могли взобраться на борт.       К моменту, когда он уже успел наглотаться солёной воды, – это волны напоследок насмешливо ускорились, – ослабевшие руки нащупали хомут, прикреплённый к гладкому борту, и Кьелл подтянулся. Ветер обдул мокрую одежду, безжалостный холод, совсем недружелюбный, поселился внутри, в самом естестве, вытесняя любые остатки тепла и превращая кровь в жилах в замёрзшую реку.       Всё выше и выше. Пальцы цеплялись за лестницу, но Кьелл их не чувствовал, настолько они одеревенели. Остановился он только тогда, когда его рыжая макушка выглянула на палубу. Изношенные временем деревянные планки были дочиста выдраены и смазаны китовым жиром, так что даже при свете луны блестели, как новенькие.       Кьелл притих и сосредоточенно завертел головой в поисках посторонних. Никого не было видно. Звуки веселья исходили с носа корабля, видимо, там команда и праздновала свой «крупный улов», полученный за отингира. С облегчением Кьелл выдохнул, начиная медленно подниматься на борт.       В воздухе витал запах морского бриза, но от него становилось ещё мерзлее и неуютнее. Кьелл обнял себя за дрожащие плечи, направляясь к кормовой части, подальше от весёлых звуков музыки и песнопений. Там находился квартердек, – помост, на котором располагался штурвал и компасы, – а под ним должна была быть каюта капитана.       Не было совершенно никакого обоснования, что именно там он найдёт искомое, и всё же Кьелл твёрдо решил для себя, что лучшего места для хранения амулета просто не существовало.       А если не сможет ничего найти…       Он помотал рыжими прядями. Это проблемы будущего Кьелла. А проблемы стоило решать по мере их поступления!       На цыпочках Кьелл добрался до массивной деревянной двери. Её круглая ручка блестела от многолетних взаимодействий. Фонарь над головой призывно раскачивался в такт прибою, только усиливая мандраж от неровных, подрагивающих теней.       А если капитан в каюте? Что тогда?       Кьелл аккуратно заглянул в круглое окошко, внимательно вглядываясь в едва подсвеченную комнату. Отделанная тёплым деревом и украшенная резьбой, она вмещала в себя кровать с красными простынями, громоздкий стол для работы и многочисленные шкафы и комоды, до отказа забитые картами, книгами и разного рода мелочёвкой.       Никого живого в каюте не было. Но как долго это продлится? Нужно было поторапливаться.       Кьелл аккуратно повернул ручку и проскользнул внутрь комнаты.       Стало в момент тихо и темно, да так, что Кьелла опять заколотила дрожь. Его губы наверняка посинели, а по трясущимся рукам он мог напомнить глубокого старца.       Вода качала корабль, и корабль подпевал на это своим скрипом. Если бы не напряжение, царившее в этот момент, Кьелл даже мог назвать эти звуки уютными.       «Шкафы? Комод?... Нет, стол. Капитан точно спрятал всё самое ценное в него!»       Это была самая логичная мысль из всех, которые стремительным потоком мчались в его голове. Кьелл резво обогнул стол, начиная рыться в ящичках. Подзорная труба, компас, какие-то листы, исписанные непонятными закорючками. Кьелл не умел читать и на своём, родном, что уж говорить про ромреноркий.       Ни в одном из ящиков мешочка его матери не оказалось, и он перешёл на верх стола, бегло его просматривая. Взгляд задержался над большой и непонятной картой со множеством мелких названий. Кроме Дарледина и Империи он не знал мира, и особо им не интересовался, а тут вырисовывались ещё страны, обнесённые пунктирными линиями, и даже целые континенты, разделённые океаном... Эти просторы заставили что-то засвербеть глубоко внутри. Вот это вот пятно – его родной Дарледин. И каким маленьким он был на фоне всего остального мира! Свобода, о которой он так мечтал, начала казаться намного сложнее, намного ярче, чем он думал и воображал. Вот тут два, нет, три куска земли среди бескрайних вод. А есть ли ещё? И что за пределами вот этого бумажного края? Неужели, конец Земли? Пропасть в космос?       Он задумался совсем не вовремя, потеряв всякую осторожность. Шаги за пределами каюты приблизились, и дверь растворилась. Кьелл мигом нырнул под стол, но в спешке ударился затылком о рейку. С подступающим ужасом он услышал, как чернильная баночка сначала опрокидывается, а затем и катится со стола, с оглушительным звоном падая на доски.       А следом наступила густая и неподвижная тишина. Каждый вдох, каждый шорох звучал громко и отчётливо, разрезая её на куски. Сердце заколотилось в горле, а дыхание сбилось и стало панически неровным. Ему уже никак не удастся скрыться.       Тень вошедшего удлинилась, и он увидел, как она проглатывает лежащую баночку чернил. А затем из одной выскочила вторая, поменьше.       — Te l'avevo detto che è salito sul ponte!       — Non spaventarlo, aspetta.       Они затараторили на странном языке. Взрослый и детский голоса говорили друг с дружкой тихо, но так, словно и не заботились о постороннем на корабле. Совершенно без волнения.       Холод вновь стал невыносимым, высасывающим все силы. Его мокрое тело прошибло ознобом, и Кьелл сильнее сжался, пытаясь стать меньше, чем есть. Маленькой точкой, которую и не заметит никто.       Затем, после лёгкой перепалки, старший, мужчина (а по голосу это был явно ровесник его отца), прочистил горло и заговорил на дарлединском:       — Э, давай-ка так, вытряхиваешь карманы – и идёшь с миром. Обещаю, что на первый раз прощу тебя.       Кьелл стыдливо поджал губы. Деваться некуда, он в ловушке, в которую сам себя и загнал по глупости. Пристыженно вжав голову в плечи, Кьелл выполз из-под стола и поднял руки над головой.       Перед ним, поглаживая чёрную густую бороду, стоял плечистый мужчина, придирчиво осматривая его с ног до головы. Пуговицы на дорогом красном камзоле сверкали в слабом свете луны. Второй рукой он сжимал рукоять сабли. Из-за его спины выглядывал обритый ехидно улыбающийся мальчик. Тот самый забияка, который показал ему язык! И теперь Кьелл смог разглядеть его как следует: посерёдке лба сверкал драгоценный камень.       — Карманы, — повторил мужчина, вытягивая остриё шпаги в сторону груди Кьелла.       Кьелл вывернул карманы на штанах и нахмурился. Странно. За это недолгое «общение» его ещё ни разу не окрестили отродьем. Даже не удивились его волосам, не закричали про проклятие, не убежали в страхе. Или в ночи рыжих прядей было не видно?       — У меня ничего нет! — без вранья и лукавства воскликнул Кьелл.       — Не успел взять просто, — фыркнул мальчишка, но взрослый вытянул вторую руку, прерывая его недовольство.       — Хм. На столе много драгоценностей. Даже человек с паршивой реакцией успел бы выцепить что-то, чтобы обогатиться. В чём же дело? — глубокий голос бородатого мужчины имел едва слышный акцент, чем-то напоминающий урчание кота.       Сочетание любопытное. Если бы не холод, Кьелл даже мог бы усмехнуться.       Но на этом моменте руки Кьелла свело, и он с шипением поспешил прижать их к груди едва ли теплее окоченевших пальцев. Стон вырвался из горла – внутренности так сжались, что его затошнило.       — Я искал драгоценность, да. Н-но только одну, к-конкретную, — стуча зубами, промямлил Кьелл неровным голосом.       — Какая избирательность, — сабля медленно опустилась, перестала утыкаться в него острым концом.       Мужчина ловким движением снял с себя красный камзол, укутывая в него Кьелла.       — Капитан! — возмущённо воскликнул Сардоникс, но тот только беззлобно шикнул в его сторону.       — Так… тогда объясни мне, что же это за драгоценность, ради которой одной стоит рисковать жизнью? Я-то, уж прости, не помню, чтобы такая у меня где-то завалялась.       Камзол был согрет теплом мужчины. Пропитан его солёным и табачным запахом. Был увесистым, тяжёлым. И очень уютным. Если бы не ситуация, Кьелл бы точно завернулся в него до кончика носа и бесстыдно лёг прямо на капитанскую койку.       К одеревенелым конечностям вернулась чувствительность, и их неприятно закололо миллионом маленьких иголок.         Бессмысленно было врать и увёртываться от ответа, так что Кьелл решил быть честным.       Матушка вечно повторяла, что моряки бесчестны и мерзки, отец всегда твердил, что имперцы коварны и злы. Но ведь про него самого говорили вещи и похуже. И разве всё из этого было правдой?       Капитан вызывал доверие, и Кьелл решил всё рассказать. Всё, что посчитал нужным. Всё, от чего кошки скреблись на сердце, оставляя там незаживающие раны. О семье, об одиночестве. Разговорился, раскрылся. Впервые, да какому-то незнакомцу! Который просто не прогнал с криками, не проклял последними словами.       И чем больше Кьелл говорил про себя, просто желая быть понятым, тем быстрее слёзы наворачивались на глаза. Даже Сардоникс перестал потешаться, рассматривая его с какой-то странной, сочувственной тоской.       Как-то совершенно по-глупому завернул на самое личное, а потом осёкся, вспоминая, зачем же тут на самом деле. Вытер слёзы чужим рукавом и вернулся к делу.       — Вот как. И почему же ты думал, Кьелл, что украшение тут?       — Разве не все капитаны хранят всё самое важное в своих каютах? — вопросом на вопрос ответил он.       Капитан хмыкнул:       — Возможно. Про всех не скажу. Но пока что амулет ближе к тебе, чем ко мне, capire? — мужчина кивнул, и Кьелл, проследив за его взглядом, наткнулся на увесистый карман камзола.       Неужели, там?.. Прямо возле его, Кьелла, неровно бьющегося сердца.       Он смутился. Начинать ли подбирать слова благодарности? Начинать ли заранее восклицать и кланяться низ? Кьелл ведь даже не был уверен, что капитан разрешает порыться в карманах и взять украшение. Вдруг Кьелл неправильно его понял, вдруг окажется полным глупцом, если позволит себе вольность?       Нужно было повременить с этим и перевести тему:       — Как вы узнали, что я тут? Вы не удивились, когда меня увидели. Значит, знали?.. я был недостаточно тихий?       Капитан в искреннем изумлении приподнял бровь.       — По мокрым следам, парень! Ты так наследил на палубе, думаешь, тебя было сложно заметить?       Щёки залились пунцовым румянцем и зажглись. Но Кьелл привычно перешёл в наступление, как только запахло насмешливыми обвинениями:       — А-а дверь была открыта! И даже никакой охраны не было! Вам нужно больше думать о безопасности!       Смех разлился из мощной груди капитана, отскочил от стен. Он пригладил бороду и совершенно очаровательно согласно закивал.       — Ха-ха. Ты прав, ты прав. Но у меня зоркая охрана, он-то и обратил внимание на следы, — капитан потрепал ёжик волос Сардоникса, а затем за мгновение сделался серьёзным и собранным. — Значит, ты тут ради мальчишки.       Поборов дрожь, Кьелл постарался выпрямиться и бесстрашно заглянуть в глаза моряку:       — Да. Он должен знать и помнить, кто такой.       Капитан задумчиво поглядел сквозь Кьелла. Его ладонь легла на рыжую макушку, и Кьелл вздрогнул, как от удара. Никто, кроме матери, ещё не касался его волос. Обычно их сторонились, как открытого пламени.       — Ох, poverino. Ты заблуждаешься.       Кьелл искоса посмотрел на капитана, всё ещё смущённый лаской:       — Что вы имеете в виду?       По виду капитана было ясно – он размышляет над тем, что и как следует сказать. И Кьелл был уверен, что эти размышления ему не понравятся.       — …Ты же не глупый парень, наверное всё сам понимаешь. Мальчика отправляют не чтобы на время скрыть. Боюсь, я не смогу позволить отдать ему амулет.       Глаза Кьелла расширились:       — Что вы имеете в виду? — как болванчик повторил он свой вопрос, и его голос надломился.       Он знал, что услышит, и всё равно не желал находить подтверждение своим мыслям.  Кьелл не был совсем уж глупцом. И правда, сам до всего догадался. Но теплящаяся надежда на справедливый дивный мир не давала успокоиться. Ас должен помнить!        Позади капитана зашевелился Сардоникс, нервно скрещивая руки на груди. Он первым и решился выговориться:       — Ты что, совсем глупый? Его дядя хочет видеть его мёртвым, как и всю императорскую семью. Отдав ему этот амулет, ты просто подтолкнёшь его к смерти. Он должен забыть своё прошлое, чтобы не навлечь беду. Если кто-то найдёт в нём подтверждение его крови, за кругленькую сумму просто сдаст властям на убой.       Слова ударились о глухую стену из недоверия, разбились обо все представления о добре и зле. Кьелл почувствовал, что в нём закипает злоба. Его убеждения слишком конфликтовали с тем, что он услышал. Семья, память о ней, всё это было таким важным, таким нужным для него самого, что другое мнение просто не вязалось в его голове:       — Я… я не понимаю, что ты говоришь.       — Вроде я использую дарлединский! — съязвил мальчишка. — Ваш новый император, или как его у вас кличут, убил предшественника. Но благодаря своей жёнушке не смог добить наследника, capire? Что из этого выходит? Сложишь два и два?       — Ну хватит, хватит, Сардоникс, — капитан зыркнул на него неодобрительно, а потом вновь сочувственно обратился к Кьеллу. — Понимаешь, мир… он такой. Сложный. И несправедливый. Не бывает всё так легко, как хотелось бы. Ты хочешь поступить по совести, но окажешь только медвежью услугу. Иногда нам всем нужно поступиться принципами ради лучшего, верно? Уйми гордость, сынок.       Его щёку вытерли большим пальцем, размазывая солёные капли, обжигающие кожу.       Мир, как карточный домик, начал разрушаться, и Кьелл не мог это остановить, хоть сколько бы ни протягивал руки.       — Знаешь что, забери-ка побрякушку себе, — предложил капитан, но вместо видимой радости Кьелл удручённо уставился в пол.       — Но зачем она мне просто так?..       Капитан хмыкнул, схватил плечи Кьелла, обтянутые его камзолом, и потёр. И тёр до тех самых пор, пока мурашки не защекотали затылок, а тепло не пронеслось новыми волнами по телу. Кьелл расслабился, потерял всякую осторожность, когда ловкие пальцы капитана забрались в карман камзола, выуживая матушкин мешочек.       — Хах. Будет тебе памятью. Трофеем и уроком на будущее. А там как знать, где и как оно тебе всё пригодится. Собирай сокровищницу души смолоду, мой тебе совет. И я не только про золото и серебро. Ну, что? Побежишь домой?       В его ладонь заботливо уложили медальон, окружив цепочкой. Покрытая тонкой узорной гравировкой поверхность отполированно блестела, и Кьелл невольно задержал на ней свой взгляд.       Отдать обратно? Или забрать себе? Что же выбрать? Зачем ему амулет? Он не хранил воспоминания его семьи, не служил напоминанием о том, кем он был. Это была чужая вещь, чужая частичка жизни. Важный, нужный кусочек не его мозаики.       Неужели Асбьорн никогда не обретёт её? Неужели так и будет жить в обмане до самой смерти? А узурпатор на троне будет процветать, безбедствуя? И никто не сможет его остановить, никто не прольёт правду на его бесчинства?       «Я могу», — вбилось в голову стальным гвоздём.       Может. Он может. Или не совсем…       Нет, пожалуй, свергнуть кого-то Кьелл точно не сможет. Но стать тем, кто сохранит эту правду, кто, вполне возможно, в будущем откроет её бедному потерянному мальчику? Это уже звучало более реалистично.       Наивность мыслей объяснялась возрастом, но Кьелл рьяно в это верил, упрямо задирая трясущийся подбородок.       — Сохраню, я всё сохраню! — но вся пылкость так же быстро угасла, как и зажглась. Он потупился, стихнув. Какое-то время он молчал, пока с болью на сердце не прошептал: — …Я не вернусь домой.       Капитан не казался удивлённым или расстроенным, он заинтересованно подался вперёд, будто только и ожидал этих слов:       — И почему же?       Странно. Ничего не зная про этого человека, ни истории, ни мотивации, Кьелл уже готов был раскрыть душонку нараспашку, не оставив ни кусочка сокрытого. И он рассказал, доверил больше, чем минутой ранее. Без прикрас про то, что больше не хочет быть обузой семье, про то, что ему надоело, что из-за него страдают самые близкие.       Капитан не перебивал, только гладил бороду, иногда кидая косые взгляды за спину, на лицо Сардоникса.       — И что же ты планируешь, Кьелл? Жить отшельником в лесу?       — Если придётся и если не будет выбора, — насупился Кьелл, почувствовав укол от такого прямого вопроса.       Ведь опять же знал, что сам не справится. Знал, и ничего с этим знанием не делал.       — Какой смелый мальчик, — оскал обнажил золотые клыки и заставил Кьелла притихнуть. У капитана были симметрично вставленные зубы. Совпадение ли, или какая-то заморская мода была этому виной? — А что, Сардоникс, вышел бы из такого юнга?       Слово, смысл которого Кьелл понимал лишь отчасти. Работник на корабле, какой-то малый чин. Наверняка профессия такая же неблагодарная, как быть на побегушках у стражников. Но Кьеллу в жизни не светило ни подносить кувшин с водой, ни заниматься уборкой, ни даже закапывать мертвяков. Так что даже теоретические размышления о нём, как о каком-то работнике, вызывали лёгкий мандраж и заставляли задержать дыхание.       Позади капитана мальчишка наклонил голову, изображая активное размышление.       — Не знаю, capitano, слишком он хиленький какой-то.       — Ну, ты был таким же, пока не окреп после снятия пут.       Сардоникс важно сложил руки на боках и вышагал вперёд – его матросские сапоги с широким верхом казались слишком велики для таких миниатюрных ног.       — Эй, я готовлюсь стать navigatori, — зачем-то выпалил он хвастливо, — роль юнги мне теперь не подходит. Капитану нужен помощник.       Слова забили горло, образовали тугую пробку. Благодарности, непонимание, злость и радость, всё слилось в мешанину, которая просто не находила выхода! Кьелл так удивился, что полностью обомлел и не знал, с чего начать. Как можно было вот так взять и поверить в такую удачу? Нет, тут точно должен был быть какой-то подвох. Может, эти двое уже спят и видят, как бы продать его в рабство? В империи рабство было разрешено…       — Зачем вам рыжий? — прямо спросил Кьелл, возможно даже немного грубее, чем был должен.       И этот вопрос заставил двоих прыснуть от смеха. Словно был глупым. Словно не имел веса.       — Не разбрасывайся вашими глупыми суевериями на моём судне. Нам нужен человек на борту, так причём тут твои волосы? — фыркнул капитан.       — Но… — от подобного перехватило дух.       Кьелл просто не знал, что так можно.  Отлитое в основании не просто веры, а самой его жизни, для кого-то было пустяковым звуком. Невероятно. Невозможно…       — Тебе некуда идти, а мне нужен один молодой юнга на корабль. Сплошные плюсы для всех. Ну так что, согласен попробовать себя в морском деле?       Кьелл сжал края красного камзола и посильнее укутался в него. Не верил, что это происходит, не знал, как реагировать на такую внезапно свалившуюся доброту. Всю жизнь ища подвох, он не мог не искать его и тут, выдумывая тысячи различных причин, для чего его могут использовать.       Урчащий желудок не только прервал ход мыслей, но и разбавил напряжённое молчание.       Капитан встал с присядки, выпрямился и положил ладонь на плечо Кьелла:       — Идём, поешь мяса. Мы сегодня последний раз им пируем перед отправкой.       Несмело, но с большим рвением Кьелл засеменил следом, иногда поглядывая на Сардоникса.       — Не очень люблю мясо, — признался он, а затем, подумав, добавил: — Я думал, моряки любят рыбу. — Когда капитан недовольно скривился, Кьелл пристыженно продолжил мысль, — …я люблю рыбу.       — Это пока. Если море тебя затянет, совсем скоро перестанешь, — с беззлобным смешком его похлопали по спине, а затем обратились к Сардониксу на имперском языке.       Выслушав, Сардоникс кивнул и помахал Кьеллу, подзывая за собой.       — Идём, тебя нужно переодеть.       Так трясущийся то ли от холода, то ли от пережитого за день, Кьелл оказался в общем трюме, окружённый узкими кроватями в два яруса и сундуками. Его, как куклу, за руку потянули к самой дальней койке и оставили. И пока Сардоникс сосредоточенно копался в сундуке, время от времени цокая языком, уставший Кьелл присел на кровать. Стоило юнге это заметить, он разразился настоящим шквалом непонятной ругани:       — Встань, встань! Fesso! Coglione! Ты же мокрый! Хочешь, чтобы и я на мокром спал?       — Да встал я, встал! — Кьелл резво вскочил, хмуря брови. — Чего так кричишь, высохнет всё. И вообще, я сел на камзол. Ничего и не промокло.       Только убедившись, что это действительно так, Сардоникс с облегчением вздохнул, швыряя в сторону Кьелла штаны и рубашку. Тот без труда их поймал, прижав к груди.       — У нас с тобой похожее телосложение, так что тебе должно подойти.       — …Ага, спасибо.       Они замолчали. Только треск раскачивающегося на волнах корабля и лязг болтающихся светильников наполняли комнату. И как спать, когда всё вокруг в постоянном движении, и ни минуты тишины?..       Кьелл не часто общался со сверстниками и совершенно не хотел терять даже эту слабую ниточку, связавшую их вместе.  Он хотел продолжить диалог, не чувствуя в агрессии Сардоникса искренней враждебности. Только такое же ответное любопытство, замаскированное в показное недовольство.       — А что… что ты сказал? — дабы не переодеваться в грузном молчании, решил спросить Кьелл. — Вот это твоё «фессо» что значит?       Сардоникс вытянулся, и в полутьме Кьелл различил, как краснеют его щёки. А после лицо озарила ослепительная улыбка, и он понизил голос:       — Это я ругаюсь так. Пока никого рядом нет. На корабле взрослые дают мне подзатыльник, если услышат, почему-то не любят, когда дети ругаются. Но, знаешь, это странно. Они все ругаются, а некоторые живут не многим дольше моего. Всё этот волшебный порожек. Р-раз, — Сардоникс махнул, —  и в один прекрасный день тебе уже всё можно. Поскорее бы уже его перейти.       Кьелл поправил рубашку (она села на него как влитая) и задумчиво уставился себе под ноги.       — Зачем же так спешить вырасти?       — Это же здорово! Свобода! — Сардоникс с чувством раскинул руки и звонко шлёпнул себя по коленке. — Неужели не понимаешь? Во всём! В словах, в поведении, в… Ну, во всём. Chi abbraccia la libertà, solca i mari senza paura. «Те, кто обнимает свободу, плавают по морям без страха». Так капитан говорит. Хочу попробовать всю еду этого мира, каждый сладкий и горький напиток. Попытать счастье в шторм, посражаться на шпагах, выучить похабный стишок, влюбиться в прекрасную синьору… всё хочу. И что бы я ни придумал, я это смогу, —  в карих, не по годам глубоких и осознанных глазах разлилась нежность.       Кьелл задумчиво уставился на драгоценный камушек собеседника. Он был намертво вдавлен в лоб, словно продолжение кости.       — А это что такое?       — Напоминание о прошлой жизни, — Сардоникс пожал плечами, продолжая тягуче, будто с большой неохотой. — Клеймо ставят всем рабам с рождения. Не спрашивай как, я не знаю, не запомнил, хах. Но его не вынуть оттуда. Я… пытался, это адски больно, — он опустился рядом с Кьеллом, и кровать протестующе скрипнула под весом двух мальчишек. —  Капитан купил меня. И освободил. До этого я жил у хозяина и… — его лицо стало мрачнее самой чёрной тучи. — Он был плохим человеком. Заставлял делать многое. Трогал там, где не нравится. Совсем маленького и беззащитного, понимаешь? Духу хватило, совести ведь не было. Но сейчас всё кончено. Это было в прошлой жизни, — Сардоникс поднял взгляд на Кьелла.       И Кьелл посчитал своим долгом помочь. Хоть как-то перебить услышанное, перевести тему в другое русло.       Жил у хозяина, был рабом, а ведь даже рыжим не являлся… Неправильно было бы испытывать облегчение, что кому-то в жизни тоже плохо, пожалуй, даже хуже, чем ему. Кьелл старался не радоваться. И всё же, разделить эту боль он мог, поговорить по душам, даже злободневно пошутить. Побыть рядом во время самых горьких воспоминаний и пообещать встретить его хозяина и настучать по голове.       Но сейчас – другое. Сейчас их отношения ещё не были крепки и доверительны.       — В какой город мы поплывём, куда отвезём Асбьорна?       — Мы – никуда. Это делает помощница капитана, Орис, на отдельно нанятом корабле. Ничего не должно указывать на нас, если что-то вскроется, так что чем больше подельников, тем безопаснее.       И опять молчание. Такое густое, что протяни Кьелл руку, оторвал бы от него кусок. В голове промелькнула мысль, маленькая и очень вредная, и он вдруг хмыкнул, с ехидством спрашивая:       — …То есть ругаться тебе нельзя, да?       Глаза Сардоникса расширились в замешательстве. Бедный юнга и не думал, что Кьелл вернётся к этой теме.       — Нет.       — И что тебе за это будет?       — Ну… Заставят драить палубу, наверное. Эй!       Кьелл показал ему язык, возвращая утреннее оскорбление, а затем развернулся к выходу.       — Нет, не говори никому! Кьелл!       Со смехом Кьелл выбежал из трюма, а следом за ним и Сардоникс, пытаясь догнать. Под удивлённые взгляды команды корабля они бежали наперегонки, утягивая друг дружку за одёжки.       А когда повалились на палубу, даже забыли, с чего это всё началось.       Тогда Кьелл узнал, что на самом деле очень боится щекотки. И готов вымаливать прощение в обмен на обещание держать рот на замке, лишь бы это прекратилось.       Это был способ завести друга, который оба знали и принимали. Они не могли это сделать, как другие, нормальные дети, и им оставалось идти к этому через терни проб, ссор и ошибок, чтобы затем однажды остановиться, оглянуться и понять, как много они друг для дружки значили.